Вернутся к фанфику
II. Personal space. Future.
14 июля 2025, 04:40 Не только Джису не выдерживает неизвестности. К вечеру коридор больницы становится слишком тесным для тех, кто находит в себе силы приехать. Хосок привозит с собой сменную одежду, за что получает десятки благодарных слов Юнги, ведь носить на себе кровь дочери ему совсем не нравится.
Намджун заезжает один, и то на несколько минут, потому что спешит на рождественскую постановку в театре Джина. Он извиняется от всей души, понимает, что сам Юнги всегда рядом и всегда его поддерживает, но есть обязательства, от которых не хочешь отворачиваться, даже когда тебя зовёт самый верный друг. Юнги понимает. Здесь много поддерживающих людей, и ему, правда, хватило бы от Намджуна и сообщения. Видеть его лично, обнимать, слышать почти родной успокаивающий шёпот — всего этого больше, чем просто достаточно. Он благодарен и домработнице, которая, несмотря на планируемые выходные, с готовностью берёт на себя заботу о Холли. Его окружают слишком светлые люди.
Хёрин нервничает от того, что Юнги, пусть и не самым должным образом, проявляет внимание к бывшей жене, успокаивает её, пытаясь в то же время быть отстранённым и не сильно вовлекаться в эмоции. Но после их разговора, после её извинения, он не способен отворачиваться от Джису полностью, всё равно дарит ей то, что она не заслуживает.
Юнги забавно. Его прошлое и настоящее даже не подозревают, что ревновать надо к другому. К будущему. Чонгук отходит в сторону, но он для Юнги ближе всех, именно его кроткая улыбка прибавляет сил, именно на него он то и дело бросает взгляды.
Гук чувствует эту благосклонность, и ему хочется кричать о своих чувствах на весь мир, громко заявлять на этого мужчину свои права. Но реальность оставляет ему лишь возможность иногда пересекаться с ним глазами, чтобы через них попытаться передать то, что бурлит внутри. И пусть Юнги не даёт полноценного согласия, пусть всё ещё видит меж ними остатки преград, для Чонгука стена разрушена. Стеклянная, эфемерная, пуленепробиваемая — ему без разницы, он, видимо, может проскользнуть везде.
Сейчас, слегка отойдя от переживаний за Соён, Чонгук снова обдумывает причину своего ноющего сердца. Чёрт, а ведь он целовал шею Мин Юнги, обнимал его, держал за руку и пролежал с ним на полу, не отрываясь от прекрасного лица, добрых пару часов. Будь им по пятнадцать, они бы уже точно считались парой, но, к большому сожалению, для взрослых отношений нужны взрослые решения и взрослые шаги.
Внезапно Чонгук думает: может, переехать? Навязчивая мысль возникает в его голове, как спасение, как необходимость. Очевидно, Юнги будет куда проще его принять, если он станет в Сеуле не гостем. Бросить агентство, все устоявшиеся связи, отменить все запланированные съёмки и показы — звучит, как завершение карьеры. Никто не захочет иметь дело с тем, кто так резко и без объяснения откажется от выполнения условий контракта.
Сумасбродность дьявольски шепчет Чонгуку: да плевать, любые отношения требуют жертв, значит, твоя жертва — такова. Но подобное решение не даст ему спокойно жить. Если он откажется от своего пути, в глазах Мин Юнги он изо дня в день будет видеть осколки своей состоятельности. Всю сознательную жизнь он стремится к реализации себя, и тут, в шаге от открывающихся дверей лифта ввысь, просто не может дать заднюю. Ему не терпится обсудить всё с Юнги, услышать то, что думает об этом он.
Тэхён неустанно ему пишет, даже выведывает у него новость о происшествии, и Чонгук хочет пульнуть свой телефон в стену. Пусть в последние месяцы они с Тэ стали по-настоящему близки, их взгляды на возникшую связь не соотносятся, и от этого, оказывается, очень легко устать. Их дружба уже известна в общих кругах, как и то, что Тэхён имеет на него виды, и почему-то Гуку кажется, что за его жестоким бесповоротным отказом может последовать столь же жестокая месть. У Тэхёна такая власть, что он может и поднять Чонгука над землей, и разбить его об неё, не особо стараясь. Чонгук одно время думал, что, не имея и полупроцентного шанса с Мин Юнги, сможет через год-другой подпустить к себе Тэхёна. Но это было до двадцать третьего декабря, а, значит, не считается.
Несмотря на очевидную взаимность, меж ними всё ещё слишком много вопросов, без решения которых нельзя сделать даже маленького шага. И правда, на одних чувствах во взрослой жизни очень сложно что-то строить, этот фундамент слишком шаток, хотя в своей любви Чонгук ни на йоту не сомневается. Он обжигался много раз, и сейчас, наконец, не горит, а греется, пусть для этого ощущения и пришлось долго томиться.
