Вернутся к фанфику

III. Intimate space. Routine.

28 июля 2025, 00:05
      Чонгук не заслуживает Юнги, такого отзывчивого, такого чувственного.       Точно ли происходящее реально? Он снова и снова припадает к этим губам, как к святому источнику, но жажда всё равно неутолима, она разгорается с каждым движением сильнее. Мин Юнги не просто позволяет себя ласкать — он остервенело целует, своей инициативой заводя Гука. Рядом с этим мужчиной многого и не нужно.       «Я тоже люблю тебя».       Тоже тоже тоже       Тебя тебя тебя тебя тебя       Люблю       Вожделенная фраза крутится в голове, как заевшая пластинка, и Чонгук ею одной заряжается. Не нужно ему больше ничего, только бы эти слова постоянно слышать, лишь бы они всегда были правдивы.       Юнги до этого ни разу в жизни не целовал мужчину, ни разу не целовал никого, кто по возрасту мог бы скорее влюбиться в Соён. Но он знает: будь Чонгук женщиной, он бы выбрал его. Будь Чонгук старше, он бы выбрал его. Дело здесь не в обстоятельствах, не в половых органах, не в том, кто и сколько пережил зим. Дело в том, что Чонгук касается его души, находит давным-давно утерянные ключи от сердца. Хотя, надо сказать, Юнги уже готов был открыть ему дверь изнутри.       — Что ты со мной творишь? — Чонгук шепчет ему прямо в губы.       — Уже сказал, — Юнги улыбается. — Люблю.       — Скажи ещё раз.       — Люблю тебя, Чон Чонгук.       — Ещё, — почти умоляет.       — Хватит с тебя, не наглей, — Юнги посмеивается, отклоняясь назад, видя Гука уже совсем по-другому. Теперь в этих глазах не просто омут, там его погибель. И губы — не сон, не мечта, а мягкая, податливая реальность.       — Ты снова называешь меня наглым, а я понимаю, что рядом с тобой и правда такой. Хочу себе забрать, спрятать ото всех, никого близко не подпускать.       — На поводок меня посадишь?       — Это вообще-то у меня год за семь, — Чонгук не выдерживает и своим носом проводит по его, (не)лишний раз касаясь. — И такой ошейник, — намекает на сомкнутые руки Юнги, — мне в целом по душе.       — Дошутишься ведь. Куплю тебе настоящий.       — Осторожнее, мне может понравиться.       — На то и расчёт.       Возвращаясь в Сеул, Чонгук и не думал, что это Рождество сделает его самым счастливым человеком в мире. Он надеялся лишь невесомо коснуться Юнги, насладиться его образом, взглядом, а в итоге держит его в своих руках. И вовсе не собирается отпускать.              Полтора часа назад.       Отпускать эту затею Хёрин не намерена. Она крепко сжимает руль, то и дело оборачивается, проверяя Виена, сидящего в своём детском кресле, и чувствует перед ним неуёмную вину. Ну какого чёрта именно в момент, когда они садятся ужинать, эта несчастная гирлянда выходит из строя? Единственное украшение гостиной, хоть как-то создающее атмосферу праздника, исчезает, а Виен ощутимо потухает вместе с яркими огнями. Он просится к дяде Хосоку — даже ёлка в доме у Юнги понравилась ему меньше.       Но Хёрин уже давно не ждёт ни от кого помощи, никому не звонит. Мин Юнги не изъявляет желания видеть её в эту ночь — она к нему ни за что не попросится, хотя сердце, конечно, изнывает от тоски. Или оно ноет от того, что её снова не выбирают? В конечном счёте в этом мире есть только она и её сын. Хёрин чётче это понимает, когда Юнги от неё отдаляется так сильно, что она начинает забывать запах его тела. Зацепиться за него — её ошибка. Она долгие годы пытается рассмотреть в нём счастье, а получает лишь раны и боль, сама их своими ожиданиями раздирает. Винить его нет никакого смысла. Но и быть с ним, кажется, тоже.       Дороги почти пустые. Как и её душа. Все нормальные люди уже давно со своими семьями, в тёплом кругу. А она — в машине, посреди заснеженной улицы, в компании любимого сына, единственного мужчины, беззаветно её любящего.       Хотя нет, не единственного. Хёрин улыбается, вспоминая библиотеку дома у Хосока. Открыв ту дверь, она вскрывает то, что не хотела видеть долгое время. А ведь можно было двести раз догадаться! Не просто так он мил и учтив, не просто так срывается по первому зову и уделяет ей времени даже больше, чем своей работе. Не просто так у него каждый раз припасено для неё что-то сладкое, неизменно прекрасное и неизменно нужное.       — Мам, я хочу домой, — голос сына выводит Хёрин из размышлений. — Магазины всё равно закрыты. Рождество.       — Нет-нет, сейчас мы ещё кое-куда заедем, — она настаивает, не желая признавать поражение.       На заправке выходных и сокращенных дней нет. Оставляя машину в стороне, Хёрин бежит к зданию так быстро, словно на ногах не сапоги на тонких шпильках, а кроссовки для марафона. Седая работница встречает её весьма выразительным неодобрительным взглядом, пряча под прилавок бутылку явно чего-то алкогольного.       — Здравствуйте! Подскажите, у вас есть гирлянды? Любые, вообще без разницы.       — Девушка, — слышится недовольное цоканье. — Всё, что было, давно раскуплено. Мы вам не хозтовары.       — Посмотрите, пожалуйста, быть может, где-то завалялось? — Хёрин подходит ближе, буквально умоляя.       — Девушка! — работница всем своим видом показывает неудовольствие от того, что её не понимают с первого раза. — Я ассортимент знаю. Гирлянд нет.       — Чёрт, — Хёрин поджимает губы, поворачиваясь в сторону выхода, и замирает. — А вот эта, что висит на окнах? — в голосе её сквозит надежда.       — Это собственность заправки.       — Я куплю её за любые деньги, — Хёрин снова возвращается к прилавку, опираясь на него руками и смотря на женщину горящими глазами. — За любые, всё, что хотите! — она достаёт из сумочки кошелек, вываливая оттуда всю наличку, что носит с собой. — Могу снять серьги, кольца, — стаскивает с себя украшения, вводя работницу в ступор и явно отрезвляя её. — Я виновата перед сыном, не украсила ничего в доме, даже единственная гирлянда, блин, сгорела! Пожалуйста.       — Так, милая, ты чего, ну куда? — голос женщины куда мягче, чем был поначалу. Она останавливает Хёрин, бережно обхватывая её ладони своими. — Извини за жёсткость. Все мы бываем без настроения. Бери гирлянды, там переплетены две, и пусть твой сын улыбается. А деньги забирай, чёрт с ними. За простое счастье не нужно отдавать всё, что у тебя есть.       Эта фраза вертится у Хёрин в голове, не вылезает оттуда, глубоко пуская корни. Она едет, видя улыбку Виена, распутывающего гирлянды, и ей становится спокойно. Всегда Хёрин казалось, что, чтобы что-то получить, нужно вывернуться наизнанку, выложить всю себя и даже больше. Но, как показывает жизнь, порой кто-то может тебя одарить бескорыстно. Просто потому, что хочет.       А дальше всё происходит стремительно. В другой машине едет выпивший мужчина, спешащий после смены к своей семье, желающий встретить праздник в их кругу. Его можно и понять, и осудить. Хёрин выберет первое, потому что, надо сказать, последствия у аварии в итоге неоднозначные. Когда её слепят фары, ни о чём, кроме безопасности Виена, мыслей нет. Лишь пугающее в своей нетипичности дня неё хладнокровие и отточенные за полтора десятка лет водительские навыки.       Подушки безопасности. Лязг металла. Оглушающий крик испуганного Виена. Толчок, полностью принятый правой стороной машины. Голова кружится — несмотря на пристегнутый ремень, Хёрин умудряется приложиться виском и чувствует тёплую густую кровь на своём лице. Резко, насколько ей позволяет затуманенное сознание, она выходит из машины, вытаскивая следом и сына, крепко сжимающего в руках злосчастные гирлянды, уже никому не нужные.       Она боится подойти ко второй машине и увидеть, что с водителем случилось страшное, а потому первым делом звонит в службы спасения, свободной рукой пытаясь успокоить Виена. Спустя несколько минут она приходит в себя, и осознание произошедшего настигает её лавиной. Её трясет, но она пытается не паниковать. Останавливающиеся водители расспрашивают её, кутают в какие-то одеяла почти затихшего Виена, пытаются помочь пострадавшему виновнику аварии.       Хёрин звонит Юнги семнадцать раз, ожидая вот-вот услышать его успокаивающий голос, почувствовать поддержку, просто выплакаться. Столько лет она слепо верит, что её любви хватит на них двоих, но сейчас, пропитанная ужасом, понимает: нет. Это конечная. Её любовь с каждым его пренебрежительным жестом становится тоньше, а сейчас её и вовсе разглядеть невозможно.       Он где-то, с кем-то, почему-то. Плевать. Главное — не с ней. И у этого уже нет никаких оправданий, сколько бы она ни старалась. Больно, как же больно.       