Вернутся к фанфику
Где пепел прошлого осел в лучах земного солнца.
29 апреля 2026, 12:01Азриэль заскрежетал клыками, и пространство вокруг него пошло радужными трещинами. Когтистая лапа сжала одну из белых нитей, на которых висел безжизненный Санс, заставляя тело дракона содрогнуться.
[Азриэль]
— Ну как? Всё ещё считаешь, что у меня есть душа? Твои близкие в моей власти, а убить ты меня не сможешь. Что будешь делать, Фриск?
Девушка подняла голову. Её взгляд, затуманенный слезами, был прикован к рукояти меча в теле Санса, но голос её обрёл пугающую твёрдость.
[Фриск]
— Для чего всё это? Мы будем сражаться вечность...
[Азриэль]
— Хм... Это в лучшем случае. Но я бы не рассчитывал настолько сильно на жалкую человеческую решимость. Рано или поздно ты станешь лишь пеплом в моих воспоминаниях.
[Фриск]
— Азриэль... Ты никакой не бог.
Падший бог замер, и его смех, похожий на гром, сотряс саму пустоту.
[Азриэль]
— Ха-ха! Я настоящий бог! Я был богом, когда родился в золотом сиянии дворца... И после того, как меня низвергли в ад, я остался богом. Всегда! В каждом моём вздохе — мощь звёзд!
[Фриск]
— ...И что ты получил? Ты не должен был быть богом...
[Азриэль]
— Что ты... несёшь?
Его крылья нервно дёрнулись, сбрасывая звёздную пыль. Фриск медленно поднялась с колен, игнорируя боль в разбитом теле. Она видела, как нити в его руках начали дрожать.
[Фриск]
— Ты обижен на весь мир, Азриэль. Ты кричишь о ненависти, но каждое твоё действие — это мольба! Ты желаешь того, чтобы тебя поняли... Ты желаешь, чтобы тебя любили! Ты создал весь этот кошмар только для того, чтобы кто-то наконец посмотрел на твою боль и не отвернулся!
Азриэль взревел, и его гигантская фигура начала мерцать, теряя стабильность. Порталы с друзьями начали искажаться, а белые нити натянулись до предела.
[Азриэль]
— Замолчи! Я — Гиперсмерть! Я выше твоих ничтожных чувств! Я... я...
Он занёс лапу для сокрушительного удара, но его движения стали медленными, словно он боролся с самим собой. Отвергнутый взревел, и пространство вокруг него пошло глубокими трещинами, обнажая изнанку небытия. Он обрушил на неё каскад звёздных мечей, но Фриск больше не была той измотанной жертвой. Её тело начало окутывать чистое белое пламя, сжигающее перламутровый морок. В этот миг между ними пролегла незримая нить — оба они, и бог, и экзорцистка, всю жизнь были заложниками чужих ожиданий, ломая себя, чтобы заслужить единственный одобряющий взгляд Ториэль.
[Фриск]
— Только взгляни на свои пороки, ты совсем как человек! Ты человек, Азриэль, и ты должен им стать!
[Азриэль]
— Нет! Я ненавижу! Ненавижу людей!!!
Он нанёс сокрушительный удар когтями, но в его разуме вспыхнули запретные кадры: маленькие радости человеческой деревни, детский смех и то, с каким искренним, забытым восторгом он когда-то мечтал быть принятым ими. Он понял — Фриск не просто бьёт словами, она взывает к той части его души, которую он считал окончательно мёртвой.
Пока Азриэль замер в болезненной прострации, сознание Фриск наполнилось гулом знакомых голосов. Андайн, Папайрус, Альфис — их решимость вливалась в неё тёплым потоком. И тогда пронзённый Санс, чьё тело всё ещё висело на нитях, медленно приподнял голову. Его аметистовые глаза на миг сверкнули сквозь помехи, а на губах проступила та самая, настоящая улыбка. Он сделал глубокий, хриплый вдох, и синее пламя с его души перетекло по нитям прямо в сердце Фриск, даруя ей мощь, способную опрокинуть богов.
[Санс]
— Надери этому богу кость...
Прошептали его губы. Глаза жрицы вспыхнули слепящим белым светом, стирая границы между человеком и духом. Взмыв в воздух, она обрушилась на Азриэля, который, скованный внутренним раздором, не успевал за её движениями. Одним стремительным росчерком святого сияния она перерубила белые нити. Андайн, Папайрус и Альфис рухнули вниз, на мягкие, светящиеся листья гигантских лотосов. Но прежде чем Фриск успела нанести следующий удар, Азриэль вскинул когтистую лапу. Он перехватил лезвие её меча голыми руками и с нечеловеческой силой притянул девушку к своему лицу. Из его радужных глаз, полных безумия, потекли густые чёрные слёзы, прожигающие его собственную чешую.
[Азриэль]
— Вечность... Я буду убивать тебя вечность... И только тогда я смогу почувствовать себя живым!