Есть нечто необъяснимо прекрасное в том, чтобы быть на виду у всех, но не показывать никому свою связь. Чонгук плавится под его взглядами, а для других не происходит ровным счётом ничего, что стоит внимания. Эта секретность будоражит, она делает чувства максимально обостренными от того, что ни единая душа к ним не прикасается. Они стерильны.
Удрученный вид Хёрин заставляет Чонгука чувствовать себя виноватым, словно и его рука приложена к тому, чтобы на её лице не просыпалась сегодня улыбка. Конечно, Хёрин погружена в переживания о пострадавшей, но куда больше озабочена своей безответной любовью. Гук понимает эту боль, однако чувствует себя победителем и не может в неё полностью окунуться.
Когда Хосок с горем пополам уводит Хёрин из больницы, оставшиеся без слов разделяют между собой радость облегчения. Юнги, смотря им вслед, понимает, что он не в силах больше даже держать её за руку, что уж говорить о близости другого толка. Возможно, стоит поговорить с Хосоком, дать ему зелёный свет, объяснить, что его чувства давно разгаданы? Или открыть глаза на происходящее самой Хёрин?
Проснувшаяся любовь будит собою и все остальные тёплые чувства в душе Юнги. Он хочет дарить другим свет, хочет напитывать остальных счастьем, потому что, чёрт возьми, в них тоже должно быть это желание свернуть горы.
В курилке они предоставлены самим себе, отделены от прошлого и настоящего, соединены мечтами о будущем и терпкостью оседающего на губах вкуса заканчивающихся сигарет. От невысказанного саднит горло, но Чонгук терпит, зная, что сейчас нечего ворошить то, что ещё может подождать своего часа. Больница и без того пропитана переживаниями, свои он способен держать в узде.
Чимин находит в себе силы приехать под вечер, он встревожен и, если честно, похож на ходячего мертвеца: непривычная бледность и серьёзность, потухшие глаза, в которых отчётливо видна обреченность. Но он садится в коридоре, опуская взгляд в пол, и дышит воздухом больницы, который отравляет ему лёгкие похуже пассивного курения.
Видимо, их с Соён единение — глубже, чем просто ментальная связь. То ли его примагнитило в здание её волей, то ли она чувствует его близость и заряжается ею, но в двадцать три часа Пак Соён открывает глаза, чтобы первым делом увидеть лицо любимого мужа, отца своего будущего ребёнка.
Ребёнок, помимо счастья, дарит Чхве Хёрин груз ответственности и много хлопот, которые кто-то со стороны не постеснялся бы назвать лишними. Однако она искренне и без прикрас находит в заботе о Виене смысл своей жизни. Хёрин хочется быть кому-то беззаветно нужной, а сын с особенностями развития действительно дарит ей это ощущение. В мужчинах такое найти сложно.
Исподтишка наблюдая за сосредоточенным Хосоком, она подмечает, что сегодня он на удивление молчалив. Обычно он развлекает её разговорами, шутит, а сейчас от него разит усталостью, и усталостью не мимолётной, а глубокой, пронизывающей до костей.
— Вы можете сегодня остаться у меня, — тихо, чтобы не разбудить спящего на заднем сиденье ребёнка, предлагает Чон.
— Ты же не принимаешь гостей, Хосок, — Хёрин будто напоминает ему прописные истины. Она была у него всего лишь дважды за годы дружбы.
— Ну, у меня по крайней мере стоит ёлка, всё какое-то настроение для Виена. Да и квартира явно ближе к больнице, чем твоя, — делает паузу, пытаясь придумать аргументы. —Ты знаешь, места достаточно.
— В этом есть смысл. Я могу понадобиться Юнги в любой момент.
Хосок хмыкает, ничего не отвечая. Он знает, что, говоря о нужде Юнги, она на самом деле говорит о своей собственной. Вот только Чхве Хёрин ему сейчас не нужна. А нужна ли вообще? Хосок помнит, как уговаривал его не делать больно прекрасной женщине, но в последнее время она плачет в его объятиях куда чаще, чем говорит, и его распирает от раздражения. Юнги слишком жесток в своём безразличии, а Хёрин чересчур погружена в свои чувства и переносит их на того, от кого хочет получать взаимность.
Но любить в одиночку слишком тяжело. Хосок знает.
Он осторожно берёт уснувшего Виена на руки, и этот хрупкий мальчик в вечерней темноте кажется ему полной копией Хёрин, без намёка на вмешавшиеся (к сожалению) гены отца. Может, поэтому он любит ребёнка так же беззаветно, как и её саму?
Хёрин позволяет Хосоку позаботиться о постели для сына, пока принимает душ. Очень ценно, что друг, зная, как она ненавидит быть одна, так тактично и как бы между делом дарит возможность ночевать здесь, вопреки всем своим правилам.
Для женщины важно, чтобы кроме неё и Виена кто-то был в квартире. Она с ума сходит, если слышит тишину. Поэтому сейчас, когда Юнги почти не бывает, нервы Хёрин на пределе, и она всё чаще обращается за успокоением к Хосоку, у которого всегда находятся нужные слова и тёплые, дарящие силы объятия.
