Вернутся к фанфику

Часть 4

8 сентября 2024, 13:43
Глубокий вдох и тяжкий, отдающий ноющей болью где-то в грудной клетке, выдох. Солоноватый привкус тёплого воздуха ненавязчиво остаётся на кончике языка, незаметно растворяясь во рту. Что теперь? Глаза слезятся, дыхание сбивается, а в глубине души зарождается инородное доселе чувство, но не совсем ясно отчего оно появилось именно сейчас. Чего ради? Мысли, словно принятая в пищу еда, медленно перевариваются на подкорке сознания, измельчаясь на кусочки и сливаясь воедино вновь. Дни, как бешеные, неслись один за другим, хотя проживать их, казалось, непосредственно Фёдору было мучительно долго. Всерьёз, до скрипа в суставах и чёткого хруста в них же. Но жалеть уже давно бесполезно, хотя бы по той простой причине, что слишком поздно. Нечего менять то, что смогло так смело закрепиться в его обыденной жизни. Пусть феномен этот и нельзя обозначить одним словом или понятием, всё же кратко преобразить его в "безумие" оказалось возможным. А выглядело оно так: нагло подбежав или появясь из ниоткуда, белое "Безумие" в полосатых штанах безбожно хватало в охапку Фёдора и тащило невесть куда. Впрочем, это только в начале Достоевскому только и оставалось догадываться: "что", "зачем" и "как", и "куда" соответственно. Горький опыт научил, что все дороги ведут не в Рим, а в Цирк, прямо на арену, прямиком в гущу событий. Совершенно спонтанно, что решительно невозможно подготовиться, просчитать, а лишь удивиться, прослеживая все зрительские взгляды, прикованные к себе. До сих пор, несмотря ни на что, он, Достоевский, и костюм клоуна на нём (где он свернул в этой жизни не так???) оставались полным оксюмороном в его глазах. В голове с трудом укладывался весь период, начиная со встречи с Гоголем на балконе и продолжая вплоть до настоящего времени. Вся сложность заключалась в восприятии этой крутящейся суеты, в которой тебе знаменательно и бесповоротно выдали честь стать её вопиющим центром, той точкой, вокруг которой всё вертится по спирали, с каждым кругом подбираясь всё ближе. Как к Чёрной дыре. Но все эти идиотские сравнения порядком бесили Фёдора. Он не хотел ничего заканчивать. Не хотел заострять внимание на саморефлексии. Много чего важного для его прежнего графика существования незамедлительно, но настойчиво удалилось на второй план за столь короткий срок. Однако и это оставалось неважным. Пока звук оркестра мог достигать его ушей, а разноцветные прожекторы оставлять причудливые блики на бледном малокровном лице и яркие звёздочки от вспышек в глазах, в Фединой душе всё снова и снова взрывался давно покинувший слабое тело азарт. И это всё безумие, безумие, безумие! Но зато какое! Гоголь держал его за руку, когда знакомил со своими цирковыми друзьями, как будто боялся, что Фёдор от него убежит, испарится или, может, окажется его фантазией или фокусом. Они оба знали, что это не так. Но всё равно цеплялись друг за друга, словно за спасательный круг, выглядя при этом совершенно спокойно. Однако, подобное поведение привело к положительному результату в дальнейшем общением с бандой артистов, что, собственно, не могло не радовать. Друзья Гоголя — Федины друзья. Следуя данной незамысловатой истине, Достоевский стал союзником и частью одной большой и дружной цирковой семьи. Пусть и специфической, но Фёдор прекрасно знал, что и он сам далеко не воплощение нормальности и консервативности. Поэтому он так легко вписался в подобный коллектив? Достоевский был уверен, что после такого жизненного опыта его уже ничего не сможет удивить, да и изменить, и перенаправить тоже. Он всё решил и отступать был не намерен. Коле, будучи так и не замеченным задумавшимся Фёдором, было отрадно