С оглушительным звоном он переломил катану Фриск пополам и отбросил её, словно ненужную щепку. Девушка упала, но тут же услышала голоса. Её друзья, израненные, но свободные, поднялись с лотосов. Их души вспыхнули — лазурью, золотом, изумрудом. Мощный поток их веры ударил в спину экзорцистки, наполняя её новой силой. В воздухе что-то блеснуло. Прямо к ней, рассекая перламутровый туман, полетела катана. Фриск поймала её на лету и замерла: это был меч Санса. Сам дракон, прижимая ладонь к сочащейся кровью ране на груди, тяжело дышал, но его губы были растянуты в гордой, болезненной улыбке.
[Фриск]
— Умри, Азриэль. И стань человеком в следующей жизни!
Отвергнутый лишь широко расставил руки, принимая удар. Мир схлопнулся. Для друзей, оставшихся на площади, Фриск вдруг замерла. Её тело, изрезанное и окровавленное, стояло неподвижно, а Азриэль напротив застыл с закрытыми глазами, будто погрузившись в глубокий сон.
Фриск открыла глаза. Вокруг не было ни разрушенного замка, ни лотосов, ни крови. Всё пространство было залито бесконечным, девственно-белым светом. Тишина здесь не давила, она была абсолютной. Девушка в панике оглянулась, ища меч, ища врага, готовая к новому раунду вечной пытки. Но то, что она увидела, заставило её сердце пропустить удар. Перед ней, посреди этого сияющего ничего, стоял Азриэль. Но это не был Бог Гиперсмерти. И даже не его привычный облик мужчины. Перед ней стоял обычный подросток. Фриск охватил истинный шок. Он был худощавым, почти болезненно тонким, с узкими плечами, а зелёное кимоно на нём висело будучи ему не по размеру. Он был заметно ниже Санса, беззащитный и такой... маленький. Его длинные уши поникли, а на лице не осталось и следа божественного высокомерия — только бездонная, детская тоска и страх. Этот «бог», державший в страхе миры, оказался всего лишь хрупким мальчиком, который выглядел так, будто любая случайная тень могла его сломать.
Гнев, который она несла в себе как раскалённый уголь, внезапно остыл, оставив после себя лишь горькую, тяжёлую пустоту.
[Фриск]
— Нет… Не может быть…
Она сделала ещё шаг, не сводя глаз с этого подростка. Всё величие Бога, вся та первобытная мощь, что стирала её в порошок миллионы раз, сжалась до размеров этого худощавого парня с поникшими плечами. Ему было не больше шестнадцати. В его чертах всё ещё жила та мягкость, которую он так старательно выжигал из себя столетиями.
[Фриск]
— Я не верю… Ты же… Ты просто сопляк...
Слова сорвались с губ прежде, чем она успела их обдумать. В её глазах всё перевернулось. Она видела перед собой не врага, не тирана, а ребёнка в тот самый страшный момент его жизни — когда те, кому он доверял, принесли хворост к его костру. Это был Азриэль в миг своего падения, застывший в вечности подросток, который так и не повзрослел, спрятавшись за маской монстра. Она вспомнила последние слова Лотти. Его торжествующую насмешку о том, что станет с её душой в момент правды... В этот миг её ярость, её великая миссия рассыпалась прахом. Тяжесть меча в руке стала невыносимой, а накопленный гнев сменился тошнотворной пустотой и чистым непониманием что делать дальше... В глазах Фриск закипели злые, горькие слёзы. Мир, который и так был разрушен, окончательно потерял всякий смысл. Боги не были злыми — они были никчёмными. И что ей сделать с этим ребёнком? Убить его без промедлений? Прекратить эти затянувшиеся на вечность мучения, поставив жирную, кровавую точку в истории своего падения? Или сдаться, окончательно разочаровавшись в этом мире?...
[Азриэль]
— Я не хотел… Всего этого…
Его голос, лишённый божественного резонанса, звучал ломко и тихо. Фриск стояла рядом, чувствуя, как внутри неё идёт война. Как простить его за Санса? За Андайн? За разрушенные жизни? Но как ненавидеть того, кто сам является жертвой собственной боли? Этого жалкого, такого ничтожного мальчишку.
[Фриск]
— Почему?… Почему всё получилось именно так!?
Аззи не ответил. Он медленно побрёл вдоль белоснежного берега озера, и Фриск последовала за ним, чувствуя, как белый песок под ногами кажется нереальным. Вода в озере была неподвижна, а цветы лотоса светились мягким, жемчужным светом.
[Азриэль]
— Фриск… Эти цветы… Напоминают мне тебя. Они олицетворяют способность души очищаться от мирской скверны… Чистые и прекрасные, они восстают из грязи…
Он остановился, глядя на своё отражение.
[Азриэль]
— А я… Я…
Он запнулся, его горло перехватило. Азриэль не мог договорить, что он — та самая грязь, из которой не суждено прорасти ничему чистому. Фриск подошла к самому краю и заглянула в воду. В отражении она увидела не только себя — израненную экзорцистку в разбитых латах — но и их общую связь. Прямо под водой, среди стеблей, пульсировал мягкий золотистый свет. Белый свет вокруг них дрогнул, и зеркальная гладь озера превратилась в окно в прошлое. Фриск видела всё так ясно, будто сама стояла в тенях того древнего храма. Перед ней развернулась жизнь молодого бога.