Ей дико стыдно, но порой, бросая взгляд Чон Хосока, она чувствует, как внутри что-то ёкает. Это невесомо, пространно, но это есть. Долгое время Хёрин видит в нём лишь друга, брата, но именно в последние месяцы, когда Юнги отходит всё дальше, она разглядывает Хосока и замечает детали, которые раньше было очень легко игнорировать.
Надевая его объёмную футболку и завязывая халат, Хёрин чувствует себя уютнее, чем когда-либо. Волосы она заматывает полотенцем и выходит в коридор, без опаски ступая по полу голыми ногами. Чисто — Хосок педантичен. Слыша ароматы вкусной еды из кухни, Хёрин улыбается и одновременно с этим чувствует, как же на самом деле голодна. Целый день она питалась лишь переживаниями.
По дороге она останавливается рядом со светлой дверью. Хосок строго-настрого наказывает её не открывать, но он ведь не может оказаться последователем Синей бороды, верно? Ещё пару лет назад, когда они с Юнги второй раз навещали Хосока, Хёрин с ума сходила от желания узнать, что же скрывается в так тщательно оберегаемой комнате. Ей стыдно подводить доверие друга, но больше такого шанса может и не быть.
Хёрин осторожно нажимает на ручку, и та мягко поддаётся, будто бы только её всё это время и ждёт. Странно осознавать: Хосок совершенно не оберегает свою тайну никакими замками, будто бы точно уверен в том, что никто не осмелиться даже коснуться двери. Что же там, в его сердце?
Осторожно нащупывая включатель, Хёрин жмурится, привыкая в ослепительному голубому свету. У неё спирает дыхание и теряется возможность мыслить рационально. Комната достаточно просторная, похожая на зал и библиотеку одновременно. Очень, очень много стеллажей, наполненных пёстрыми книгами, аккуратный письменный стол и несколько хаотичных полок, которые тоже ломятся от того, что на них нагружено. Хёрин подходит ближе к одному из стеллажей, вчитывается и замирает.
Чтобы проверить ошарашивающую её догадку, она быстрым шагом обходит всю комнату, перебирая пальцами корешки, пытаясь найти хоть что-то, что бы выбивалось из общей картины, но нет. Все книги — её. От первой до последней. Она встаёт рядом с письменным столом и задирает голову, всматриваясь в томики, размещенные на полках. Её первый тираж, первая выпущенная книга, написанная для собственного ребёнка задолго до публикации. Сколько здесь экземпляров? Пятьдесят, сто, двести?
— Ты тогда переживала, что продажи идут медленно, — голос Хосока неожиданно звучит позади, Хёрин практически подскакивает на месте. — Здесь не всё. Часть я перепродал, часть хранится в одном из гаражей, — он подходит ближе, но останавливается в двух шагах. Хёрин боится обернуться, чтобы не столкнуться с его пронизывающим взглядом. — Забавно вспоминать об этом. Ведь сейчас мне приходится побороться, чтобы выкупить хотя бы пару экземпляров. Ты выросла, Хёрин. И ты восхитительна.
— Зачем? — Хёрин сглатывает, зная ответ, но не желая его слышать.
— Хотел, чтобы ты улыбалась. И ты улыбалась.
Сердце женщины сжимается. Слишком много всего в этих словах, куда больше, чем она может переварить. Хосок принимает её поступок без обвинений в чрезмерном любопытстве, без обид и лишнего волнения. В какой-то степени, открывая ей двери своего дома, он был готов ко всему.
— Знаешь, Хёрин, ты всегда пишешь истории для Виена, я вижу в них всю твою любовь, вижу, как тепло пронизывает эти строки. Но, кажется, тебе и правда пора написать книгу для самой себя. Помнишь, ты рассказывала мне сюжет своего романа? Я хочу прочесть черновик.
— Он ужасен, — Хёрин, наконец, оборачивается, и лицо Хосока кажется ей сейчас таким спокойным и умиротворенным, словно бы с его плеч спадает ужасная ноша. — Видимо, я навсегда останусь в детской литературе, нет мне места во взрослом мире. У человека же должна быть несбыточная мечта, верно?
— Хёрин, — Хосок мысленно делает ещё один шаг к ней, но сдерживается, зная, что не имеет права. — Ты себя недооцениваешь. Как видишь, — он обводит рукой комнату, — я твой самый настоящий фанат. И уж точно знаю, на что ты способна.
Слова идут от сердца, искренне и без доли сомнений. Оба они это понимают, и обоим от этого только хуже. Хосок чувствует себя раздетым перед ней, и это не так приятно, как могло бы быть. Она, без своих привычных каблуков, ниже и будто бы мягче, но взгляд её всё такой же уверенный и всё такой же твёрдый. Она читает его так же легко и быстро, как он читает её книги.
Хёрин вкладывает много самой себя даже в эти детские истории, и для неё «я твой фанат» созвучно с «я тебя люблю». Ведь если человеку откликается твоя душа, вшитая в каждую страницу, как ему можешь не понравиться ты сам? Да, есть авторы, пишущие по-другому, но она напитывает собой даже кажущиеся не значимыми предложения, а потому всегда очень трепетно относится и к критике, и к похвале, воспринимая всё лично, до сумасшествия близко к сердцу.
