Вернутся к фанфику
II. Personal space. Mutuality.
28 июня 2025, 16:53 Юнги трясет. Он проверяет, что замок в уборной действительно закрыт, и садится прямо на пол, подтягивая колени к себе и обвивая их руками. Даже холодный кафель не способен помочь ему остыть — огонь внутри чересчур буйный, неуёмный. Юнги прокручивает каждую драгоценную секунду наедине с Чонгуком в голове, и мурашки снова рассыпаются по коже. Так страстно он хотел этой близости, так тяжело было от неё сбежать! Мысленно он всё ещё там, в этих желанных объятиях, с дыханием Чонгука на своих губах и с бешено бьющимся сердцем.
В фантазиях позволить другому мужчине себя поцеловать куда проще, чем оказывается на самом деле. Когда он ощутил в опасной близости от себя, что Чонгук возбужден, когда понял, что и сам слишком очевиден, это выбило землю из-под ног, лишило даже шанса на благоразумие. Чёрт, если бы Чонгук не медлил, если бы не спрашивал, если бы просто взял своё… С другой стороны, Юнги ценит это уважение, ценит, что ему дали выбор. Слишком Чонгук чуток, чтобы не убедиться в том, что его хотят и головой тоже.
И это его «теперь уж я ни за что Вас не отпущу» — убийственное. К такому просто нельзя быть готовым. Их встреча ломает до основания всё, что Юнги так долго строил. Иллюзия дружбы исчезает вместе с расстоянием меж их лицами.
Несмотря на тяжесть набитой мыслями и переживаниями головы, Мину всё же удаётся встать на ноги. Он опирается ладонями на раковину, смотря на себя, взъерошенного и абсолютно потерянного. Косметика чуть смазана, и рвения поправлять что-то нет. Он открывает ближайший шкафчик, чтобы достать средство, и умывается, стирает с себя маску, в которой уже нет нужды. Нет смысла.
Шрам не яркий, но выделяющийся, его, конечно, невозможно упустить. Единственное место на его теле, которого, не считая врачей, касался исключительно Чонгук. Юнги понимает: это не просто рана, не просто разрезанная кожа. Нет. Это брешь в его защите, через которую всё это время медленно, но верно пробивается непрошенная любовь. Тогда, в августе, он, обнимая Чонгука, позволив им соприкоснуться, уже всё сломал. От этой тяги не скрыться, её не закопать, не убить. Она слишком сильна, и уж не Мин Юнги с ней тягаться.
Как тепло было рядом с ним!.. Как сладко манил его запах, как кожа горела, как душа трепетала… Юнги прикладывает руку к груди. Работает ли сердце, выдержало ли оно нагрузку, к которой было абсолютно не подготовлено? К сожалению, да. А так хотелось бы прекратить эти муки!
Снова он умывается ледяной водой, а потом, столкнувшись взглядом со своим отражением, неожиданно видит напротив себя человека столь измученного, столь истонченного внутренними терзаниями, что становится действительно страшно. Вот так выглядит непринятие? Такие глаза у того, кто бежит от самого себя?
Не оправдаться. Не спрятаться за иллюзорной ширмой фантазии. Близость Чонгука была реальностью, и никого Юнги не хотел, как этого мужчину. Нет, не мужчину, а парнишку, который годится ему в сыновья. В таком контексте же звучит хуже, и именно это должно быть в голове Мин Юнги, чтобы хоть немного останавливать от опрометчивых действий.
Возвращение в гостиную, полную знакомых, мучительно. Юнги, однако, собирается, вскидывает голову, не заботясь о том, что подставляет под изучающие взгляды свой шрам. Никто из здесь присутствующих всё равно не знает его настоящего — так пусть хоть полюбуются ничем не прикрытой реальной внешностью. Это откровение он позволить может.
Подошедший Чимин вальяжно берёт его под руку, уводя поближе к своей матери, и Юнги на пару десятков минут делает вид, что ему действительно не хочется всюду искать глазами Чон Чонгука. Он пытается не оборачиваться, не вертит головой, да и вообще почётно вручает свой взгляд потрясающе украшенной огромной ели. Зал кажется ему незнакомым. Всё такое понятное и близкое, но одновременно и другое, странно-далёкое. Или он сам, наконец, замечает в себе глубоко спрятанное? Сам для себя является незнакомцем?
Чонгук, охлаждённый улицей, заходит в комнату и видит его сразу же, не тратя ни секунды на поиски. Юнги оборачивается, ощущая его присутствие, и их взгляды, как и тела полчаса назад, сплетаются, не желая разъединяться. Чонгук медленно приближается к компании, вклинивается в лёгкий разговор, а сам с ума сходит от того, что Юнги стоит всего в полуметре, что тоже его глазами пожирает.
Спустя время, пока довольные приёмом гости тихо начинают разъезжаться, Чонгук ищет любые поводы, чтобы остаться в этих стенах как можно дольше. Он даже принимается помогать двум нанятым горничным прибирать остатки фуршета, но Соён уводит его из зала за руку. Они садятся в тихой столовой, где за десертом уже успевают собраться самые близкие и самые стойкие.
— А Чимин? — Гук не находит среди них лучшего друга.
— Он ушёл спать. Вернее, я его отправила. Слишком много выпил.
— Да, ему ещё час назад можно было остановиться, — соглашается Чонгук, садясь рядом с сонным Чон Хосоком и пытаясь внять существующей атмосфере.
— Так а я о чём? — слышится недовольный возглас Сокджина с другого конца стола. — Всё, назначаем дату!