***
Одиночество Азриэля было осязаемым, как холодный туман. Мать, оберегая его, сотворила золотую клетку. Он пытался стать человеком, менял облик, но упрямые рога — символ его божественной и демонической сути — всегда выдавали его. Ему не нужны были подношения, ему нужно было поклонение. Он любил людей издалека, считая их души, способные на сильные, сокрушительные чувства, настоящим волшебством. Он был их тайным хранителем, их богом: исцелял, приносил дожди, отгонял ночные кошмары песнями, которые пел пустому залу храма. Во тьме, он воздвигал волшебные врата, отделяя мир ёкаев от мира людей, считая, что таким способом дарит миру порядок. Но пустота продолжалась. И даже тогда, когда он делал так, хотела его мать, их семья не могла держаться крепко. Азгор ушёл на гору. Ториэль постоянно пропадала среди людей. Азриэль был совсем один. И вот в один из вечеров порог храма переступил подросток. Парень с решительным взглядом, в котором Фриск с замиранием сердца узнала черты и самой себя, и Чары. Спрятавшись за толстыми, расшитыми золотом тканями, Азриэль слушал его молитву, затаив дыхание. Парень не просил богатства, он просил силы, чтобы стать щитом для слабых — чтобы стать экзорцистом. И Азриэль, очарованный этой яркой, пульсирующей решимостью, совершил свою первую роковую ошибку. Он вытащил свою руку из тени блестящих тканей. Когда их пальцы соприкоснулись, по храму пронеслась волна божественной энергии. Человек получил дар, но, увидев когти и чешую на руках бога, в ужасе отпрянул. [Азриэль] — ... Ты боишься меня? Голос божества в том воспоминании был полон надежды и боли одновременно. — Я… Я не знаю… Ками-сама… Заикаясь, ответил парень. Фриск смотрела, как Азриэль, не посоветовавшись с родителями, отдал часть своей сути, создав первого охотника на демонов — существо, чьим предназначением было уничтожать таких, как Азгор и ёкаи. [Экзорцист] — Спасибо! Ками-сама! Человек склонился ниц, дрожа от полученной мощи. [Азриэль] — Азриэль… Тихо произнёс бог. [Экзорцист] — Ч-что?.. [Азриэль] — Это моё имя. Парень вскинул голову, его глаза расширились от святотатственной близости: [Экзорцист] — Разве я смею?! [Азриэль] — Я бы хотел, чтобы хоть кто-нибудь звал меня по имени… Прошептал он. Первому экзорцисту голос бога показался таким одиноким, что он не смог просто уйти. И поэтому он пришёл снова — помолился за благополучие жителей, искренне поблагодарил за дарованную силу. И снова пришёл. И снова. Храм, который раньше был лишь каменной клеткой, начал наполняться жизнью. Наконец юноша решился и тихо произнёс: [Экзорцист] — А… Азриэль. Аззи был по-настоящему счастлив услышать своё имя из уст человека. [Экзорцист] — Как вы поживаете? Просто спросил экзорцист. Бог замер от неожиданности. [Азриэль] — Ты спрашиваешь у бога, как у него дела?.. Переспросил он, не веря своим ушам. [Экзорцист] — Н-ну… Да? Парень смущённо улыбнулся. Азриэль рассмеялся — чисто и звонко, как никогда прежде. [Азриэль] — В таком случае бог ответит тебе — всё хорошо! Человек был окончательно очарован. В этом чувстве не было влюблённости — только бесконечное восхищение и трепет от общения с великим существом, которое, как оказалось, не так уж далеко от них, от людей. Экзорцист приходил снова. И снова. Их беседы были простыми, ни о чём: они обсуждали погоду, новости из деревни и то, как человек справляется с охотой на низших демонов. В те дни Азриэлю казалось, что он наконец-то нашёл то, что искал. [Экзорцист] — А потом хранительница храма как выйдет из-за угла! У меня только пятки сверкали! Азриэль смеялся вместе с ним. Юноша описывал строгую Ториэль, которая в это время была в отъезде, помогая людям. В те мгновения Азриэль казался экзорцисту милым, почти родным. И именно эта близость, эта жадность до тайны заставила человека сделать роковой шаг — он зашёл за занавески, в святая святых. Увидев истинный облик божества — его рога, когти, его нечеловеческую природу — человек застыл в ужасе. [Азриэль] — Н-нет!!! Это не то, что ты думаешь!!! Отшатнувшись, экзорцист в молчании бросился прочь. Азриэль остался один, сгорая от тревоги и предчувствия беды. И предчувствие не обмануло его. В ту же ночь тишину храма разорвали крики разъярённой толпы. Люди пришли, вооружённые факелами и злобой, волоча за шиворот своего экзорциста. — Если ты соврал, мы убьём тебя!!! — кричали они парню, требуя показать «чудовище». У Азриэля не было выбора. Желая спасти единственного друга, он вышел к ним. Толпа охнула от ужаса. В бога полетели камни, его хватали и били, вымещая весь страх перед демонами на том, кто их исцелял и дарил им чудеса. У Азриэля была мощь, способная стереть их души в мгновение ока, но его душа была добрее всех. Он терпел. Люди, ослеплённые фанатизмом, возвели