Беря ситуацию в свои руки, Хосок разрушает неловкость, делая то, зачем вообще пошёл в эту сторону: он приглашает её к столу. Хёрин хватается за это, скорее покидая слишком интимно обставленную комнату, и думает, что лучше бы Чон Хосок прятал здесь тела юных девушек, чем свою к ней любовь.
На кухне становится легче. Увлеченные прекрасным ужином и разговорами, они теряют связь с реальностью, а потому несколько звонков, оповещающих о пробуждении Соён, замечают только ближе к двенадцати, когда собираются разбредаться по комнатам. Юнги чуть ли не слёзно умоляет их не подрываться и не приезжать, и Хёрин почему-то чувствует от этого облегчение. Ей и правда не хочется никуда ехать, и она, ещё долго не засыпая, обдумывает то, к чему и нельзя было быть готовой. Хосок, лежащий ровно за стенкой, тоже мучается, и они, того не зная, погружаются в исцеляющий сон почти одновременно.
Одновременно с Чонгуком Юнги делает затяжку. Так хорошо, так безмятежно! Звук голоса любимой Соён на него действует, как очень хорошее успокоительное, он снова и снова прокручивает её слова в голове, вспоминает вымученную улыбку. Первый вопрос дочери после пробуждения — «что с малышом?». Ей плевать на собственные повреждения, плевать на потерянную кровь и раздирающую боль, лишь бы то ценное, что она вынашивает уже семь месяцев, осталось целым.
Чонгук так думает и про свою любовь, невольно ассоциирует её с ещё не рожденным ребёнком. А ведь и правда — образовались-то они в одно время, и как хорошо, что всё живо и даже не думает угасать! Последние дни оказались чересчур выматывающими, чересчур откровенными, но Гук точно знает: это ему за прошлые месяцы, когда он томился в молчании и тайнах.
— Мы празднуем Рождество здесь? — спрашивает он у Юнги, понимая, что с ним готов сидеть рядом и на заснеженной скамейке в парке при больнице.
— Ни в коем случае, — неожиданно отвечает Мин. — Я поговорил с Чимином, он хочет быть с Соён. А к ней в палату, как ты слышал, можно только по одному, так что, думаю, не стоит с ним за это место драться. Соён теперь его семья, и праздновать им нужно вместе.
— Я поражен, что он вообще переборол себя, — подмечает Чонгук, смакуя сигарету. — Правда, я его не видел в стенах больниц с тех самых пор. Ни разу, Юнги, — снова радуется, что может сказать именно так.
— Любовь способна на многое, — Юнги улыбается.
Они пересекаются взглядами, у Чонгука мурашки пробегают по коже. Он не знает, когда привыкнет к тому, что видит не отчужденность, а взаимность, что ему тепло и уютно, а не больно от невозможности. Юнги же не уверен, что стоит привыкать это транслировать, а не скрывать. Снова он вспоминает о всех «но», и это хуже болезненных ударов, которые он с лихвой отхватил в августе.
— Если хочешь, — на самом деле хочет именно Юнги, — мы можем отметить, — делает паузу, считая себя сумасшедшим, — вместе.
— Конечно, — резко выпаливает Чонгук, не успевая подумать. — Мать звала к одной из своих бесконечных подруг, но я буду рад соскочить с этого мероприятия.
— Тогда я придумаю что-нибудь, — Юнги достаёт телефон из кармана, открывая мессенджер. — Конечно, за несколько часов это сложновато, но постараюсь.
— Я могу заняться этим сам.
— Нет-нет, я решу, — Юнги смотрит на него весьма убедительно, явно намекая, что не стоит сомневаться в его способностях. — Тем более, обещал тебе вкусный ужин.
Чонгук мечтает, чтобы местечка не нашлось, ведь тогда есть шанс отпраздновать у кого-то из них дома, вдали от шума и лишних глаз, максимально близко и максимально откровенно. Ему уже не хватает быть просто рядом — хочется касаться, хочется переступать грани, хочется… Хочется всего. Мин Юнги сводит его с ума просто своим существованием, а как же манит его кожа, как манят губы. Ах! Чонгук делает очередную затяжку и отводит взгляд, потому что мысли уходят в дебри, выпутаться из которых он пока не готов. Юнги хмыкает, будто знает, о чём он думает. Или же сам тоже?..
Прощаясь с Чимином, обнимая его так крепко, как только может, Гук снова невольно подмечает, что друг за это время словно бы проживает ещё одну жизнь, так глубоки теперь его глаза. Узнать о травме своей жены, быть на грани того, чтобы потерять ребёнка… Наверное, это вполне себе адекватная причина появления первых седых волос.