Хосок приезжает после первого звонка и двадцати минут пути. Машины скорой помощи его опережают, поэтому он видит их обоих уже почти пришедшими в себя. Мужчина без слов её обнимает, позволяя спрятать лицо у себя на груди. Его пальто куда мягче, чем у Юнги. Об него она не колется. Может, в этом есть смысл? Она всегда была сладостью, десертом, а Мин Юнги к сладкому равнодушен. Хосок же подпитывает её в прямом и переносном смысле. Ему её сладость по душе.       Все вместе они снова оказываются у Чона дома, добавляя к и без того прекрасным украшениям две яркие гирлянды. Хёрин выдыхает, понимая, как же приятно ни о чём не беспокоиться. Хосок берёт все разборки с аварией на себя, максимально ограждая её от забот, и уже за это она готова его полюбить.       Хёрин практически засыпает, укутанная тёплым пледом и объятиями сына, но из дремоты её выводит трель домофона.       — Это, наверное, Юнги, — почти уснувший Хосок вскакивает с кресла. — Я написал ему, что случилось. И что вы у меня. Выйди к нему.       — Не нужно было, — голос женщины холоднеет. Она аккуратно встаёт, чтобы не разбудить Виена. — Я спущусь, поговорю. А ты можешь пока нормально уложить его?       — Конечно, — Хосок несколько раз кивает, подмечая, как серьёзно настроена Хёрин.       Она собирается медленно, так, будто впереди бесконечность. Прихорашивается у зеркала, прикрывает волосами пластыри от свежих ссадин, словно бы не хочет показывать Юнги свои слабости. Красит красной помадой треснувшие губы, надевает полушубок, расправляя каждую невидимую складочку. Осторожно застегивает молнию на своих любимых сапогах, шпилька которых может служить смертельным оружием.       Юнги курит. Хёрин давно не видела его с сигаретой в руках, он её берёг. И то, что сейчас ему на это плевать, говорит само за себя. Она слегка покачивается, но не от того, что сапоги неудобные, нет. Хёрин просто начинает изучать, каково это — ходить без поддержки окрыляющей любви.       — Как ты? — вместе со словами он обдаёт её сигаретным дымом.       Хёрин смотрит на него пристально и понимает, что на душе и правда пусто. Её чувства долго угасали, продолжали медленно тлеть, но сейчас, не получив от него и толики поддержки в самый нужный момент, она тушит их сама. Сколько можно позволять самой себе жить во лжи? Сколько можно лишать себя счастья? Сколько можно ждать того, что никогда не произойдёт?       — Юнги, — она смотрит на него пристально. — Я нормально. А вот между нами всё кончено.       — Хорошо, — ответ слишком быстрый и безразличный. Хёрин ломается.       Она поджимает губы, чтобы не заплакать, и ищет в лице Мина хоть толику сожаления, но его нет. Как будто он и сам давно к этому готов, как будто для него это — не разрыв, а облегчение. То, что Хёрин так долго и отчаянно пыталась удержать, он в свою очередь уже давно отпустил.       — Хорошо? Это всё, что ты мне скажешь? — её голос звучит надрывно.       — Мне кажется, ты и сама всё знаешь. Я тебя никогда не любил. Если это для тебя новость, то я не знаю, где ты была все эти годы.       — Рядом, — она мотает головой из стороны в сторону. — Была твоей жилеткой, твоей любовницей, твоей тихой гаванью. И всё, что я получаю в конце, это «хорошо»?       — Я не выбирал тебя, Хёрин. Ты сама ко мне пришла, сама себя навязала. Если ты ждала истерик и мольбы остаться, извини. Я ценю тебя как человека, но нам порознь будет лучше, и я давно это решил.       — Мне жаль ту, что полюбит тебя следующей. Ей будет так же больно.       И хоть Хёрин чувствует гордость, разворачиваясь и уходя, как любит Юнги, по-английски, сердце её разрывается от эмоций. В лифте она пытается прийти в себя, зная, что не хочет снова плакать при Хосоке, но, переступая порог его квартиры, тут же оседает на пол, закрывая лицо руками. Голова раскалывается — то ли от лёгкого сотрясения, то ли от осознания того, что Юнги больше не с ней. Он никогда не был «её», но хотя бы формальное обладание его временем и его вниманием делало её в своих собственных глазах особенной.        