— Прекрати, — отмахивается Юнги, и его голос заставляет Чонгука прислушаться к обсуждению. — Ты, конечно, мой друг, но этого я слышать сейчас не хочу.
— И правда, — тихо присоединяется Хёрин. — Не надо.
— В смысле не надо? — явно пьяный Ким Сокджин идёт в атаку. — Вы столько лет вместе, и не женаты? Я хочу погулять на свадьбе!
— Джин, — Намджун осторожно накрывает его руку своей, — давай действительно сменим тему.
— А кто им ещё скажет, что это детский сад? — искренне возмущается, словно бы ему нанесли личное и весьма едкое оскорбление.
— Джин, — Хосок, кажется, теряет налёт сна. Его голос звучит твёрдо. — Спокойной ночи.
Он встаёт со своего места и, вооруженный помощью поджавшего губы Намджуна, действительно уводит Джина из столовой. Чонгук не уточняет, куда именно, да и надобности нет. Здесь столько комнат, что в целом никому можно было бы и не уезжать. Он смотрит на покрасневшую Хёрин, видит, как ей неловко, что Ким Сокджин сегодня стал голосом её сердца. Юнги не выглядит недовольным или рассерженным, скорее просто измотанным и чуть грустным. Соён неспешно поглаживает свой живот и наблюдает за отцом, словно бы ждёт от него комментариев на эту тему, но, очевидно, зря.
Юнги ловко находит возможность обсудить какую-то нелепицу, а вернувшиеся друзья поддерживают его настроение, не давая ни Хёрин, ни Соён услышать больную правду. Обе женщины понимают: безнадёжно. Сердце у Соён болит, она, счастливая, искренне желает счастья и остальным, однако не каждое желание имеет возможность стать реальностью.
Чонгук любуется тем, как нагло Юнги игнорирует его присутствие. Есть нечто особенно прекрасное в том, чтобы чувствовать: даже твой мимолетный взгляд имеет над другим человеком непомерную власть. Следя за каждым его жестом, Чонгук глубже погружается в свою тягу, сильнее хочет быть ближе, будто бы меж ними распростерся не воздух, а чертовски мощное магнитное поле, и они, такие разные, стремятся слиться воедино.
Мин Юнги — вовсе не такой холодный и недосягаемый, как казалось изначально, и если раньше Чонгука сводила с ума недоступность, сейчас его манит скрытое за видимым льдом желание, то, что ему неожиданно открылось, то, которого он в упор не замечал, царапаясь о колючки и постоянно слыша между строк лживое «ты не для меня».
Хёрин целует Юнги в щёку и тихо уходит наверх, в их спальню. Наверняка она какое-то время напрасно будет ждать его, раскинувшись на мягком постельном белье. Чонгук хмыкает, а потом несколько долгих секунд наблюдает за тем, как, не мигая, изящную фигурку на устрашающе тонких шпильках провожает неотрывным взглядом Чон Хосок. Гук не хочет понимать лишнего, но жизнь сегодня не даёт ему возможности на передышку.
Юнги решает для себя: они поговорят прямо сейчас, пока ещё свежи эмоции, пока у Чонгука нет возможности обдумать слишком многое и слишком многое вспомнить, сопоставить. Даже потенциально оголить перед ним свою душу кажется невозможным. У Юнги просто нет прав на него. Да, его совесть вовсе не сверкает кристальной чистотой, но он ощущает себя обузой для столь молодого человека блять, мужчины. Чем чаще говоришь это хотя бы мысленно, тем менее противно становится от своей сущности.
В один момент меж ними остаётся лишь Соён. Остальные, измученные долгим бодрствованием и выпитым алкоголем, всё же не справляются с дремотой, разбредаясь по выделенным местам.
— Гук, если хочешь, можешь занять комнату рядом с нашей, — Соён делает шаг в сторону коридора, к лестнице.
— Милая, я сам его провожу, — вклинивается Юнги, всё ещё не одаряя его даже коротким взглядом. — Нам ещё курить.
— А, точно, — Соён закатывает глаза. — Забываю, что вы у меня оба зависимые.
— Как чётко сказано, — хмыкает Чонгук, убирая руки в карманы штанов. Юнги ловит его интонацию и, наконец, смотрит в упор впервые, как они оказались в стенах столовой.
— Спокойной ночи, — Соён не замечает витающего напряжения и осторожно поднимается наверх, крепко сжимая руками перила. Эта чёртова лестница её когда-нибудь доконает! Мало того, что неудобная, так ещё и эта прореха, которую всегда нужно обходить…
— Спокойной ночи, — почти в унисон произносят мужчины, оставаясь наедине друг с другом и с одолевающей их обоих жаждой.
— Вы и правда хотите курить, господин Мин? — Чонгук вскидывает голову, медленно сокращая расстояние меж их напряженными телами.
— Ты же знаешь, что нет, — Юнги сглатывает, смотря на него снизу вверх, чувствуя, как внутренности сжимаются, как всё клокочет от близости.
— Тогда чего Вы хотите? — он не собирается медлить, пока есть шанс, а потому делает ещё шаг, чертовски опасный. Их разъединяет двадцать сантиметров. Ну, или две тонкие сигареты, так любимые Мином.
— Поговорить с тобой.
— Только лишь? — поднимает одну руку вверх, почти касается кончиками пальцев чужого лица, однако в последний момент Юнги уворачивается, отходит чуть правее. Он и сам не прочь упасть в чужие объятия, но на сегодняшний вечер впечатлений и без того безумно много. Юнги боится не выдержать.