Юнги понимает: он и правда может доверить зятю заботу о любимой дочери. Джису какое-то время мельтешит, переживает, а потом всё же тоже находит в себе силы оставить Соён под присмотром Чимина. Может, именно в этот момент Ким Джису впервые понимает, как счастлива её малышка. За проведенное в больнице время женщина успевает соскучиться по своему мужу, а потому и правда выдыхает, понимая, что может выйти из здания со спокойной душой.
Чонгук долгое время не решается сделать шаг в сторону приехавшего такси. Юнги кутается в своё пальто, улыбаясь ему, и уходить от него не хочется, оставлять его даже на минуту мучительно, невозможно!
— Иди, Чонгук. Нужно поспать. Увидимся через несколько часов, — Юнги осторожно стискивает пальцами его ладонь.
— Не хочу, — честно признаётся Гук, сжимая руку в ответ. — Поехали со мной?
Юнги знает, что в этом предложении нет пошлости, нет никаких намёков, но ему неловко, ему странно и ему…хочется. Он сглатывает просящиеся наружу слова и заменяет их другими, правильными.
— Нет, Чон Чонгук. Напиши, как будешь дома, — выпускает его руку из своей, делая шаг назад.
Гук какое-то время смотрит на него, пытается найти на этом светлом лице хоть намёк, но Юнги отворачивается, словно даёт ему шанс не зацепиться за теплоту своих глаз и, наконец, уехать. Мину и самому нужно побыть от него вдалеке, потому что, будучи рядом, Чонгук смешивает все карты, сваливает в кучу мысли и не даёт видеть картинку чётко.
Смотря вслед удаляющейся машине, Юнги закуривает очередную. Он не вызывает такси, вместо этого неспешным шагом идёт по тёмным улицам, надеясь там, в незнакомых дворах, найти ответы на мучающие сердце вопросы. Но ответов, как и успокоения, нет.
Они открываются друг другу слишком сильно — души нараспашку. Юнги корит себя за признание, но чувствует облегчение от того, что теперь их чувства разделены надвое. Переживая за дочь, он, конечно, ни на секунду не перестаёт переживать и за самого себя, и ещё большой вопрос, чья жизнь пошатнулась в эти дни сильнее. Он не смеет конкурировать с болью Соён, но судьба его точно поворачивается куда круче.
Зная теперь о том, как страдал в своё время Чонгук в отношениях, Юнги чувствует на себе ответственность, не сравнимую ни с чем, будто бы он не имеет права и на малейшую ошибку. Так хочется беречь Гука, носить его на руках, сдувать пылинки, но в первую очередь Мину нужно понять, имеет ли он на это право. Несмотря на крики Чонгука о готовности ждать и верить, Юнги не уверен, что сможет с собой справиться. Столько лет одни женщины, столько лет почти всегда ровесницы! Чон Чонгук — вызов по всем фронтам. Позволить себе мечтать — уже слишком сильно.
И Хёрин… Чёрт подери, он не выдержит её разбитого сердца, её слёз! Однако сейчас Юнги впервые действительно готов окончательно всё порвать, готов выбрать себя, своё счастье. Этот шаг требует от него очень много. Но когда изменения проходили без боли, когда трансформация не забирала все силы? Если ты растёшь, старая обувь закономерно становится не по размеру. Чхве Хёрин — изящные шпильки, которые Юнги никогда и ни за что в своей жизни не наденет и которые таскал за собой много лет, ожидая подходящего случая. Выступлений в стиле драг-квин не произойдёт. А вот Хосоку пора бы задуматься.
Задуматься о необычном названии Чонгуку не удаётся — он практически бежит по ступенькам, мечтая поскорее увидеть Мин Юнги. Зал ресторана потрясающе украшен, всё, даже сам воздух, кажется пропитанным волшебством и надеждой на чудо. Его приветливо встречает хостес, и Чонгук подмечает шарфик на её шее, думая о том, что на недавнем показе тоже использовал такой аксессуар.
Если бы это был сырой подвал, Гук бы, по правде, абсолютно не расстроился, но сейчас, видя Мин Юнги, он понимает, что этого человека нужно ставить только под софиты. Как он прекрасен! Яркая розовая рубашка добавляет образу живости, отросшие волосы зачёсаны назад, хоть пара прядок и норовит упасть на глаза, а макияж…чёрт, как хорошо, что его нет! Чонгук видит его настоящего: шрам, морщинки, счастливая улыбка и неописуемая теплота. Им хочется любоваться, его обществом нельзя не наслаждаться, но сейчас нет даже шанса отвести сияющих глаз. Не софиты, конечно, но уж чем богаты.
— Привет, — Юнги встаёт со стула, протягивая ему руку.
— Привет, — Чонгук с удовольствием пользуется возможностью его коснуться. — Ресторан великолепен.
— Это одно из заведений Хосока, — поясняет Юнги, когда оба они садятся. Как бы между делом они слегка придвигают стулья, чтобы быть ближе. — Он занимается ресторанным бизнесом ровно столько, сколько, пожалуй, существует на этой земле.