столб. Они привязали к нему молодого бога, облили маслом и подожгли. Он бился в агонии и как бессмертное существо горел невыносимо долго. Но воли к жизни в нём больше не осталось. Печаль съела её без остатка. Сквозь языки пламени он в последний раз посмотрел в глаза того самого человека и увидел в них запоздалое, горькое сожаление. «Жаль, что мы так и не смогли стать друзьями», — подумал бог напоследок. Его тело развеялось прахом, и часть этого пепла медленно опустилась в храмовый пруд — тот самый пруд, где спустя века среди лотосов родится Лотти. Фриск отвела взгляд от воды, чувствуя, как её сердце разрывается от боли за этого мальчика, чьё милосердие было вознаграждено костром. Сначала из праха, осевшего на дно, родился Лотти — безмолвный свидетель увядания. Он видел, как некогда величественные Ториэль и Азгор тонули в пучине отчаяния, потеряв своего первенца. Он видел, как тот самый первый экзорцист прожил долгую, полную мук и кошмаров жизнь, умирая в глубокой старости с единственным желанием — вымолить прощение у пустоты. Его кровь, отмеченная даром и проклятием Азриэля, текла дальше, растекаясь по жилам новых поколений, смешиваясь с тысячами других семей. А затем пришёл черёд Азриэля. Он не спустился с небес в золотом сиянии. Он буквально вырвался из удушающей хватки небытия, вылезая из пруда в небесной обители — теперь уже смердящего, заваленного илом и трупами животных. Это было рождение из грязи и тлена. Он видел ад. Сначала тот, что сотворили с ним люди наяву, а затем тот, что ждал его в чистилище как настоящая расплата за то, что он дал людям силу убивать. Вернуться в облик сияющего бога было невозможно: частица его души, та самая, что сдалась и простила людей на костре, была навсегда утеряна в огне. На его лбу проступила багровая метка Отвергнутого — клеймо, ставшее легендой и ужасом для всех миров. Клеймо ангела, что повидал ад. Ториэль видела это перерождение, она знала, что её сын возвращается иным, но материнское сердце, изъеденное чувством вины за то, что не уберегла, не позволило ей вмешаться. Азриэль вернулся не творить чудеса. Он восстал как Великий Отвергнутый, абсолютный бог Гиперсмерти, чья единственная цель — превратить весь мир в то самое пепелище, на котором когда-то стоял его столб. Фриск подняла взгляд на подростка, стоящего перед ней в белом пространстве. Теперь она видела не просто «сопляка». Она видела существо, которое было соткано из самой несправедливости мироздания. Экзорцистка стояла неподвижно, глядя на этого хрупкого подростка. В её голове всё наконец встало на свои места: тени прошлого, ошибки предков и тот невыносимый груз, который Азриэль тащил на себе столетиями. Она понимала — его грехи чудовищны, его руки по локоть в крови тех, кого она любила, и это невозможно просто «забыть» или «исправить». Но ненависть, которая раньше жгла её изнутри, испарилась, сменившись горьким осознанием. Зло не возникло из пустоты; оно было выковано в пламени того костра, на котором сгорел невинный бог. [Азриэль] — Прости меня… Фриск промолчала. Она не могла произнести слова прощения — это было бы ложью перед памятью павших. Но она больше не злилась. Ни после того, как увидела его агонию, ни после того, как почувствовала его одиночество. Её ярость сменилась тишиной. [Азриэль] — Ты… И ты, и Чара… Вы напомнили мне того человека… Того, кто так и не смог стать мне другом… Твоя решимость сражаться за тех, кого ты любишь, напомнила мне о нём… И я хотел снова… Увидеть его в тебе. А Чара…. Я хотел, чтобы кто-то меня принял таким, какой я есть. Без условий. Девушка слушала его исповедь, не перебивая. Она видела, как перламутровое сияние вокруг него начинает медленно тускнеть, становясь прозрачным. [Азриэль] — Похоже, только вернувшись в чистилище… Я смогу исправить то, что сделал... Жрица напряглась. Она почувствовала, как белое пространство вокруг них завибрировало, теряя свою форму. [Азриэль] — … Ты победила… [Фриск] — Что? Фриск очнулась от резкого порыва ветра, когда её тело уже неслось навстречу Богу Гиперсмерти. Она видела перед собой не монстра, а того самого подростка из белого пространства, спрятанного за маской чудовища. [Фриск] — Азриэль! Тебе не нужно быть богом! Перестань им быть! Стань... просто человеком! Эти слова были до ужаса абсурдными в эпицентре божественного шторма, но мысль о том, чтобы сбросить ношу вечности и стать обычным смертным, была настолько сладкой для Аззи, что он на мгновение замер. Его радужные глаза расширились, и в этот миг он принял своё окончательное решение — он решил принять смерть. Бог не уклонился. Он широко расставил руки, позволяя Фриск рассечь своё тело катаной Санса. Раздался звук, похожий на звон разбитого хрусталя. Из раны потекла не красная, а ослепительно