разглядывать его черты лица с нанесённым гоголевской вёрткой ручкой гримом, выглядывая из-за кулис. Новенький в кругу артистов худощавый юноша в чёрно-белом костюме со штанами в клеточку одиноко сидел на краю арены, упёршись локтем в согнутое колено и подпирая рукой щёку. Лицо его казалось безразличным, но во взгляде еле различался огонёк красноватого пламени (напоминающий что-то потустороннее и пугающий праведный люд). Гоголь же тянулся к огоньку в очах товарища-клоуна, как мотылёк к свету, не боясь к чертям спалить свои хрупкие крылышки. — Как ты себя чувствуешь? — Наконец показавшись из укрытия, заботливо поинтересовался клоун номер один, в то время как клоун номер два скосил на него устало-мерцающий взгляд. — Я хотел с тобой поговорить... Коля немного неуверенно присел около Фёдора, слегка соприкасаясь с ним плечами. Тёмные глаза с красным отливом с интересом следили за его действиями, мимолётно потеплев, что явно контрастировало с прежним их заледеневшим состоянием. — Что-то случилось? — Участливо, но в то же время спокойно спросил Фёдор, вглядываясь в лицо рядом с собой. Коля отчего-то был смущён, потерян и, вероятно, чем-то расстроен. Федин вопрос, казалось, был более чем уместен сейчас, хотя тот даже не подозревал, что что-то действительно могло произойти. Что-то невероятнее того, что уже произошло. — Да нет, ничего непредвиденного, просто... — Коля замялся, — просто мы скоро уезжаем. Через два дня наступит время сворачиваться и собирать манатки. Для Фёдора "сворачиваться" из уст Гоголя прозвучало особенно иронично, учитывая то, что, исчезая, тот действительно заворачивается в свой плащ. Он скромно улыбнулся своим мыслям. — Вот как, — тихо произнёс он, — за эти дни, проведённые с тобой, я совсем потерял счёт времени... — Только и всего? А хочешь потерять голову? Могу устроить! — Вопреки всему своему неуверенному настрою, нервно хохотнул Гоголь. — Нет уж, спасибо, мне с лихвой хватило второй половинки, в виде двух частей своего тела. Это были воистину незабываемые ощущения. Мне их не забыть. — А хотелось бы? Фёдор заметно стушевался, глядя на, не мигая, уставившего на него Николая. Тишина поглотила сцену шатра и незаметным шуршанием пронеслась по зрительским рядам, и Федя, спустя томительные минуты размышлений и созерцания, с каждой секундой всё более гаснущие глаза напротив, наконец, нашёлся, что сказать: — С чего бы вдруг? — Неловкая усмешка, с того, как цинично это прозвучало. Он попытался исправиться: — я не склонен жалеть о чём-то, — опять прозвучало слишком грубо, как будто его лишь вынуждают веские обстоятельства, чтобы не сбежать отсюда прямо сейчас. Достоевский отвернулся и кашлянул в кулак, желая скрыть в этом движение всё неудовольствие от своей речи. Коля же расценил подобное, как отречение от общения с ним. Смешанные чувства забушевали в его груди и порывались ударить в голову. Однако он давно научился управлять ими. Подавлять свои эмоции даже в шаге от взрыва. Он выдохнул, ощущая тяжесть на сердце, опёрся руками в согнутые конечности и встал, собираясь уйти. Только он двинулся с места, как холодные пальцы обвили его ладонь и потянули. Рядом с ним оказался Достоевский, стоя визави. Глаза в глаза. Он смог рассмотреть своё белёсое отражение в тёмных загадочных очах друга и прикрыл свои. Друга ли?.. Он практически силком таскал Фёдора за собой, почти не спрашивая его мнения об этом. Но если бы тому не нравилось, он должен был сказать, так ведь? Намекнуть хотя бы... Или же он намекал, а это Коля такой непонятливый?.. Тут клоуну пришла мысль, что Федя испугался того, что если он будет на что-либо жаловаться, то его просто прирежут и глазом не моргнут. Поэтому он безысходно