— Ему это очень подходит, — Чонгук снова окидывает огромное помещение взглядом, замечая и довольные лица посетителей, и ловко снующих туда-сюда официантов, и ненавязчиво выступающих музыкантов. — Странно, что здесь нашлось местечко в Рождество.
— Стол вынесли для меня, — Юнги чуть смущается. — Я напряг Хосока, он думал, я хочу удивить Хёрин, но, — он неопределенно пожимает плечами.
— Но он немного ошибся, — завершает за него Чонгук. — Я так рад, что ты здесь, со мной.
— Это я рад, что ты не выбрал другую компанию.
— Других вариантов и не было, Юнги.
Оба знают, что вариантов было слишком много. Телефон Юнги разрывается от сообщений с поздравлениями, телефон Чонгука тоже не умолкает, но они слышат лишь друг друга, и это самое правильное, самое настоящее. Начинают подавать ужин, но Чонгук понимает, что ему вообще плевать, что там, на тарелках.
— Попробуй, — Юнги замечает неспешность Гука. — Меню помогал составлять мой отец.
— Как так вышло? — Чонгук, конечно, сразу же отрезает кусочек мяса.
— Наверное, в прошлой жизни он и сам был ресторатором. Это его не осуществленная мечта. Банально не было на это денег, — нотки грусти умело закрываются напускной бодростью. — Он и название придумал, однако в своё время подарил его Хосоку.
— Do eat, — произносит Чонгук, — и правда весьма оригинально.
— Да. Отец говорит, Хосок делает всё в разы масштабнее, чем он мог вообще себе представить. И он правда рад, что это имя сейчас звучит громко.
— К сожалению, я раньше не слышал.
— Но теперь это будет значить что-то и для тебя.
— Безусловно, — для Чонгука любое место, связанное с Мин Юнги, особенное.
Какое-то время они наслаждаются спокойствием, не утруждая себя глубокими беседами. Не хочется бросаться сразу в омут с головой, и Юнги рад возможности просто слушать хорошую музыку, вкусно есть и быть рядом с тем, кто заставляет его сердце биться быстрее положенного. И плевать, что сейчас не обычный вечер, а Рождество, плевать, что Хёрин на него обижена, плевать, что его счастье слишком хрупкое. Ему хорошо, его греет улыбка молодого человека рядом, и сам он, яркий и тёплый, кажется себе тридцатипятилетним.
Розовый ему к лицу, и Юнги, конечно, это знает, а сегодня и вовсе надевает его не просто так. Розовый — вера в чудо, лёгкость, нежность, обновление. Всем этим Юнги хочет пропитаться, хочет показывать. Хоть они и вполне способны говорить через рот, никто не отменял бессознательное, мелькающее на фоне.
— Юнги, — Гук отрывает взгляд от саксофониста, — если я перееду, тебе станет проще?
— А как же твоя работа?
— Завершу все проекты и вернусь к тебе.
— Я не думаю, что стоит бросать то, что ты так долго строил, — Юнги чувствует вину, словно бы их чувства мешают карьере Чонгука. — По крайней мере, не из-за меня.
— Это не из-за тебя, Юнги. А для меня. Я найду себе агента здесь, предложений, благо, хватает. Просто нужно будет меня подождать.
— Ну ты же ждать меня готов, — Мин хмыкает. — Обдумай всё хорошенько. Там свободно. Там уже выстроены связи. Там за тобой будут бегать.
— Мне плевать, — не выдерживает и накрывает его руку своей, смотря в глаза. — Если бы совсем сумасшедший был, уже сдал бы билеты и никогда больше не увидел Лондон.
— Я бы себе этого не простил.
— Знаю. Поэтому придётся поступить правильно. Так, как ты любишь, — в голосе слышна лёгкая издёвка, но Юнги лишь мотает головой из стороны в сторону, не обижаясь.
«Почему ты лишаешь меня этих сорока лет с тобой?». Он вспоминает эту фразу Чонгука, сказанную тогда голосом, пропитанным обреченностью и непониманием, и задаёт вопрос самому себе, снова с собой торгуется. Юнги столько времени лишал себя счастья и делал всё, чтобы не страдали окружающие, но что же в итоге? Хёрин разбита, Хосок умирает от своей любви, Соён заживляет раны, Джису поломана собственной сутью, Намджун только-только начинает себя собирать по кусочкам… Ради чего эти страдания? Ради чего он так долго пытается сбегать от счастья?
Глупость. Перед Чонгуком стыдно за то, что происходит в разводе его родителей, но даже ему, любимому человеку, Юнги не может открыться. Чёртов оппортунист! Юнги ведь знает, что Чонгук не будет так благосклонен к нему, когда (если!) узнает всю правду, до самого последнего слова. Может, и оставить это навсегда в своём сердце и на своей совести?