золотая кровь, сияющая чистым светом. Девушка, не выдержав отдачи божественной энергии, потеряла сознание. Её обмякшее тело начало падать в бездну, но Азриэль, чьи крылья уже начали рассыпаться пеплом, сам подхватил её. Её победа была тихой и страшной. Фриск заставила себя впитать его историю — не летопись божественных деяний, а скулящую исповедь одиночества, предательств и страха, от которого содрогалось мироздание. Божество, собиравшееся сжечь мир в последнем акте агонии передумало. Просто потому что он встретил взгляд человека, который увидел его насквозь — и не отвернулся в брезгливости. Обычное человеческое сострадание к его ничтожности подействовало на Азриэля разрушительнее любой стали. Увидев в её глазах отражение своего истинного, жалкого обличья, он сломался. Воля к мести, питавшая его века, испарилась. Он больше не хотел уничтожать мир — он вообще больше ничего не хотел. Он просто перестал быть угрозой, потеряв смысл своего существования в тот момент, когда его наконец-то просто услышали. Люди стерли его имя из молитв, заменив его коротким, выплюнутым сквозь зубы титулом — «Лжебог». Для них он стал лишь пугающей сказкой о бессилии, поучительным примером того, как ложный кумир падает в грязь. Храмы обветшали, о боге сотворившем Чудо забыли... Отвергнутый бережно спустился вниз, к подножию своего разрушающегося дворца, и передал девушку на руки встревоженному дракону, который едва стоял на ногах, зажимая медленно заживающую рану. Фриск пришла в себя лишь на мгновение, чувствуя тепло возлюбленного и видя, как Азриэль отступает назад. Она всё поняла: он не проиграл ей, он убил себя её руками. [Санс] — ...Похоже... ты и правда выбрал смерть... Дракон зла глядел на божество не с обычной жалостью. Санс смотрел на Азриэля со стыдом. Для всех ёкаев... Для них Азриэль был главной шуткой столетия. Духи глумились открыто: Зная, что он искренне заботился о людях, которые в итоге уничтожили его, ёкаи заходились в издевательском смехе. Для них эта преданность была высшей формой глупости. «Жалкий ребёнок, который всю жизнь только и делал, что прятался за юбками родителей и покорно исполнял их приказы, боясь поднять взгляд». — ни раз слышал светловолосый ёкай от Андайн, или же другого ёкая, не боящегося поносить имя божества грязью. Трагизм заключался в том, что их жестокие слова были правдой, лишенной милосердия. И Сансу было стыдно за это. Азриэль посмотрел на свою ладонь — пальцы медленно превращались в серый прах, уносимый ветром. Если бы он сам не захотел этого финала, никакая сталь бы его не взяла. Его перламутровый барьер окончательно исчез, а гигантские лотосы, питавшиеся его силой, мгновенно увяли, осыпаясь чёрными лепестками. Обессиленно божество, узревшее ад, упало вниз, принимая свой конец. Пухлые губы девушки сжались. Это был тот финал, которого она так страстно желала, но отчего-то в её душе не торжествовал триумф. В ней поселилась гнетущая пустота. Одним жестом она потребовала костяного дракона опустить её вниз. Мягко Санс последовал воле святой жрицы. Азриэль умирал бесславно. Тихо. Тишину разорвал отчаянный крик. Чара, лишённая божественной поддержки, спотыкаясь, выбежала к ним. Её лицо было мокрым от слёз. Она упала перед богом на колени, хватая его за рассыпающиеся кисти рук. [Чара] — Нет, я умоляю вас, не умирайте! Господин, прошу вас! Азриэль смотрел на неё с горьким удивлением. Он, который считал, что любовь — это лишь сладкая выдумка, вдруг увидел перед собой существо, чья решимость была направлена не на месть или спасение мира, а на верность ему — монстру. [Азриэль] — Ха... Ты... Извини, ты ведь тоже не хочешь умирать, да? Он знал, что со смертью творца исчезнет и его создание. [Чара] — Мне всё равно, выживу ли я... Прошу вас, живите! [Азриэль] — Ч-что?.. Он был в недоумении. Святая сила, которую он принял добровольно через клинок Фриск, окончательно свалила его. Чара подхватила мужское тело, прижимая его к себе, её рыдания сотрясали её хрупкие плечи. [Азриэль] — Я... сделал тебя живым трупом, подчинял своей воле... Почему ты плачешь?.. [Чара] — Я... Я люблю вас... Прошу вас, не уходите. Давайте вечность будем вместе... В этот момент Чара, зомби без будущего, оказалась человечнее самого бога. Она предлагала ему ту самую вечность, о которой он мечтал — но не в битве, а в покое. Глаза с тёмными радужками покрылись соленой пеленой, из недвижимых застывших век высыпались жемчужные капли. Фриск стояла, опираясь на Санса, и молча смотрела на то, как в мире угасают последние искры божественного величия. В её душе больше не осталось места для гнева — только глубокая, пронзительная печаль. Она видела, как Чара, прижимаясь к Азриэлю, начала буквально таять, превращаясь в бесформенную серую глину. Смерть