— Чонгук, соблюдай, пожалуйста, дистанцию. Я устал напоминать тебе об этом каждый раз.
— Проксемика, да-да, — Чонгук мотает головой из стороны в сторону. — Вот только какой в ней толк, если мы оба давно все законы нарушили?
— До нарушения всех не дойдёт, уж об этом я позабочусь.
Чонгук поджимает губы. Мин Юнги невдомек, что парнишка ещё в первую их встречу решил, что на жестокую проксемику ему плевать с высокой башни. Гук смотрит в эти глаза, полные противоречий, и понимает, что зрачки Юнги слишком черны. Радужки не видно, она словно стерлась, уступая пространство тёмному, запретному желанию.
— Есть то, что Вам не подвластно, господин Мин, — Чонгук настойчиво подходит ближе, его не пугает, что Юнги в любой момент может снова отступить. — И, оказывается, Ваше собственное сердце в этом списке. Я не замечал, потому что думал, что это невозможно, любое действие списывал на дружбу, на отеческую заботу, но, — костяшками пальцев тихо ведёт по щеке Юнги, — больше иллюзий нет.
— Хотел бы я быть таким же уверенным, — шепчет Юнги, смотря ему в глаза, видя в них своё отражение. Утопая. — Хотел бы принимать и понимать.
— Господин Мин, — Чонгук наклоняется, чтобы быть с ним на одном уровне, — я умею ждать.
Юнги протягивает вперёд свои руки, и они ловко находят себе удобное место на крепкой шее Чонгука. Близость кажется правильной, нужной, и в душе почему-то несоизмеримая ни с чем легкость, такая, от которой хочется взлететь, наплевав на гравитацию. Юнги глазами изучает его лицо, напряженное, каждый сантиметр этой идеальной кожи кажется ему знакомым, выученным, словно он смотрел на неё под микроскопом годами. Глубокие морщины пока обходят Гука стороной, обозначены лишь тонкие линии от вечных улыбок.
Впервые за всё время Юнги не думает, что не подходит ему внешне, не ставит их в один ряд, ища в себе нескончаемые изъяны. Тот факт, что Чонгук смотрит на него с любовью, сбавляет ему если не двадцать, то десять лет точно. И седина не кажется пугающей, и кожа ещё полна жизни, и сердце, оказывается, вовсе не забыло, что умеет биться так быстро. Гук, прижимая его к себе, обнимая крепко и отчаянно, не знает, что творится в чужой голове. Он просто хочет чувствовать это тепло вечно… Заберите всё, оставьте лишь господина Мина, дарящего ему своё расположение!
— Это какое-то безумие, — шепчет Юнги ему почти в губы.
— Да, — Чонгук и не думает спорить.
— Я не знаю, что с этим делать. Правда. Хотел просто поговорить, — Юнги усмехается, — но нас всё равно примагнитило.
— Если будет удобнее, мы можем разойтись.
— Не можем, — Юнги своим носом слегка проводит по его, и улыбка на лицах обоих стоит куда дороже убранства всего особняка.
Кажется, разговоры сегодня лишние. Тела, дыхание и взгляды говорят куда больше, чем способны передать обычные слова, пусть даже самые красивые и высокопарные. Юнги в моменте думает, что его душа сейчас не просто невесома и легка. Она жива, а это состояние нельзя никому объяснить. В нём нужно тонуть, и тонуть с головой, не сопротивляясь и не пытаясь поймать спасательный круг.
Чонгука начинает потряхивать. Семь мучительных месяцев он мечтает о взаимности, но, получив пробник положительного ответа, теряется. Что он может предложить Мин Юнги? Что тот сам от него ждёт? О чём думает, чего именно боится сейчас больше?
— И всё же поговорить нам нужно, — Чонгук и не предполагает, что в итоге инициирует разъединение их тел сам.
Он отходит, выпускает самого желанного и драгоценного человека из своих объятий, и сразу становится не по себе. С ним рядом, конечно, спокойнее. Юнги облизывает пересохшие губы. Он до конца не верит, что вместо жёсткого «нет» в этой комнате звучит лишь молчаливое согласие. Еще пару часов назад, там, на террасе, Юнги готов был ударить Чонгука, оттолкнуть его самым жестоким способом, послать куда подальше, но в итоге не может противиться раздирающим сердце чувствам. И правда, не всё в этом мире нам подвластно.
Гук смотрит на часы подмечает: уже наступает двадцать третье. Может, это их день, их число? Двадцать три года ему было, когда они впервые встретились, Мин Юнги живёт на двадцать третьем этаже, двадцать третьего августа они впервые друг друга касаются, а двадцать третьего декабря, сегодня, Чонгук узнаёт, что его чувства вовсе не одиноки. Средний человек делает двадцать три тысячи вдохов и выдохов в день, в их случае добрые пару тысяч — с сигаретным дымом. Двадцать три пары хромосом, уже забытый фильм «Роковое число двадцать три»…Чонгук может пытаться найти много смыслов, чтобы самого себя убедить, что их единение — не случайно и уж тем более не прозаично.
Они садятся по разные стороны крепкого стола, оба безмолвно решая, что без обжигающей близости шанс плодотворно всё обсудить куда выше. Юнги сплетает руки в замок, смотрит на него пристально. В этом взгляде есть тягучие сомнения, но есть и теплота, скрыть которую нельзя. Юнги и не пытается. Обстановка сейчас больше похожа на серьёзные переговоры, Чонгуку на секунду даже жаль, что всё действительно нельзя решить подписанием какой-нибудь дурацкой бумажки.