Хосок застывает в коридоре, смотря на неё с болью. Он наблюдал за их разговором из окна, и, пусть и не слышал суть, всё понимает. Его любимая женщина страдает из-за его лучшего друга, но, Хосок надеется, слёзы из-за Мин Юнги у неё в последний раз. Не спрашивая и не давая ни секунды на размышления, Хосок решительно подходит к разбитой девушке, легко её подхватывает и поднимает, перенося на диван в гостиной.       Он усаживает Хёрин, всё ещё полностью одетую, а сам падает на пол около её ног. Она прекращает плакать, смотрит на него чуть испуганно, выжидающе. В его глазах — сожаление, смешанное с предвосхищением радости.       — Ты ведь меня любишь? — шепчет она неожиданно, а у Хосока, кажется, резко голос пропадает. — Ты только и ждал момента, когда он от меня откажется, да? Почему так долго?       — Я хотел, чтобы ты сама любила. Это прекрасное чувство. Я охранял твоё сердце, чтобы его не разбивали.       — И поэтому решил жертвовать своим. Гениально, Чон Хосок, — она находит в себе силы улыбнуться.       — Более того, я не раз отговаривал его рвать с тобой.       — Лучше бы ты мне этого не говорил, — она сильно жмурится, прогоняя надоевшие слёзы. — Не хочу знать, как давно он мечтал от меня избавиться. Но сегодня его бросила именно я. Это было моё собственное решение. Мой выбор.       — Я горжусь тем, что ты смогла выбрать себя. Правда, Хёрин, — он смотрит на неё снизу вверх и чем-то напоминает сейчас преданного щеночка. Девушка снова приподнимает уголки губ.       — В этом мире всё так сложно, — она расстёгивает свой полушубок, в котором становится чертовски жарко. — Мы любим, нас любят, но как же хочется, чтобы это совпадало чаще!       — Тогда всё было бы слишком просто и скучно.       — О, я бы не скучала, клянусь! Надо признаться, Хосок, — она сглатывает. — В последнее время у меня ощущение, что ты мне стал ближе, чем когда-либо. Я ничего тебе сейчас не обещаю, мне нужна пауза, но…       — Я понимаю, чувствую, Хёрин. Даже вижу в твоих глазах. И я не прошу обещаний. Пусть будет, как будет. Ты знаешь, я всегда здесь, у твоих ног.       Она смущенно улыбается, и все переживания отходят на второй или даже десятый план, когда Хосок дрожащими пальцами дотрагивается до застежки на сапоге, медленно ведя её вниз, оголяя спрятанную лишь тонким капроном кожу. Хёрин следит за его действиями неотрывно, и лёгкое возбуждение от картинки застаёт её врасплох. Она слегка раздвигает ноги, так, чтобы Хосоку было удобнее меж ними сидеть.       Беря вторую её лодыжку, он поднимает её, позволяя тонкой шпильке упереться себе в ключицу. Его не беспокоит грязь на рубашке, он вдыхает аромат натуральной кожи и обращает на Хёрин глаза с поволокой. Мучительно неторопливо Хосок расправляется и с этой молнией, заставляя девушку пожалеть о том, что она не носит высокие ботфорты.       Его горячие пальцы скользят вверх по чулку, проникают под кромку платья и цепляются за резинку, невольно касаясь покрытого мурашками бедра. Капрон отходит, словно вторая кожа, и Хосок ведёт ткань вниз, подмечая, как учащается её дыхание, и это хмелит его, но не лишает рассудка полностью.       От его пальцев на её коже, кажется, остаются видимые следы. Хёрин прикусывает губу, когда Хосок, сняв один чулок полностью, подносит его ко рту, целует, как будто бы не решается сделать это с её телом, оставляет меж ними грань. Напряжение в комнате слишком сладкое — им обоим, впрочем, нравится. Хосок проделывает тоже самое с другой ногой, мучая лёгкой негой их обоих, и, наконец, Хёрин оказывается босой. Без своих шпилек, к которым привыкла. Без необходимости вечно держать равновесие, без болезненных ощущений.       Хосок начинает массировать её стопу, и Хёрин стонет в голос от его касаний.       — Чёрт, — она хочет извиниться за реакцию, но осекается под его улыбкой.       — Я знаю, как твои ноги устают. Доверься.       Его пальцы перемещается выше, к икрам, и напряжение уходит из мышц с каждым уверенным прикосновением. Хосок движется, аккуратно сжимает и разжимает, где нужно, словно пытается выжать из неё бесконечную усталость. Сейчас бы не помешало масло или крем, но отвлекаться от долгожданных касаний вовсе не хочется.       Хёрин закрывает глаза, позволяя себе погрузиться в ощущения. Каждое прикосновение — это очередное признание в любви. Его ладони практически обнимают её ноги, дарят им заботу и ласку, которых так не хватало многие годы. В этом моменте они находят близость, которая говорит гораздо больше слов, которая кричит о доверии и единении.       