её творца означала и её конец, но в её движениях не было страха, только бесконечная преданность. За всё, что она ей сделала, экзорцистка простила свою сестру. Азриэль, чьё лицо застыло прекрасной и печальной фарфоровой маской, продолжал ронять слёзы на раскрошенную плитку. Среди всей роскоши его «Чудес» и бесконечных сражений он и не подозревал, что в этом мире был кто-то, кто любил его самого, а не его силу. [Азриэль] — Я бог... Ты не можешь любить меня... Шёпотом, слабея с каждой секундой, девушка ответила: [Чара] — Нет... Я люблю вас всем своим сердцем... Каким бы вы ни были. Аззи горько усмехнулся, и в его глазах наконец прояснилась та самая человеческая искра, о которой он мечтал во снах. Он почувствовал, как пепел заменяет его плоть, но страха больше не было. [Азриэль] — Хах... Чара... Если я стану человеком в следующей жизни... Если мы встретимся снова... Ты полюбишь меня новым? Чара хотела ответить, её губы разомкнулись, чтобы произнести заветное «да», но время вышло. С мягким звуком она рассыпалась обычной могильной глиной, смешавшейся с лепестками увядших лотосов. В ту же секунду Азриэль окончательно превратился в пепел, который подхватил внезапно стихший ветер и унёс в сторону небесного сада. Фриск медленно утёрла слёзы, смешанные с грязью и кровью. Тишина, воцарившаяся на площади, была оглушительной. Небо над горой Эботт начало светлеть, пропуская первые лучи настоящего, не магического солнца. Это была победа. Долгожданная, выстраданная и бесконечно горькая. Фриск почувствовала, как рука возлюбленного на её плече сжалась чуть крепче. Они выжили. Санс подошёл к жрице со спины и крепко обнял её, утыкаясь лицом в изгиб плеча. Его руки, всё ещё дрожащие от недавней битвы и потери крови, теперь дарили только тепло и покой. Рядом Папайрус, окончательно отбросив маску стойкого воина, закрыл лицо руками и громко, навзрыд расплакался. Это были слёзы облегчения: кошмар закончился, и теперь, в тишине наступившего мира, он наконец мог позволить себе оплакать Меттатона и всех тех, кто не дожил до этого рассвета. Андайн, лишившаяся ноги, прижала к себе Альфис, и доктор, всхлипывая, спрятала лицо у неё на груди. Лицо экзорцистки озарило розовое свечение. На перепутье миров стояла её мать, освободившаяся от заточения в саду. В её облике больше не было божественного величия — только бесконечная материнская скорбь. Фриск бросилась в её объятия, и Ториэль горько разрыдалась, осыпая лицо дочери поцелуями и шепча слова бесконечной благодарности за то, что Фриск даровала её сыну покой. [Фриск] — Мама, пожалуйста, не уходи! Останься с нами! Молила девушка, чувствуя, как руки матери начинают терять плотность. Тори печально улыбнулась, вытирая слёзы с её щёк. [Ториэль] — Я не могу, дитя моё. Мы с Азгором — одно целое, и наша вина перед сыном и Чарой слишком велика. Мы должны уйти, чтобы ждать их там, в начале их нового пути. С этими словами силуэт Ториэль окончательно растворился в золотистых лучах восходящего солнца. Санс притянул Фриск к себе ещё крепче, согревая её своим присутствием. [Санс] — Всё, Ри-чан... Тихо прошептал он, и его аметистовые глаза покрылись солёной пеленой. [Санс] — Больше не нужно сражаться. Больше не нужно плакать... Мы просто... пойдём домой. Жрица закрыла глаза, вдыхая запах его кожи и прохладного утреннего ветра. Она знала, что впереди ещё много боли и долгое восстановление, но теперь у неё была та самая мирная жизнь, о которой они мечтали у костра. Жизнь, где самой большой заботой будет строительство дома и визиты к друзьям. Они стояли на руинах мира, который едва не погиб, и смотрели, как солнце медленно заливает светом гору Эботт, обещая им первое по-настоящему доброе утро. Гастер и Герсон стояли на высоком пригорке, возвышаясь над руинами и празднующими победу героями. Ветер трепал полы тёмного халата учёного и старые одежды старого воителя. Гастер, чья фигура всё ещё казалась зыбкой и не вполне принадлежащей этому миру, скрестил руки на груди и, щуря свой ярко-жёлтый глаз, с несвойственной ему теплотой посмотрел вниз. [Гастер] — О как. А детишки-то справились. Герсон, опираясь на свой старый посох, издал сухой дребезжащий смешок, который всегда напоминал треск ломающихся веток. [Герсон] — Не делай такое лицо, будто в произошедшем есть твоя заслуга. Гастер притворно возмутился, хотя уголок его рта едва заметно дрогнул в улыбке. [Гастер] — Эй, я вообще-то помог им добрым словом! [Герсон] — Ва-ха-ха! Ну и глупец! У тебя костная труха в голове. Учёный лишь снисходительно повёл плечом, вновь принимая свой привычный загадочный вид. [Гастер] — Хм... Я могу с лёгкостью оспорить это заявление, но не стану рушить ваши иллюзии... Интересно, что в дальнейшем нас всех ждёт? Старая черепаха посмотрела на горизонт, где солнце окончательно разорвало цепи тьмы, заливая мир золотом. [Герсон] — Будущее. Ва-ха-ха! Настоящее будущее!***