смирился со своей участью, решив играть роль ничем невозмутимого "друга" ради сохранения своей жизни. В голове Гоголя это предположение показалось чересчур правдоподобным, что он испуганно вытаращился на Фёдора. А Федя, не найдя момента лучше, начал пытать удачу вновь, уже даже не стараясь продумывать сказанное: — Прости, я не так выразился. Не подумай не правильно... — О, а Гоголь уже много чего надумал, — почему-то сейчас мне сложно подобрать слова. Вроде бы они все крутятся вокруг меня, а что-то стоящие выцепить не могу. Они все не достойны. — Не достойны чего?.. — Быть услышанными тобой, для начала. — Серьёзно заявил Федя. — Ты столько всего подарил мне безвозмездно, хотя знакомы мы совсем едва... Я знал, конечно, что судьба бывает иронична и нельзя предвидеть, что будет завтра, но чтобы найти родственную душу, знакомясь ночью с людьми на их же балконе, только потому, что они невзначай тебя заметили... Это было для меня, признаю, открытием. В итоге Достоевский снова зашёл не в ту степь, в которую собирался, но отступать уже было поздно. — Однако всё случилось, как случилось, и я счастлив, что встретил тебя, — подытожил он. Как ни странно, но паника в глазах Коли никуда не исчезла, а лишь начала набирать обороты. И в этот момент Николай остро почувствовал, что не способен сейчас связать и двух слов, а то и одно вымолвить. — Ты не боишься меня? — Сделав над собой большое усилие, всё-таки подрагивающим голосом произнёс клоун. — Хах, размечтался! — Усмехнулся Фёдор и расплылся в ехидной улыбке. Глядя на него, Гоголь сам невольно улыбнулся, и на душе отчего-то стало тепло-тепло. — А ты меня не боишься? — На всякий случай уточнил Федя, вскинув бровь, и оценивающе поглядел на Колю. Настроение у него было игривое, видимо, всё же цирк и клоунский костюм начали оказывать влияние. Ответом на вопрос Достоевского послужил лёгкий поцелуй в лоб. Он удовлетворённо моргнул, а когда отрыл глаза, отметил, что Коля явно порозовел. Вот кем бы он был, если бы не взялся добить его? Фёдор схватил Колину резко засмущавшуюся мордочку в свои цепкие лапки и притянул к себе в миллиметре от столкновения. Начало было положено, затем всё пошло, как по маслу: губы встретились, соединились в нежном поцелуе, руки Гоголя сплелись на спине Достоевского. Прикосновения чувственны и трепетны, дыхание рваное, а движения аккуратны. Больше вопросов ни у одного из них не осталось. Как и ожидалось, последующие дни их прибывания в данном городе прошли, как в тумане и пролетели, как реактивный самолёт. Ну а как ещё, когда упорно не замечаешь ничего, кроме любимого человека подле себя? Коля стал более внимательнее и терпимее относиться к Фёдору, в то время как тот поступал совсем да наоборот. Чудил, коротко говоря. Цирковые бандиты, наблюдающие за ними из далека, путались в объяснениях поведения этих двоих. — Они как будто поменялись ролями! — Восклицала миниатюрная акробатка, протирая булавы. — И не говори! Чёртов клоун нашёл себе клоуна ещё чертее, — резюмировала женщина крупных габаритов и вся в перьях. — Хотя, знаешь, да что там, если ещё так! Кажется, он привёл к нам саму Сатану! — Ах! — Вскрикнула девушка и выпустила булаву из рук. Упреждая грохот, она зажмурилась и дёрнулась в плечах. Но, однако, даже через какое-то время звука так и не последовало, а до рук что-то до коснулось и настойчиво впихнулось в её ладонь. — Кажется, это вы обронили, мадам? — Чересчур вежливый тон обжёг край её уха. — Какая же вы растяпа... Хотите, подскажу, как правильно избегать ситуации, в которых присуще насилие? — Гоголь?.. — так как голос доносился из-за спины, акробатка не могла сразу определить, кто именно с ней говорит. Но всё же, обернувшись, она