— Господин Мин, — Гук берёт инициативу на себя, — я правда понимаю, что у вас внутри смятение. Я, конечно, обескуражен меньше, но всё равно никогда и не надеялся, что буду к Вам там близко.
— Чёрт, всё так завуалировано, мне от этой безликости не по себе.
— Я просто не знаю, как подойти к этому иначе, — Чон чувствует себя поддетым.
— Чонгук, — Юнги словно отталкивается от столешницы, откидываясь на спинку стула и вытягивая ноги, в глубине души надеясь дотянуться до туфель Гука. — Ты в меня влюблен, и я знаю это с самого начала. Мы уже поднимали этот вопрос. Присматриваясь к тебе, изучая тебя, проводя с тобой время, я… Чёрт, как бы это сказать? — громко выдыхает, надеясь, что с воздухом из него выйдет и нервозность. Не каждый день ты объясняешься в любви. В случае Мин Юнги даже не каждое десятилетие. — Я тоже оттаял. Никогда, чтоб ты знал, никогда в своей жизни я не думал смотреть на мужчин! Да и сейчас ни на кого другого не смотрю. Только тебя вижу. Ты заслонил мне всех, и даже на расстоянии я был твоим.
— Господин Мин…
— Тише, не вставай с места, не иди ко мне, иначе я никогда не смогу тебе всё сказать. Мне даже сложно сейчас смотреть тебе в глаза. Ты знаешь, какие они красивые? Да, конечно, знаешь, чего это я, — Юнги нервничает, чувствуя себя самым глупым и наивным мальчишкой перед девчонкой, которую хочет позвать на танцы. — Чонгук, ты мне близок. И близок больше, чем кто бы то ни было. Каждый наш разговор открывал мне тебя с новой стороны, я из раза в раз не мог от тебя отпрянуть, сам звал, да, каюсь, сам хотел видеть тебя, хотел слышать. Чувствовать тебя рядом, быть тем, на кого ты смотришь так, что земля под ногами даёт трещину. Когда ты уехал, я надеялся, что смогу забыть, смогу закопать чувства внутри. Но нет. Ты всегда был в мыслях, всегда был в сердце, и я тоже не железный. Я тоже устал притворяться, что мне не хочется. Когда сегодня увидел тебя, когда ты пошёл за мной на террасу, я сразу знал, что всё предрешено, и так глупо пытался избежать близости, о которой сам всё время думал. Так глупо оставил там тебя в непонимании, но, правда, это всё — для тебя. Для твоего благополучия, для твоего счастья. Со мной ты его не получишь, и я всеми силами хотел оградиться, не дать тебе надежд. Но я их, эфемерных, даю сам себе, и это сводит с ума.
Юнги говорит быстро, потому что думать ему не нужно. Все слова уже не раз звучали в его голове, и, наполненные звуком, они, наконец, приобретают вес. Этим весом Гука придавливает к Земле. Он слушает господина Мина с открытым ртом, не в силах поверить, что это не галлюцинация, не плод уставшей от неопределенности фантазии.
— Знаешь, несколько месяцев назад ты просил позволить меня любить, сказал, что взаимности не нужно, — сжимает кулаки, надеясь, что это придаст ему сил. — Но я дал тебе всё, даже её! Единственное, чего у меня нет и не будет, так это разрешения на собственные чувства.
— Юнги, — Чонгук откидывает формальности, ровно как и просьбу не подходить. В их положении было бы странно продолжать общаться так, словно они не на одном уровне. — Юнги, нет, нет, почему? Если я проник в сердце, если там есть для меня место, то я его уже никому не отдам и буду держаться за него. Всё это для меня откровение. Я никогда ещё не видел никого настолько оголённым, Юнги, — обходит напряженного Мина, становясь у него за спиной. — Никто при мне не выворачивался наизнанку, и ни перед кем раньше мне не хотелось вывернуться самому, открыть всё, стать уязвимым, — осторожно обнимает его сзади, наклоняясь, укладывая голову на чужое плечо.
— Разве уязвимость — это хорошо?
— Когда любишь, это неизбежно. Открываешь душу, и не знаешь, туда плюнут или плеснут живой водой.
— А я ведь уже плюнул в твою, отказав однажды, — Юнги подмечает, как приятно чувствовать его тёплое дыхание на оголённой шее. Мурашки рассыпаются по коже.
— Что ж, считай меня мазохистом, — Чонгук усмехается. — Но я ведь ничего никогда не ждал. Мои чувства бескорыстны, господ...Юнги.
— Я в такое не верил, — признаётся Мин. — Ты открываешь мне мир людей с новой стороны.
— Рад, что всё же могу чем-то удивить опытного человека.
«Опытный» Юнги читает между строк как «старый», но он понимает, что это лишь его загоны. Не Чонгука. В конце концов, сорок — это разве возраст? Ему не сто пять, он активный, объективно хорош собой, достаточно прогрессивный. Просто рядом с Чонгуком, воплощением юной красоты, хочется видеть кого-то столь же прекрасного, того, кто будет расцветать, а не увядать у него на глазах.
— Чонгук, ты же понимаешь, что между нами ничего не может быть? — Юнги прикрывает глаза, чтобы максимально обострить другие ощущения, чтобы слышать его дыхание, чувствовать силу обнимающих рук.