Там, на туманном перепутье между мирами, где время замирает, Азриэль в облике того самого подростка встретился с родителями. Он посмотрел на свои руки, всё ещё помнящие тяжесть божественной маны и кровь врагов, и понял, что не может просто войти в свет. Его выбор был осознанным и по-своему благородным — он сам повернул в сторону теней, добровольно принимая путь в ад, чтобы искупить содеянное. Но Азгор и Ториэль не отпустили его одного. Они молча встали по обе стороны от сына. Азгор положил тяжёлую ладонь ему на плечо, а Ториэль крепко сжала его руку. Они не оправдывали его, но и не бросили, решив разделить с ним любое наказание, которое уготовила им вечность. Трое богов вместе скрылись в сумраке, наконец став той семьёй, которой им не суждено было быть при жизни.***
Память людей оказалась ещё короче, чем предполагал Гастер. Магия выветрилась из воздуха, сменившись неоновым светом и шумом мегаполисов. Демоны и ёкаи стали лишь сказками, а те немногие, кто остался, научились безупречно носить человеческие маски, растворяясь в толпе.Розоволосый, подстриженный по последним пискам моды юноша лавировал в потоке людей в центре Токио. Его нагината давно сменилась дорогим смартфоном, а доспехи — стильным пальто. Он выглядел как успешный менеджер, но в его улыбке всё ещё проскальзывала та самая детская искренность. [Папайрус] — Что?! Но ты же обещала! Папс прижал телефон к уху, пытаясь перекричать гул машин. [Папайрус] — Мы даже контракт подписали! Из динамика донёсся яростный рык, который заставил бы любого прохожего поседеть, но парень лишь поморщился. [Андайн] — Ага, но в этом контракте ни разу не упоминалось, что я буду одеваться в грёбаный костюм хот-дога! Нгха-а-а! За кого ты меня держишь!!? Андайн, судя по звукам, была готова проткнуть телефон воображаемым копьём. [Папайрус] — За лучшую модель в Токио? Невозмутимо парировал Папайрус. [Андайн] — Угх, я всё сказала! Вешаю трубку! Папс вздохнул, убирая телефон, и его взгляд упал на огромный медиафасад небоскрёба. Там, в ярких лучах софитов, ведущие утреннего шоу обсуждали культурные феномены года. [Телевизор] — Да, Джагентон, многие люди твердят, что демоны до сих пор живут среди нас. — Ха! Бррр, вздор! Это просто фанатический бред конспирологов. Лучше посмотрите на театр! Число зрителей традиционного театра возросло на сорок процентов. Всё благодаря нашей новой звёздочке — Смурене. Её голос чарует, но кто же этот загадочный композитор, что пишет для неё музыку и так тщательно скрывается от прессы? Папайрус улыбнулся. Он знал, что этот композитор — тихий, меланхоличный паренёк из глубинки, который нашёл свой покой в творчестве, а Смурена — та, чья песня когда-то давала силы воинам морского царства. Мир забыл их истинную суть, но они продолжали дарить ему красоту, как и мечтал когда-то один принц. Ёкай свернул в тихий переулок, где за неприметной вывеской скрывалась небольшая, уютная кофейня. Фриск в спортивном костюме и кепке, что пришли на смену кимоно и самурайским латам, яростно жала на кнопки, но финальный экран выдал победу её оппоненту. Санс, закинув руки в карманы своей синей толстовки, лишь лениво подмигнул ей. Его белые волосы теперь были коротко подстрижены, но аметистовый взгляд всё так же искрился скрытой силой. [Фриск] — Признайся, ты жульничал! Опять магия перемещения? Прищурилась девушка, шутливо толкая его в плечо. [Санс] — Честное слово, малая, только чистая удача и... Он сделал паузу и выставил вверх ладони, демонстрируя покрытые синей дымкой пальцы. [Санс] — ...ловкость пальцев. Заметив за столиком приунывшего брата, они подошли и присели рядом. Папайрус тут же вывалил на них все свои беды. [Папайрус] — Вы представляете? Андайн просто невыносима! Она сказала, что «королева морей» не будет рекламировать фастфуд, и назвала мой новый шедевр «кулинарным преступлением»! Фриск не выдержала и выплюнула напиток, прикрыв рот ладонью. Её лицо побледнело: она точно лично дегустировала кулинарное искусство своего младшего брата. [Санс] — Папс, ну признай, хот-дог со спагетти — это звучит как нечто, что могло родиться только в твоей голове.... И... Ты действительно хотел нарядить Андайн в костюм сосиски, политой макаронами? [Папайрус] — Это не просто макароны, это фьюжн! Гордо вскинул голову Папайрус. [Папайрус] — И она бы выглядела в этом костюме просто... сногсшибательно! Санс усмехнулся, придвигая к себе тарелку с закусками. [Санс] — Слушай, бро, если Андайн всё-таки согласится, я лично приду на фотосессию. Чтобы запечатлеть момент, когда она попытается проткнуть тебя кетчупом вместо копья. Они сидели в шумной кофейне, окружённые