В любом случае, ему всё ещё двадцать четыре… Юнги вспоминает, как чётко Чонгук показывал свою решимость, как ломал своими действиями их разницу в возрасте. Даже в последние дни. Именно Чон Чонгук первым собрался и вызвал скорую для Соён, именно он вступился за него перед Джису, он был неизменно рядом и поддерживал так, как не способен поддерживать и сам Юнги. Порой действия говорят куда больше, чем слова. И порой цифры в паспорте не сообщают об опыте человека ровным счётом ничего. К своим годам Чонгук проживает слишком многое, его мысли уж точно далеки от мыслей наивного паренька, каким его долгое время для своего спокойствия пытался представить Мин.
— Чонгук, — Юнги облизывает губы, бросая взгляд на колонну, где отсчитывают эфемерное время искусно оформленные часы. И снова их число, и снова двадцать три. Скоро Юнги действительно начнёт верить в Судьбу, которая их с каждым часом крепче связывает. — Я подожду и тебя, и самого себя.
Чонгук зажмуривает глаза, чтобы сдержать так неожиданно нахлынувшие слёзы. Его мечта становится чересчур близкой, и её яркое сияние слепит. Еда в миг становится самой вкусной, музыка на фоне — самой любимой, все ощущаемые запахи — ну точно пачули, а ладонь под его собственной — самой родной, самой нежной.
— Я люблю тебя, Юнги, — Гук говорит это тихо, но, кажется, слова слышит каждый в этом прекрасном ресторане. Они отскакивают от стен, оседают на губах гостей, прячутся в блестящих тарелках и залетают в карманы на фартуках официантов. Но, главное, они достигают сердца Мин Юнги. И он их принимает, а не выталкивает, не отвергает.
Их первое полноценное свидание приходится на рождественскую ночь и пахнет официальностью, но для Чонгука это самая интимная встреча, на которую можно было бы рассчитывать. Он любуется тем, как смотрит на него Мин, как он сбрасывает чужие звонки, как всецело погружается в него одного.
И Чонгук рад, что не пьёт за ужином, потому что подвести Юнги до дома — потребность, а не обязательство. Он едет медленно, наслаждаясь праздничной свободой на дороге, и знает лишь то, что больше не сможет спокойно водить без ладони Юнги, то и дело сжимающей его собственную. Их близость дарит силы, Чонгук будто заново рождается, и в эту волшебную ночь ему хочется, чтобы Мин Юнги загадал его. Мысль о том, что скоро снова придется улететь, болезненна. Но Чонгук теперь знает: ему есть, к чему возвращаться. Это не просто разрушаемый самолётом воздушный замок — это его бастион.
Конечно, Чонгук выходит с ним покурить, понимаяя, что в гости его не пригласят. Слишком много соблазна для тех, кто ещё не вместе, пусть их сердца уже и крепко соединены. Чонгук не хочет торопить, не хочет давить, но его буквально трясёт — не от холода. Он позволяет Юнги снова разделить с ним сигарету (ведь оба безуспешно пытаются бросить), и непрямые поцелуи становятся слишком осязаемыми, слишком настоящими. Меж ними — два дурацких шага и напряжение, которое нельзя, как пишут в любовных романах, разрезать ножом. Не их случай. Чон Чонгук никогда больше не позволит острым предметам быть в опасной близости от кожи Мин Юнги.
— Может, ещё одну?
— Просто скажи, что не хочешь, чтобы я уезжал.
Юнги молчит, тупит взгляд, чувствуя себя слишком очевидным. Его пальто распахнуто, однако холод не тревожит. Чонгук любуется, цепляется за яркость рубашки, снова подмечая, как же Юнги в ней хорош. Но его пальто хочется застегнуть — ради охраны здоровья, конечно.
— Не хочу, — Юнги с усилием поднимает голову, смотря ему в глаза. Чонгук сглатывает. — Каждая секунда увеличивает это «не хочу», но я боюсь. И себя, и ошибиться.
— Я понимаю, — делает шаг, оказываясь в мучительной для них обоих близости. Никакими законами проксемики тут и не пахнет, да и чёрт с ней. — Я знаю, Юнги. Я вижу, что прячется в глубине твоих глаз, но вижу и то, что не даёт этому выплеснуться.
— Знаю, что ты не слепой. А я не святой и не самый лучший в мире актёр. Это в окружении других могу маску носить. С тобой не хочется.
— И не нужно, — Чонгук приближается ещё на половину шага, оставляя самое минимальное расстояние, которое способен вынести. Оставляя Юнги выбор.
И Юнги его делает. Слишком долго внутри растут сомнения — пора их вырвать, как застарелые сорняки. Он видит в Чонгуке уверенность, он знает, что действительно любим, ровно как и то, что всё происходящее, несмотря на ненормальность, — самое правильное, что когда-либо с ним происходило. И пусть их будущее туманно, как любимый Чонгуком Альбион, сейчас Юнги видит лицо этого мужчины так чётко, как никогда не видел в зеркале своё собственное.
Делая те полшага, что ему оставляют, Юнги подмечает, какие тяжелые у него ноги. Или так кажется от того, что собственное желание придавливает к земле? Чонгук смотрит на него, не моргая, и лишь медленно падающие снежинки напоминают о том, что время вовсе не умеет замирать. Хотя, кажется, его можно попытаться остановить поцелуем.