— Я думал так до сегодняшнего дня, но разве всё, что Вы сказали, это не перечеркивает?
— Снова на «Вы», как забавно. Говоря то, что тебе не так приятно, я сразу отдаляюсь, да?
— Просто привычка, — хотя Гук признаёт, что смысл в этом есть. — Но всё же. Я не понимаю, почему нет, если мы оба хотим. Я не давлю, нет, просто хочу услышать причины, чтобы знать, с чем бороться.
— Это я с собой борюсь, — Юнги усмехается. — Главная проблема в том, что я не могу сломать свои устои. Слишком сложно, чтобы принять, чтобы до конца осознать. Оказывается, я себя всю жизнь не знал.
— Юнги, такое случается, и люди с этим справляются. Я дам время, месяцы, годы, всё, лишь бы ты пришёл потом ко мне.
— Я боюсь и шаг сделать, чтобы не передумать, чтобы не побежать назад. Ох! — Юнги чувствует, как тёплые губы касаются его шеи, даря поцелуй, который сбивает все мысли. — Что ты...?
— Тшш, — Гук вовсе не хочет отрываться от своего занятия. Он чувствует любимый аромат, сходит с ума, прекрасно понимая, что именно сюда Мин Юнги наносит свои духи, именно здесь его естественный запах смешивается с пачули, раскрываясь так волшебно, так уникально. Гук выпускает и кончик языка, позволяя себе лизнуть плавящуюся кожу, попробовать на вкус. Ох, он бы заменил на это все свои приёмы пищи!
— Ты снова наглеешь, Чон Чонгук, — Юнги откидывает голову вбок, сам подставляясь под абсолютно беспардонные ласки, но, если тело слишком податливо, он решает, что должен хотя бы на словах выразить протест.
— Мне безумно нравится звание главного наглеца, — дарит ещё один поцелуй, а потом с трудом и тяжестью внизу живота отстраняется, только лишь за тем, чтобы сесть на стул рядом, соединяя в лёгком касании их колени. Юнги поворачивает на него затуманенные глаза, явно не до конца отойдя от того, чем его наградили мгновения назад. — Так что ты там говорил?
— Не смей больше отвлекать меня подобным образом, — в словах Юнги явно чувствуется сразившее его смятение. — То, что моё тело реагирует на тебя, ещё не значит, что моя голова тоже ко всему готова.
— В своей жизни я уже проверял чужую ориентацию на прочность, правда, мне вполне известно, что творится на душе. Боишься осуждения общества? Да всем пофиг, мы в двадцать первом веке. Если хочешь, мы можем скрываться, и никто, ни одна живая душа не узнает, что между нами что-то есть. Боишься своей неопытности? Господи, и я был таким, и все мы! Разве гетеро, — Гук куксится, — сразу всё делают идеально?
— Чонгук, меж нами почти двадцать лет, ты друг моей дочери. Дочери!
— Вот именно! Соён уж точно нас поймёт. Чёрт, ну, хочешь, представь, что я пёс, и у меня каждый год за семь, — Гук перехватывает его ладони, сжимая их в своих, заставляя Мина развернуться уже всем телом.
— Тогда это уже ты слишком старый для меня, — Юнги смеётся, хотя разговор вовсе не кажется ему смешным, от него лишь нарастает напряжение. — Да и пет-плеем я никогда не интересовался.
— Ничего, исправим, — Чонгук тоже отвечает ему, будучи на грани с истерическим смехом.
— Ты понимаешь, что, скорее всего, уже лет через сорок меня не будет? — Юнги поджимает губы, всматриваясь в лицо Гука, пытаясь найти там хотя бы мутное отражение своих сомнений.
— Допустим. Но почему ты лишаешь меня этих сорока лет с тобой? Почему ты считаешь, что я готов от них отказаться?
Сердце Юнги пронзает, но не боль. Любовь. Он видит, как отчаянно Чонгук готов отбиваться, как упорно стоит на своём, как ломает его страхи своей уверенностью, позволяя увидеть, что эти чувства — не надуманы, не эфемерны, не мимолетны.
— Я уже спрашивал тогда, спрошу и сейчас. Что сильнее мешает мне стать чем-то большим? Мой пол или мой возраст?
— Твой возраст, — Юнги отвечает без раздумий, и это поражает даже его самого.
Чонгук сильнее сжимает его ладони, а потом чуть наклоняется, хаотично целуя их, каждым касанием выражая свою любовь и свою привязанность. Юнги пугает, что Чон Чонгук не просто проник в его личное пространство, он уже им буквально завладевает, не давая и шанса на сопротивление, не утруждая никого из них словесными разрешениями. Впрочем, Юнги всё равно сказал бы «да».
— С этим я справлюсь, — шепчет Гук. — Возраст — это такая мелочь.
— Ага, особенно твой, — Юнги улыбается. — Ладно-ладно, извини, не надо в меня глазами молнии запускать.
Возможно, в юморе Юнги гасит собственные волнения. Он не хотел, чтобы так получилось, не хотел, чтобы Чонгук решил его основательно добиваться… Нет. Неправда. Можно сколько угодно пытаться выглядеть правильным и высоконравственным, но Юнги от этой маски устал. Он хотел и хочет. Просто моральные метания, мысленные упрёки самому себе и торги с совестью выматывают куда сильнее, чем можно представить. Да, он не имеет прав на Чонгука, не должен забирать его счастливые годы, но…судит-то кто? И со стороны обвинения, и со стороны защиты, и за столом судьи — сам Юнги. И уж кто-кто, а пронырливый адвокат способен разрешить это дело в свою пользу.