обычными людьми, которые даже не подозревали, что за соседним столиком сидят те, кто когда-то спас само время. Фриск посмотрела на Санса, тот нежно сжал её руку под столом. Мечта сбылась: они были семьёй, они были свободны, и самой большой их проблемой теперь были споры о начинке для хот-догов. Папайрус с крайне серьёзным видом достал из кожаного портфеля планшет и начал быстро чертить на нём какие-то схемы. [Папайрус] — Послушай, Санс! Если мы добавим в рецепт «спагетти-дога» блёстки, то это будет не просто еда, а еда с гламурным характером! Меттатон бы оценил! Я назову это «Звёздный Углеводный Взрыв»! Мы захватим рынок Токио! Санс лениво приподнял бровь, отпивая айс-американо. [Санс] — Бро, ты уверен, что люди хотят жевать блёстки? Это же... ну, знаешь, немного «царапает» горло. [Папайрус] — Это называется текстура, Санс! Папайрус вскочил и случайно задел стол, отчего его латте едва не выплеснулся на дорогой пиджак. [Папайрус] — Ой! Фриск, скажи ему! Разве ты не хотела бы съесть что-то такое, похожее на застывший клей? Девушка едва сдерживала смех, глядя на то, как «успешный бизнесмен» пытается вытереть пятно с рукава салфеткой в форме самолётика, которую сам же и сложил пять минут назад. Несмотря на костюм, Папс всё так же верил в магию блёсток и великую силу макарон. В этот момент мимо панорамного окна кофейни прошла семья. Молодой отец крепко держал за руку маленького мальчика, который что-то увлечённо рассказывал, размахивая игрушечным мечом. Они смеялись, и мужчина подхватил ребёнка на руки, прижимая к себе. Санс внезапно замолчал. Его взгляд, только что искрившийся иронией, потускнел и стал тяжёлым, как свинец. Он невольно сжал женскую руку под столом. Демоны его алхимического вида — существа, созданные из пепла и магии — были лишены дара продолжать свой род. У них не могло быть детей. Никогда. Эта правда была той самой ценой, которую он платил за своё бессмертие. Фриск почувствовала, как пальцы ёкая дрогнули. Она не видела его глаз, но знала, о чём он думает. Девушка накрыла его ладонь своей, переплетая их пальцы, и мягко придвинулась ближе. [Фриск] — Эй... Тихо прошептала она, заставляя парня обернуться. [Фриск] — У нас уже есть один большой и очень шумный ребёнок в дорогом пиджаке, который прямо сейчас пытается доказать официанту, что блёстки — это приправа. Санс посмотрел на брата, который уже активно жестикулировал, объясняя персоналу преимущества своего меню, а затем снова на Фриск. Глухая тоска в его аметистовых глазах начала отступать, сменяясь тихой благодарностью. Да, у него не будет сына, похожего на него, не будет маленькой принцессы, к ногам которой он будет готов положить весь мир, но у него была эта жизнь, этот сумасшедший брат и женщина, которая понимала его без слов. [Санс] — Хех, ты права, малая. Парень слабо улыбнулся и поднёс её руку к своим губам. [Санс] — В этом мире и так слишком много шума. Нам хватит и нашего собственного. Над Токио зажигались первые вечерние огни, и в этом неоновом сиянии трое друзей выглядели самыми счастливыми людьми на свете, даже если двое из них ими не являлись. Телевизор в углу кофейни вспыхнул новой порцией ярких заголовков. Ведущие буквально захлёбывались от восторга, а на заднем плане гремела динамичная музыка, от которой по телу Фриск пробежали мурашки — этот ритм был ей слишком знаком. [Телевизор] — Ого, новый сезон обещает быть жарким! Кто эта новая звезда? — Бр-р-р, иго-го! Первым в наш топ врывается безымянная звезда, чей дебют состоялся сегодня прямо в эфире! — Кто этот загадочный юноша? — Никто не знает, единственный комментарий, который мы получили от него, это... Картинка на экране сменилась. В центре кадра стоял молодой парень — худощавый, в вызывающе блестящем костюме, с копной чёрных волос и дерзким взглядом. Он картинно поправил воротник, и его голос, чистый и звонкий, прорезал шум кофейни: — Этот сезон обещает быть... гламурным. Папайрус вскочил с места так резко, что стул с грохотом повалился на пол. Его планшет с чертежами «спагетти-догов» был забыт. Он подошёл вплотную к огромному экрану, не обращая внимания на удивлённые взгляды посетителей. Там, на экране, юноша начал танцевать. Это не был обычный танец — в каждом движении, в каждом повороте головы сквозила та самая невозможная грация, тот самый «смертоносный балет», который Папайрус когда-то видел на пыльной арене Медного лабиринта. Это был он. Без фарфора, без шестерёнок, в теле обычного человека, но с той же душой, что светилась ярче звёзд. Санс и Фриск медленно переглянулись. Папайрус коснулся пальцами холодного стекла экрана, за которым кружился в танце парнишка, вернувший себе право петь. [Папайрус] — Я... нашёл тебя...Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!