Приближая её голую ступню к своему лицу, Хосок ненадолго замирает в робости, а потом решает всё же пользоваться моментом на максимум, целует пальцы, оставляя на них влажные следы. Ему плевать сейчас, что она может подумать, но целовать её ноги — его давняя фантазия.       Хёрин слегка дергается от неожиданности, а потом обмякает, решая и правда довериться Чон Хосоку. Она чувствует его губы, исследующие её ступни, то, как он ласкает их языком, и это кажется жутко неправильным, но ощущается так приятно и возбуждающе, что хочется дать нетривиальной ласке шанс. Хёрин погружается в ощущения, наслаждается ими, и, когда влажный язык Хосока ловко проскальзывает меж пальцев, она снова стонет, уже не думая сдерживаться. Девушка сжимает кулаки и откидывается назад. Господи, кто же знал, что это будет так хорошо!       Не позволяя большего, она всё равно подпускает к себе Хосока так близко, как ни бывал никто. Дело не только в том, как умело и чётко он находит её слабые места, нет. Дело в том, что рядом с ним можно быть сильной, и он полюбил её именно такой.              Такой видеть Хёрин — страшно. Чонгук поджимает губы, наблюдая за сценой у подъезда из машины, и чувствует вину. Как будто бы он забирает Мин Юнги от его обыденности, лишает его привычной стабильности, выбивает почву из-под ног.       Сам Гук в это же время пытается разобраться с охотником за своим сердцем, успокоить метания Тэхёна, позвонившего ему больше тридцати раз. Тот явно выпивает лишнего на очередной тусовке, и, учитывая, что в Лондоне нет ещё и пяти вечера, его состояние вызывает обоснованные опасения. Активно пытаясь через общих знакомых выяснить, насколько всё плохо, Чонгук всё равно замечает приближение Юнги, отбрасывая телефон и выходя из авто, чтобы открыть ему дверь.       — Как её состояние? — Гук возвращается на своё место, не спеша уезжать.       — Скорее всего, она в шоке, но я её от переживаний об аварии, пожалуй, спас. Отодвинул их на задний план, — звучит короткая усмешка.       — И как же?       — Мы окончательно порвали.       Чонгук не сдерживает улыбки, всматриваясь в его лицо. Юнги выглядит достаточно спокойным, его душевные метания явно не тревожат. В моменте Гук даже пугается — неужели можно быть таким холодным по отношению к той, которая годами делила с тобой постель? А потом он понимает. Юнги никогда не притворялся перед ним святошей, никогда не обещал ничего и самой Хёрин. Чёрт, да он с ней даже на свадьбе дочери не захотел появляться! Она никогда не проникала в его сердце, а потому отказ от неё — действие достаточно безболезненное. Её не пришлось вырывать с корнем. Так, одно движение секатором.       — Поздравляю.       — И тебя.       Юнги ловит его взгляд, тоже улыбается, будто разделяя с ним собственное облегчение. Одной преградой меж ними становится меньше. Чонгук буквально видит, как плечи Мина расправляются, лишенные дополнительного гнёта, и ему самому легко.       — Я устал, — честно признаётся Юнги. — Эмоций слишком много. Можешь отвезти меня домой?       — Конечно.       Они едут под непринужденную музыку. Юнги откидывает голову назад, прикрывает глаза, словно не хочет смотреть по сторонам, а заглядывает в себя. Гук откровенно любуется им, свободным и спокойным, и вера в то, что меж ними и правда всё будет хорошо, селится где-то в груди. От неё тепло, не от печки.       Чонгук не представляет, как будет его покидать через несколько дней. Это кажется жутким кошмаром, словно бы Лондон — не бывшее когда-то райским место, а самая настоящая тюрьма. Снова в голову лезут дикие мысли, но Гук берёт себя в руки. Взрослая жизнь — взрослые обязательства. И взрослые решения, приносящие не одну лишь беззаветную радость.       Машина останавливается, Юнги открывает глаза. В ночной темноте глаза Чонгука сияют счастьем, и его собственные, наверное, тоже. Даже просто быть рядом — завораживающе, что уж говорить о той красной нити, что их сердца теперь навсегда связала? Юнги протягивает руку в его сторону, переплетает пальцы, гладит его кожу, цепляясь за этот момент. Чонгук сжимает ладонь в ответ, тает в теплоте жеста, так хорошо! Он просидел бы так всю ночь. Всю жизнь. Курить не хочется — хочется ощутить его губы на своих.       — Вместо прощальной сигареты я не против получить твой поцелуй, — шепчет Мин.       — Не знал, что давал разрешение на чтение своих мыслей.       — Прости, я специально, — улыбается, смело сближая их лица.       Хочется привыкнуть к нежности, свыкнуться с ней, сделать её своей рутиной. Но это — потом. Сейчас Чонгук снова чувствует, как сердце внутри бьётся даже от этого короткого, почти невинного касания. Губы Юнги лишь слегка мажут по его, но в этом прикосновении не меньше любви, чем в том бесконечно долгом поцелуе час назад. Они могут себе позволить кротость — впереди ещё много возможности чувствовать друг друга.       Юнги, по обыкновению, не прощается, и сейчас Чонгук, наконец, понимает, почему он так делает. Ставить точку в общении с этим человеком невозможно — его всегда чертовски мало, его всегда хочется ещё. Услышать от него «пока» кажется по ощущениям весьма близким с выстрелом в голову. Чонгук мечтает никогда не узнать, как звучит в такие моменты голос Мин Юнги. А если и узнает — это будет первым аккордом его похоронного марша.       Следующие несколько дней кажутся если не сказкой, то потрясающе ярким сном. Пару раз они навещают Соён, окружённую заботой мужа. Чимин смотрит на неё чуть иначе, в его глазах видна скорбь по её прошлому, но девушка явно слишком сильно погружена в себя, чтобы это заметить. Оно и к лучшему. Чимин дал слово никогда не поднимать эти темы, и Чонгук в друге уверен на все двести процентов.       Юнги, очевидно, глубоко переживает тоже, но в его ауре всё равно слишком много света — Гук не без повода считает себя виновником этого несоответствия. Когда они курят в больничной курилке (иронично, но большинство здесь — врачи), Юнги немного теряет самообладание и берёт его за руку, так, словно это касание ему нужно куда сильнее никотина. Чонгук понимает: с каждым днём принятие Мином себя всё ярче проявляется. Пусть этот путь будет безболезненным, пусть будет коротким! Наверное, за столько месяцев он и без того достаточно его прошёл. Но Юнги был один. Сейчас же рядом с ним тот, кому эта дорога знакома.       Они проводят рядом так много времени, как только возможно, но на нейтральной территории. Юнги чувствует весьма понятную тревогу даже от мысли о том, чтобы находиться с ним ближе, чем позволяют автомобильные кресла. Страх у него не от одолевающих разум фантазий — страх от своего желания их воплотить.       Кофе в трёх разных кофейнях за день, бесконечные разговоры за ужинами, долгие проводы, приправленные поцелуями, скрытыми за тонированным стеклом. Юнги чувствует себя живым рядом с ним. Когда Чонгук приглашает его на совместную тренировку по боксу, это пугает, и поначалу Юнги искренне хочет отказаться. Но после торгов с самим собой соглашается — в конце концов, когда ещё представится подобная возможность?       Мин приходит сильно раньше назначенного времени, потому что до чёртиков стесняется переодеваться при нём. Кажется, увидь Чонгук, что скрывается под привычной костюмной тканью, тут же убежит, не оставив им и шанса. Конечно, Юнги к себе слишком критичен, объективно он понимает, что выглядит хорошо, но некоторые недостатки всё равно тревожат.       Этот небольшой зал Чонгук арендует только для них на несколько часов — именно здесь он планирует начать последний день старого года. Парень удивлённо приподнимает брови, когда замечает в помещении чуть вспотевшего от активной разминки Юнги.        — Думал, это я буду тебя ждать.       — Решил опередить, — Юнги тянет шею. — Не понял, как тут включать музыку, оставил это для тебя.       — Ох, мог просто написать, — Чонгук быстро разбирается с настройкой.       — Ничего, мне фон из своих мыслей понравился.       Некоторое время Гук тоже разогревается, бесстыдно рассматривая Мин Юнги. Таким оголённым он его видит впервые, и сумасшествие, настигающее его с каждым изученным миллиметром кожи, похоже на реальное. Ещё немного, и ему точно понадобится отдельная тряпочка, чтобы вытирать слюни. Но пока он обходится полотенцем.       