Они спускаются на пол, не утруждая себя перемещением в гостиную, и ложатся лицом друг к другу прямо недалеко от стола, переплетая пальцы рук, слегка соприкасаясь согнутыми коленями. Чонгук то и дело поправляет мешающуюся Юнги прядку, прекрасно понимая, что делает это чисто из желания лишний раз дотронуться. Они говорят, говорят, говорят… Были на связи все эти месяцы, и без того в курсе дел друг друга, но личный разговор, украшенный звучанием драгоценных голосов, и рядом не стоит даже с сотней тысяч сообщений.
Как легко забывается боль, когда понимаешь, что она была не зря! Чонгук видит в лице Юнги всё, кроме шрама и морщин: тягу, теплоту, мягкость и открытость. Он не хочет и не будет торопить события. То, что ему сегодня дарит Мин Юнги, и без того слишком много. Лучшее, что могло преподнести ему наступающее Рождество и единственное, что он действительно загадывал.
В уюте и спокойствии они спустя пару часов почти засыпают прямо там, и лишь ноющая от неудобства шея Мин Юнги заставляет их подняться. Чонгук, не отпуская его руки, крадёт со стола ещё одно маленькое пирожное, стараясь не думать, сколько там калорий (их лимит на сегодня он и без того давно превысил, но плевать). Они зависают, любуясь друг другом, а отвлекает их от этого прекрасного занятия шум чужих шагов на лестнице. Разъединяя руки, боясь подозрений, они обращают взгляды на источник звука.
Уже позже, обдумывая произошедшее, каждый будет винить лишь самого себя.
Чимин будет сетовать на то, что напился и уснул раньше, не подготовив для своей любимой жены стакан воды. С третьего месяца беременности она неизменно, мучимая жаждой, просыпается, и Чимин каждый день, кроме этого, заботился, чтобы она не вставала.
Юнги будет ненавидеть себя за то, что, прекрасно зная о дурацкой поломке лестницы, годами откладывал её починку, надеясь, что это никогда не сыграет с ним злую шутку.
Чонгук начнет думать, что, пойдя спать сразу, в соседнюю от друзей комнату, он мог быть тем, кого Соён бы разбудила с просьбой принести ей воды.
Соён будет винить свою забывчивость и свои с трудом разлепленные глаза. Каждый раз она чертыхалась, обходя эту поломку, но в ночи, одолеваемая острым желанием скорее смочить горло, впервые по-настоящему не смогла об этом вспомнить. И шанса увидеть дурацкую ступеньку тоже не было — живот слишком большой, чтобы давать нормальный обзор.
Резкий хруст дерева. Крик, такой пронзительный и высокий, что у Юнги стынет кровь. Тяжелые звуки падения — на своём пути вниз Соён ловит хрупким телом каждый выступ. Юнги застывает, открывая рот, и не может заставить себя броситься к дочери. Из состояния счастья и теплоты он резко окунается в холодную безысходность. Мысленно он пытается остановить кровь, которая расползается под дочерью, мысленно поднимает её, пытаясь привести в чувства, но на деле же ни одна его конечность не движется.
Чонгук выхватывает у него из кармана телефон, потому что его собственный сел, и набирает номер службы спасения, четко и быстро сообщая, куда именно нужно приехать и насколько критичная ситуация. К беременным скорая, как потом выяснится, действительно приезжает куда быстрее.
Юнги приходит в себя и приближается к потерявшей сознание Соён, опускается рядом с ней на колени, дрожащими руками пытаясь коснуться. На лестнице снова слышится шум — Чимин, пробужденный криком, быстро спускается, замирая на середине, тогда, когда произошедшее до него доходит. Его крик звучит даже болезненнее, отчаяннее, чем у самой Соён.
— Вы, оба, не смейте её трогать! — Чонгук резко одёргивает их попытки поднять девушку. — Ни в коем случае нельзя самостоятельно поднимать, может стать только хуже, мы не знаем, что там поломано. А вот кровь из раны на бедре можем попытаться остановить, — Гук пытается осознать, как именно нужно действовать в этом ситуации. Кровь алая.
Чимин вслух соглашается с другом, помня, что перемещения без контроля врачей человеку в такой ситуации действительно противопоказаны. Боль затмевает разум, но собраться сейчас нужно, как никогда. Соён без сознания, и всё, что ей остаётся, это надеяться на то, что близкие люди смогут откинуть эмоции, чтобы помочь ей.
Частично она помогает себе сама. Пока Чонгук гуглит, что делать, Чимин куда быстрее вспоминает, как пару лет назад, когда он сдавал на права, Соён вместе с ним сотни раз повторяла правила первой помощи. Тогда он тренировался накладывать жгут на ней, а сейчас, к сожалению, этим опытом Чимину необходимо воспользоваться.
— Блять, кто-нибудь из вас, быстро снимите ремень! — командует Чимин, зажимая рану жены. — И скажите, сколько сейчас времени!
Юнги быстро следует указаниям, помогая зятю. Он сдерживает слёзы, понимая, что это ранение на бедре дочери нанесено заостренным куском дурацкого дерева. Щепки смешиваются с её кровью, а отчаяние, умноженное на троих, пропитывает, кажется, весь дом. Удивительно, как от этого давления не просыпаются все остальные. Юнги благодарен, что Чонгук первым из них двоих смог сориентироваться, так быстро вызвал помощь, но эта его благодарность, к сожалению, ни на что не повлияет.