осознала, что её догадки (и опасения) подтвердились, ведь в полумраке гримёрки угадывались светлые черты Николая Гоголя. — Да-да, ты угадала! Хочешь получить за это приз?! — Не прерываясь ни на секунду, он продолжил. — Ну конечно, хочешь!!! Ладно, у меня найдётся кое-что и для тебя... Так и быть, на первый раз я прощу тебе излишнюю говорливость и обсуждение людей за их спиной и сохраню твою жалкую жизнь... Но впредь... — и тут он разразился диким хохотом, словно услышал самый смешной анекдот, какой только бывает. Девушка так и оторопела, не в силах сдвинуться с места. — Не пугай почём зря девчушку, а лучше оставь своё напускное на грёбаных сановников, — зло проворчала женщина и закурила. Гоголь не проникся её заботой к начинающей молодой бандитке. Он вообще мало с кем общался в этой банде, хотя и чувствовал себя в ней, как дома. Вероятно, он изначально вкладывал не те параметры в слово "дом", ведь прежнее его обиталище являлось относительным эквивалентом слову "улица". Та самая, тёмная и трущобная, узкая и неровная. На которой валяется побитое оконное стекло и грязные бутылки. Коля мотнул головой, разгоняя лишние мысли. — Тебя это тоже касается. — Сквозь зубы процедил он, зыркнув на женщину. — Да что ты, — ни чуть не изменилась в лице та. — Твой новый дружок настолько вскружил тебе голову, что ты за него одного готов поубивать всех своих старых, добрых и проверенных годами друзей? Не думала, что ты такой неблагодарный! — Не говори так. Он не просто какой-то там левый человек с подворотни. Он много узнал обо мне и принял вас. Для меня этого достаточно. Твои претензии я слушать не намерен. — Ты просто придумал себе красивую сказку, не желая примириться с тем, что между вами просто завязался короткий роман циркового артиста и простого человека. И в конечном счёте, ты уедешь, а он останется тут. Не больше. — А вот и нет! — Взвился Гоголь и перешёл на крик. — Если я попрошу... Мне просто нужно с ним об этом поговорить!.. — Продолжай-продолжай вешать лапшу мне на уши, — презрительно перебила его крупная женщина, затянувшись. — Когда ты ему об этом скажешь? Прямо перед самым отъездом? Если бы ты сам был уверен в том, что говоришь, то уже давно всё с ним обсудил. А нет. Предпочитаешь оттягивать. Тянешь кота за хвост. В этот раз у Гоголя не нашлось подходящих контраргументов, но налетевшие на него злость и обида требовали о возмущении. Эмоции бурлили в нём, как кипящий вулкан, а голова кипела, раскалываясь на куски. В конце концов, всё накипевшее вырвалось из него потоком безумного смеха, пуще прежнего. Акробата в этот момент чуть Богу душу не отдала, так сильно впечатлившись зловеще-страшным клоуном. Поняв, что находиться здесь ему отвратно, Коля поспешил завернуться в свой плащ и выветриться из помещения с прохладным сквозняком. Напоследок он не удержался и побил все лампочки подсветки на зеркале, а вместе с тем и стеклянные флакончики духов, оставаясь вполне довольным своей выходкой. Что, собственно, нельзя было сказать про кишащую перьями женщину. А акробатка нащупала у себя новую фобию. Фёдор Достоевский вполне прекрасно обосновался в шатерке Гоголя. Тот даже откуда-то достал ему кровать, причём весьма удобную. Впрочем, с его способностью что-либо безнаказанно и незаметно красть, это были сущие мелочи. Федя ждал возвращения Коли. Он не выключал лампу-ночник и, опираясь на диапазон её небольшого освещения, читал старую запылённую книгу, получая удовольствие от желтоватых страниц, похрустывающих при перелистывании. Полотно на входе в шатёр задёргалась. На улице поднялся ветер. Отвлёкшись на шевеление ткани, Фёдор оторвался от книги. Вечер казался тихим и спокойным. По крайней мере, пока. — Бу! Фёдор