Юнги, пусть и пригвождает свой взгляд к полу, чувствует напряжение не меньшее, чем Гук. Наряды у парня весьма откровенные, его тело — давно не загадка, а конфета, лишенная упаковки, однако это вообще не делает ситуацию легче. Одно дело — мазать взглядом. Другое — касаться. И снова Юнги проклинает тот момент, когда на это согласился. Вот где были его мозги, где?       Хоть у него и есть опыт занятий по боксу, Чонгук в качестве тренера — это что-то невозможно горячее. Юнги и не успевает понять, в какой момент с таким энтузиазмом выполняет каждое его указание, как послушно и беспрекословно делает то, что ему говорят. Он привык быть сильным, привык, что это ему подчиняются, и видеть Гука в такой ипостаси странно. Юнги и раньше замечал, что Чон Чонгук обладает лидерскими качествами, он может смело брать ситуацию в свои руки, однако ощущать его прямое влияние на себе — другое.       Неслучайные касания, слияние жара кожи, уверенные команды, направляющие удары Юнги. Чонгук позволяет ему брать инициативу, но это притворство, ведь на самом деле он контролирует ситуацию, даже когда кажется расслабленным. Он легко читает попытки Мина, и это раззадоривает их обоих. Конечно, силы не равны, конечно, на групповой тренировке их никогда не поставили бы в спарринг, однако у кого учиться, если не у профи? Только рядом с тем, кто знает, что делает, ты перенимаешь какие-то фишки, подмечаешь то, к чему сам можешь прийти только спустя сотни тренировок.       — Не ограничивайся защитой, — Чонгук умудряется говорить, нанося чёткие, лёгкие удары. — Защита, а затем контратака. Используй мою силу против меня.       Юнги пытается воспользоваться советом, но не может вкладывать всю мощь в движения. Оба они слишком осторожны в своём отношении, оба боятся навредить, и это становится чересчур очевидным. Это будто не спарринг, это танец, заигрывания, сопровождаемые касаниями.       Чонгук признаёт, что ему очень хочется быть уверенным: Юнги может постоять за себя. Это и есть главная причина, из-за которой сегодня они на ринге. Вспоминая кадры с камеры на парковке, Чонгук постоянно винит себя, и сейчас, зная, что вот-вот опять оставит Юнги одного, ему хочется хоть немного успокоиться. Он понимает: драться Мин Юнги всё же умеет. Очевидно, тогда, несколько месяцев назад, у него просто не было сил. И тут снова на Гука накатывает вина — он ведь сам его морально истощил, в том числе тем эмоциональным признанием…       Уходя в размышления, он пропускает удар, но боли нет. Касания Мин Юнги, даже такие, всегда будут его лекарством.       Юнги подставляет лицо под горячие струи. Чонгук вежливо позволяет ему пройти в душ первым (не упуская возможности пошутить про уважение к старшим). Юнги не может осознать, что и правда по самые уши вляпался в любовь, такую, оказывается, нужную. Как он раньше дышал без запаха Чонгука рядом? Как его сердце билось, если Чонгук его не целовал?       Касаясь пальцами своих губ, Юнги думает о том, что поцелуи Чона уже ничем не смыть, да и не надо. Пусть въедаются поглубже, пусть станут его первой и единственной татуировкой — в конце концов, у всех кризис среднего возраста проявляется по-разному, верно?       За шумом почти кипящей воды сперва Юнги не замечает чужих шагов. Чонгук не дышит — не потому, что скрывается, нет. Просто воздух сейчас ни к чему, его заменяет пар, исходящий, кажется, прямиком из Преисподней. Бледный Мин Юнги, вечно скрывающийся от солнца и жары, тоже любит мыться в кипятке, как и он сам. Гук замирает в двух метрах от него, видит полностью голую спину, и эта картинка навсегда сохраняется в памяти. Бесконечный поток воды, запрокинутая голова, изящные пальцы, прижатые к губам, длинные мокрые волосы, почти достающие в таком положении до лопаток — образ Юнги больше похож на мокрый сон, чем на эту не менее мокрую реальность.       Двигаться нельзя, приближаться тоже. Чонгук чувствует себя заплутавшим путником, наблюдающим за прекрасной наядой. Он преступает черту, нарушает его покой, однако удержаться от соблазна нет внутренних сил. Чонгук перед Мин Юнги слаб, и слабость эта слишком похожа на удушающую, но такую прекрасную зависимость. Любовь делает нас уязвимыми. Она же и наделяет силой.       