Они быстро уговаривают сотрудников скорой, поэтому едут в ближайшую больницу все вместе. Юнги, не боясь лишних вопросов, прячет лицо у Чонгука на плече, позволяя ему себя успокаивать, дарить надежду на чудо. Оно точно должно случиться — скоро ведь Рождество…
Стерильные коридоры больницы угнетают Чимина, как никогда прежде. Он задыхается от своих переживаний, от сжимающих сердце опасений, от того, что ни на что, чёрт подери, не может повлиять. Собственное бессилие бесит его больше всего остального. Если он потеряет хоть кого-то из них двоих, Чимин никогда не сможет жить так, как прежде. Кровь Соён на его руках, а вот её жизнь сейчас в руках врачей.
Юнги, сидя на стуле, прячет лицо в ладонях, посылая дочери все свои силы, коря себя за то, что из-за выпитого алкоголя даже не сможет сдать свою кровь, если вдруг потребуется. Больницы не страшат его так сильно, как неизвестность. Вина его в случившемся неисчерпаема, никогда она не сотрется из сердца. Какая жестокая ирония у судьбы! Четыре месяца назад он соврал дочери, что получил увечья, упав с лестницы, и вот, ему показывают, как это бывает на самом деле. Долгое время он думал, что сломанная ступенька никому не повредит, но ошибается самым жестоким образом.
Никогда больше не шути со Вселенной, Мин Юнги. Никогда.
Чонгук разделяет их переживания. Соён для него так же дорога, и потерять её кажется скорее чем-то из фильма ужасов. Он сжимает кулаки, проклинает всех и вся из-за того, что их уже грёбаный час держат в неведении. Проходящие мимо медработники отмахиваются от их вопросов, лишь успокаивая и не давая конкретики, и это сводит с ума. Кроме того, он видит, как по-особому плохо Чимину, и сердце за друга болит вдвойне. Он знает, что Чимин ненавидит больницы, для него нахождение в них — пытка. Десять лет назад в стенах одной из них погиб, мучаясь от долгой болезни, его отец, и юный тогда Чимин, приходя каждый раз, не знал, станет ли визит последним, боялся покидать палату, не запечатлев в памяти образ отца. С того времени, душевно раненый, Чимин прибегает к помощи врачей лишь в крайнем случае, либо же вообще вызывает специалиста на дом. Всё, чтобы не видеть эти пугающие коридоры. Но сейчас ему, конечно, не до собственных страхов.
— Вы ведь семья госпожи Пак? — их, наконец, удостаивают своим присутствием немолодой врач.
— Да, — Юнги вскакивает с места, и вся троица приближается к тому, кто вот-вот огласит приговор.
— Меня зовут доктор Ким. Кто накладывал жгут?
— Я, — отвечает Чимин, боясь, что сейчас ему предъявят обвинения, которые он и сам себе сказал тысячу раз. — Муж.
— Вы молодец, — господин Ким жмёт его руку. — Конечно, крови потеряно много, но это в том числе уберегло от худшего. Мы, к сожалению, пока не получили доступ к электронной медкарте. Вы сказали, сейчас седьмой месяц. Это ведь её первая беременность?
— Да.
— Нет.
Ответ Юнги, противоречащий его собственному, заставляет Чимина округлить глаза. Он смотрит на тестя, не в силах задать вопрос.
— Первая была одиннадцать лет назад, закончилась абортом, — чеканит Юнги, смотря прямо в глаза доктору Киму. Оба они знают, что врать в такой ситуации невозможно.
Пока врач продолжает опрос, записывая что-то себе, Чимин теряется в пространстве, сраженный тем, что ему открывается. Он рад, что господин Мин вполне осведомлен о состоянии своей дочери и что он взял роль того, кто помогает сейчас составить картину её здоровья. Но какая к чёрту беременность в двенадцать лет? Что за бред? Его Соён абсолютно не похожа на распущенную девушку, до него она вообще была девственницей. Мин Юнги, что, мозги расплавил от шока?
Негодование Чимина затухает быстро, вновь сменяясь переживаниями. Чонгук приносит ему воды, а Мин Юнги, заканчивающему свой разговор с врачом, стаканчик с кофе из автомата. Гук тоже сражён услышанной информацией, но он понимает, что влезать с какими-то расспросами сейчас будет самым глупым решением в мире.
— Она в реанимации, — Юнги дожидается, пока доктор Ким скроется в одном из кабинетов. — Спасибо, Чонгук, — находит в порции кофе небольшой повод приподнять уголки губ. — Они оба живы, но жизнь малыша сейчас под большой угрозой. Врачи делают, что могут, но, конечно, никаких обещаний не дают. Есть шанс, что нас попросят дать разрешение, — он делает глоток, — достать ребёнка. Но пока в этом необходимости нет. Чёрт, — Юнги буквально падает на один из стульев, потому что стоять и слушать тяжелые новости оказывается безумно энергозатратно.
— Мы можем её увидеть?
— Нет, Чимин, пока нет. В ближайшие часы точно. Мы можем ждать здесь, нас не гонят.
— Господин Мин, — Чимин собирается с силами. — Что и зачем Вы сказали про прошлую беременность Соён? Это абсурд. Я был её первым мужчиной.
— Мужчиной ты был у неё первым, да. До этого только подонки.
— Что Вы имеете в виду? — Чимин смотрит в лицо тестя, надеясь увидеть там хоть налёт неуместной шутки, лжи. Но нет. Мин Юнги максимально серьёзен. Чонгук переводит взгляд с одного на другого, тоже абсолютно ничего не понимая.