Гук обнимает его, руками проникает под пальто, чувствуя пальцами мягкую приятную ткань рубашки. Юнги ощущает тепло, исходящее от его ладоней, и понимает, что горит изнутри сам. Если бы над ними сейчас расцвела омела, у всего этого было бы оправдание, но…. Вину спихнуть не на что. Это осознанность. Это воля. Это принятое решение.
Юнги трясущимися руками касается его шеи, обвивает, словно бы держится за неё и стоит только благодаря этому, лишая работы земную гравитацию. Чонгук рассматривает его лицо, как в первый раз. Темнота ночи разбавлена уличным фонарём, но Гук увидел бы каждую чёрточку и в кромешной тьме, ведь знает всё наизусть, каждый квадратный миллиметр, каждый штрих. Он прижимает его к себе плотнее, уничтожая все препоны, чувствуя тепло казавшегося когда-то ледяным человека. Даже если бы холод оставался, это не помеха, ведь Юнги в его объятиях тает, плавится.
Заставляя Чонгука наклониться, приближая его лицо к себе, Мин на долю секунды задумывается о том, как это символично. Он направляет — Чонгук ведёт. Он позволяет — Чонгук делает. Он дирижирует — Чонгук играет. Может, именно этого ему всегда не хватало, именно по этому страдало сердце?
Гук не выдерживает и невесомо касается пересохшими губами его шрама, и Юнги закрывает глаза, позволяя себе прочувствовать этот момент, нежиться в его тепле. А потом решительно действует сам, потому что знает: либо сейчас, либо никогда.
Когда Юнги накрывает его губы своими, когда дарит ему желанную и убивающую близость, внутри Чонгука что-то взрывается. Он по началу не двигается, ощущая лишь эйфорию и привкус никотина, а потом, заряженный эмоциями, отдаёт сполна. Чонгук вжимает его в себя, плененный всплеском эндорфинов, и с удовольствием чувствует чужую дрожь, чужой голод, чужое желание, не прикрытое ложью. Это не просто поцелуй — это награда, это обещание, это слияние, которое уже ничем не разрушится.
Юнги тонет в его объятиях и в нежности его губ, в том, как они мягки и требовательны одновременно, как они волнительны и чарующи. Он чувствует собственное возбуждение и ощущает, как упирается в его бедро стояк Чонгука. Осознание, что он целует мужчину, яркой плашкой загорается в голове. Это не так страшно, как казалось ему в фантазиях. Нет. Это страшнее. Не чувствовать вздымающуюся упругую грудь рядом со своей, не путаться в привычно длинных волосах, не запускать руку меж раздвигаемых ног — всё это новшество обрушивается на него лавиной, но Юнги не падает.
Он ведь держится за шею Чон Чонгука.
Губы его слишком сладкие для того, кто употребляет сиропы без сахара, слишком пьянящие для того, кто сегодня не пил алкоголь, и слишком живительны для того, кто травит себя никотином. Юнги забывает все поцелуи до него — господи, это была лишь разминка! Именно этого тепла ему всегда не хватало, именно этот напор был ему необходим, именно это темп идеален и именно эти губы будто вылеплены под его собственные. Так правильно! Так грешно!
Юнги останавливается лишь на доли секунды, чтобы вдохнуть, хотя, надо признать, Чонгук сейчас вполне может заменить ему кислород. Гук тонет. Гук не верит, и лишь аромат пачули, уникальный и неповторимый, позволяет ему не забывать о том, что это не сон, а оглушающая, сносящая голову реальность. Они обмениваются дыханием. Обмениваются чувствами.
То, о чём оба фантазируют последние месяцы, все равно нельзя было предсказать. Чонгук и подумать не мог, что когда-то этих губ коснется. Юнги и подумать не мог, что не захочет от этих губ отстраняться. Кажется, холод декабря им не страшен — от них, соединённых, вот-вот пойдёт пар. Юнги понимает: он находит своё. Никогда он не чувствовал такого трепета от поцелуя, никогда не хотел всего себя разом отдать, раствориться в бесконечной нежности касаний. Но Чон Чонгук — это вне любых правил. Это вне его жизненного сценария. Кто же знал, что Судьба решит так сильно удивить? Юнги думал, что Чонгук в его жизни — испытание, проверка на прочность, издёвка над позабытым чувством любви. Нет. Чонгук — это подарок. Возврату и обмену не подлежит. С Рождеством!
— Я тоже люблю тебя, Чонгук, — Юнги решает, что если и останавливаться, то только ради этих слов, которые в горле клокочут, которые в нём сидят слишком давно, которые проросли и созрели.
Слышать долгожданное признание — рай. Гук с улыбкой осыпает короткими поцелуями всё его лицо, не лишая внимания ни одну морщинку, так горячо им любимую. А потом припадает к распахнутым губам снова — чёрт, как же ему мало Мин Юнги!
И ничто, ничто не может омрачить этот момент.
Кроме пугающего количества пропущенных вызовов на телефонах их обоих.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!