Юнги чувствует его близость нутром, и в какой-то мере, заходя сюда первым, даже был к ней готов. Он открывает глаза, оборачиваясь, а затем сталкивается с самым страстным и влюблённым взглядом в своей жизни. Чонгук не просто наслаждается им, не просто жадно изучает, нет. Он словно пытается проникнуть в каждую клеточку, напитать её своей любовью.       Здесь очень жарко, но Юнги начинает трясти, как от лихорадки. Он глубоко вдыхает разгорячённый воздух, пока Чонгук делает ещё один шаг. Двадцать минут назад он так уверенно руководил его действиями на ринге, а сейчас сам не решается даже движение лишнее сделать. Боится, что отхватит хук?       Его близость туманит разум. Юнги медленно поворачивается, позволяя увидеть себя целиком, и закусывает губу. Хочется сбежать. Мин кажется себе несовершенным, но глаза Чонгука чернеют, загоняя в угол все комплексы. Конечно, руки Чона куда рельефнее, он и сам крупнее, но это не умаляет силы и красоты Мин Юнги, не делает его менее привлекательным. У Чонгука внутри что-то взрывается. Он не осознает, что ему доверяют полностью, не осознает, что Мин Юнги стоит перед ним, имея из одежды лишь полупрозрачный горячий пар.       Чонгук, подходя слишком близко, снова вынуждает его запрокинуть голову. Лицо открыто — мокрые волосы лежат на спине, не отвлекая на себя внимание. Мощные струи тропического душа захватывают их обоих, соединяют их тела до того, как успеет соединиться кожа. Юнги страшно. Он понимает, что тянуться к любимому человеку физически — это нормально, это правильно, но толика неуверенности всё равно разбавляет собой его желание, заставляет его нервничать и чувствовать себя неопытным глупым подростком.       Одной рукой Чонгук осторожно касается его шеи, мягко гладит, ведёт выше, тут же находя свою слабость — истонченный, но всё ещё выделяющийся шрам. Иногда он вовсе забывает про его существование, видя лишь горящие глаза Мин Юнги, но сейчас отчего-то хочется его трогать. Для Юнги это — проникновение в нутро, прикосновение к самой его сути. То, что он готов разрешить лишь Чон Чонгуку.       Одаряя нежным поцелуем шрам, Чонгук одновременно подаётся вперёд бёдрами, позволяя себе соприкоснуться с естеством Юнги. Но лишь на секунду. Испугавшись, понимая, что это для него перебор, Мин делает шаг назад, смотрит на него так, что Гук всё понимает.       — Извини, — голос чуть дрожит.       — Всё нормально, — врёт Юнги, — я подожду тебя в раздевалке.       Его распирает от эмоций, распирает от желания и, к сожалению, страха. Поцелуи уже кажутся ему нормальными, он не чувствует дискомфорта, но прикоснуться к чужому члену, позволить коснуться своего… Чёрт, Мин Юнги кажется себе монашкой, внезапно отрекшейся от целомудренной жизни и впервые увидевшей мужчину голым.       Чонгук и сам не ожидает от себя такой прыти, винит себя за неубитый на корню порыв, но в то же время понимает, что иначе просто не мог. Разве у него были шансы не сходить с ума, зная, что в нескольких метрах — полностью голый Мин Юнги? Да и не посмел он сделать хоть что-то, похоже на активные действия. И остановился тогда, когда Юнги обозначил черту.       Успокоение работает плохо, Чонгук всё равно ощущает неловкость, когда входит в раздевалку. Юнги прячет свой взгляд, давая ему возможность одеться без наблюдения, хотя какой уже в этом толк?       — Я навещу Намджуна, — делает паузу. — Хочу поздравить его дочь. А вечером заеду за тобой, хорошо? — Юнги тушит сигарету, снова выкуренную вместе.       — Хорошо. Скорее бы наступил вечер, — Гук сжимает его ладонь в своей, но затянуть в поцелуй не решается. Слишком светло, слишком людно, чтобы не думать о стеснении Мина.              И оба они через полчаса встречают не того, кого ожидают.       Юнги, желая доверить свои метания Намджуну, зажимает дверной звонок, а потом шокировано замирает, когда ему открывает по-домашнему одетый Ким Сокджин.       Чонгук же, слушая музыку и погружаясь в размышления, осознает, что дверь подъезда ему помогают открыть. Он подмечает, какой у человека идеальный маникюр, а потом поворачивает голову, чтобы увидеть ещё и идеальное лицо.       — Ты что тут делаешь, Тэхён?       — Не слишком-то счастливое приветствие, Гуки. Я сильно скучал. В Рождество не получилось, так позволь хоть на Новый год быть рядом.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!