— Так, — Юнги делает ещё глоток, чтобы дать себе время. — Я расскажу вам. Но только если вы оба поклянетесь своими жизнями, что Соён ничего об этом не узнает.
Они клянутся без раздумий, и Юнги, залпом допивая свой латте, откидывается назад, ударяясь затылком об стену и не замечая этой дурацкой боли. Он прикрывает глаза, чтобы не видеть лица слушающих, чтобы не ломаться об их пронзающие взгляды.
— Соён было двенадцать. В тот вечер я принял худшее решение в своей жизни, не став забирать её с дополнительных занятий по рисованию. Так получилось, заработался, выбрал деньги, — горький смешок. — Та наша квартира была недалеко от школы, я, в общем-то, не переживал особо. Этих подонков было двое. Никогда не забуду, как в ночи бегал по району, ища её, как нашёл, такую же, как сейчас. Сломленную и в крови. Как привлек свою подругу-адвоката заниматься этим делом, сам просто не мог. Моим единственным желанием было перегрызть тем ублюдкам глотки. Я помню, как её мучали на допросах, как ломался её голос при даче показаний в суде, как ей было страшно в медклинике… Тогда мы даже снова практически сошлись с Джису, потому что были связаны болью за нашу девочку и заботу о ней.
Чимин умирает в этот момент. Боль за прошлое его любимой женщины, за тот ад, что она пережила ребёнком, резко накатывает на него, обжигая, раня. У него нет претензий к тому, что эту страницу в своей жизни она не читала ему вслух. Он её понимает и уж точно не смеет судить. Пак Соён достойна только заботы и любви.
В памяти у Чонгука резко всплывает момент с вечеринки, тот самый, когда он спас подругу от возможного насилия. И только сейчас, спустя полгода, все паззлы собираются воедино. Он понимает, почему она не хотела развивать это дело, почему ей было не до разбирательств… Соён своё выстрадала, и не было в ней сил переживать подобное заново.
Впервые за весь этот ужасный вечер Чимин плачет, и плачет навзрыд, не стесняясь и не сдерживаясь. Юнги тоже чувствует, как горячие капли стекают по его щекам, потому что вспоминать произошедшее каждый раз больно, как тогда. Время не лечит эту рану, хоть и усиленно пытается.
Почти каждая девушка хотя бы раз в жизни сталкивается с насилием, с домогательствами. Это не предположения Юнги, а грустный, удручающий факт. Кого-то нагло трогают в транспорте, кто-то слышит похабные комментарии от коллег, кто-то переживает изнасилование от родственника или мужа, кто-то попадает в передряги, доверившись знакомым. В патриархальном мире, ожидаемо, слишком много мужской власти. И поэтому именно женщина вынуждена сжимать в руке в качестве оружия ключи, идя по тёмному переулку, не заходить с незнакомцами в лифт, следить за своим стаканом на вечеринке. Женщин зачем-то учат быть скромными и не «провоцировать», хотя по-хорошему это мужчины нуждаются в обучении сдерживания своих «инстинктов».
Соён была ребёнком. Хрупкой маленькой девочкой, спешащей вечером домой, чтобы поскорее сделать уроки и продолжить чтение увлекательной книги. Сумка наперевес, подаренные матерью гольфы, милые бордовые балетки.
— Обещаю, Соён об этом не узнает, — Чимин вытирает лицо рукавом, испачканном в её крови. — Извините, что вообще пришлось об этом рассказать. Вы, как отец, наверное, пережили слишком много боли.
— Да, — Юнги обнимает зятя, позволяя тому снова начать плакать, — но с её это, конечно, не сравнится. Извините, оба, что пришлось узнать всё так. Я ведь даже не успел задуматься, когда доктор спросил.
Все трое успокаивают друг друга, и нет в этот момент места осуждению за слабость и за переживания. Лишь полное понимание чужой боли, готовность разделить её, чувство бесконечного единения и близости. Именно в сложные периоды понимаешь, кто с тобой рядом, и Юнги, видя реакцию Чимина, снова думает о том, как ему повезло с ним породниться. Какой же правильный выбор сделала его любимая дочка!
Чонгук с трудом уговаривает друга пойти в ближайшую гостиницу, даже бронирует номер онлайн, зная, что тому находиться в стенах больницы невыносимо. Чимин долго сопротивляется, и лишь обещание держать его в курсе любых изменений и искренняя просьба тестя окончательно заставляет его принять решение. Чонгук провожает его до такси (пусть ехать и три минуты), а потом возвращается к Юнги, который не планирует покидать дочь ни на секунду. А Чонгук не планирует покидать его.
Они садятся рядом, погруженные в приятное молчание. Юнги чувствует, что от присутствия Чонгука ему легче, проще. Ужас не сковывает больше его тело. Он осторожно, сражённый всеми эмоциями за это время, укладывает свою голову ему на плечо. Чонгук перехватывает его ладонь, переплетает их пальцы, и от этого становится так хорошо, так спокойно!
Здесь, в светлом коридоре больницы, освещенном десятком ламп, Юнги без зазрения совести выставляет на всеобщее обозрение то, что сидело у него внутри последние месяцы, и ему плевать, что подумают проходящие мимо. Он чувствует, как Чонгук легко целует его в макушку.
— Я рядом. Всё будет хорошо, — шепчет он то, что когда-то, в нужный момент, лишь подумал про себя.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!