судорожно дёрнулся, хоть и осознавая, что это снова проделки Гоголя. Он сильнее укутался в одеяло, делая вид, что его просто резко пронзил холод, а не смогло удивить неожиданное появление клоуна. Подняв голову вверх, но ещё не успев ничего разглядеть, его губы соприкоснулись с чужими губами. Те быстро его чмокнули и отстранились, а Федя растянулся в улыбке. — Долго ждал? — Над Достоевским зависла белобрысая голова Гоголя, высунутая из дыры-портала, чуть светящегося. — Вовсе нет, но соскучится по твоей взбалмошности успел. Коля беззлобно фыркнул. — Ну, раз ты соскучился... — ехидно протянул он. — Я постараюсь возместить тебе этот убыток. В один миг голова без всадника пропала. Потух свет, и воцарилась полная темнота. На талии Достоевского сомкнулось кольцо тёплых рук и притянуло его к не менее тёплому телу. Затылком Фёдор почувствовал чужое мерное дыхание. На душе у него стало так, как будто из грозовых туч вышло лучистое солнышко, скопив весь свой свет и заботу на одном нём. Приятное чувство. Любить и быть любимым. Он заворочался и развернулся лицом к своему ненаглядному безумию, то во все глаза смотрело на него. Федя же прикрыл свои очи, поддаваясь моменту. — Федь... — шёпотом позвал Коля. Вновь неуверенный тон заставил Достоевского напрячься. Что опять случилось? Почему Гоголь не может перестать быть неуверенным рядом с ним? Он что, позиционирует себя, как ветреную личность: сегодня люблю, а завтра до свидания? Да не может такого быть! Разве Гоголь не понимает?.. Если бы тот ему не импонировал, то Федя бы тут и на секунду не задержался. Это самое простое проявление чувства привязанности. Это должно быть заметно. — М? — Также тихо промычал Фёдор, чуть приоткрыв глаза. — Я тебе уже говорил, что цирк скоро уезжает... — Угу. — Ну так во-о-от... И я хотел тебе сказать... Сказать... Пока Гоголь подбирал слова, Достоевский потерял весь сон. Он в упор посмотрел на него. Эта неопределённость нагнетала. — Скажи. Я укушу тебя, что ли? — Не выдержал он. — Я уже всё, что угодно готов принять о тебе. Говори. Не медли. Гоголь глубоко-глубоко вздохнул. Да, уже давно пора вскрываться. Как бы та женщина в перьях не бесила, она была права. — Ты поедешь со мной?! — Неожиданно даже для себя протараторил Коля. — То есть, ты согласен остаться в цирке и путешествовать вместе с ним??? Лицо Николая выражало полную растерянность. Надежда так и горела в его ясных голубых глазах. Если честно, от такой реакции, вкупе с вопросом Феде даже в какой-то момент стало смешно. Боже, какой Коля сейчас милый и какой смешно-испуганный... Достоевский усмехнулся, и его усмешка прозвучала двояко. Особенно для Гоголя, который так и терялся в своих раздумьях. — Я согласен.

***

— Хэй, Федя, поторапливайся, а то сейчас без нас все уедут! — Звонко кричит Гоголь, полный сил и энергии, скачущий к большой машине, напоминающей камаз. Никуда не спешащий Фёдор прогулочным шагом плёлся позади. По виду он был более чем уверен, что планета остановится, лишь бы он никуда не опоздал. — Да и пусть едут. С твоей способностью мы их в два счета догоним, — флегматично отмахивается он, сдвигая на нос очки от солнца. Ей-богу, как на курорт отправляется! — Ох, не жалеешь ты меня, ну совсем! — Картинно обижается Коля, но в тот же миг подбегает к Достоевскому, хватая того под руку, и скачет уже вместе с ним. Тот нелепо волочится за ним и ежесекундно жалуется, но оба чувствуют себя счастливыми. Из окон автобуса на них выглядывают сотоварищи — артисты-бандиты. Некоторые из них пытаются скрытно перешёптываться, но Гоголю уже всё равно. Теперь Фёдор всегда будет с ним. Теперь он уверен в своей удаче.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!