Вернутся к фанфику

Часть 3

4 августа 2024, 13:57
Фёдор уже какое-то время величественно восседал на кровати Гоголя, пока тот увлечённо крутился перед зеркалом с подсветкой. Клоун мелодично напевал себе под нос какую-то то ли очередную частушку, то ли просто задорную песенку, (быть может, цирковую, выученную специально для его выступлений, что было бы явно в его стиле). Достоевский напряжённо вслушивался в каждый звук, ожидая, когда побеспокоенные рассекающим гримёрки гробом на колёсиках артисты прибегут с вилами изгонять ошалелую белобрысую нечисть. Ведь было слишком чудесно слушать вдогонку их разновидную брань. Многие из них выглядели, прямо сказать, разъярённо, особенно, когда понимали, что именно их только что не задавило. Но вопреки всему перечисленному, лишь щебетания Николая так и вливалось в его уши, заглушая всё остальное. Да и было ли это "остальное"? Гоголь стирал свой рабочий грим мокрым платком, предварительно нацепив мягкий розовый ободок с мордочкой единорога, (но со стороны, который больше походил на розовую козу из песни Пугачёвой). Он хлопал белёсыми ресницами, то приближаясь своей мордочкой к отражению, скашивая глаза, то вновь отдаляясь, крутясь на все четыре стороны, как стрелка компаса в магнитную бурю. Отбросив платок в сторону, он довольно хмыкнул, отряхнув руку об руку. Неожиданно на очищении кожи от навязчивого макияжа всё не закончилось, ввиду чего Фёдор повёл бровью, наблюдая, как маэстро задумчиво пудрит свой нос. — Как лучше, с веснушками или без? — оглянулся на "зрителя" Коля. Фёдор как-то сразу растерялся, собираясь даже посмотреть по сторонам, точно ли ему задают этот вопрос. Осознав, что выглядело бы это крайне глупо с его стороны, Фёдор остановился взглядом на Гоголе, наконец примечая, что, да, на кончике носа и щеках того рассыпались бледные, еле видные веснушки. Ночью на балконе он в жизни бы их не заметил, если бы Коля сам про них не сказал. Что ж, раз теперь требуется его эстетическое мнение, то Фёдор не скупой. Поделится! — Думаю, тебе весьма они идут, — уверил он, всматриваясь в лицо напротив. — Что по внешности, что по характеру вполне подходят. Подчёркивают глаза, оттеняя их, что они кажутся ярче, выделяясь на их фоне. Смотрятся в какой-то степени необычно с твоими волосами, но, однако, гармонично, не сильно перевешивая по тону. Фёдор не заметил, как практически рассыпался в неприкрытых комплиментах, бесцеремонно вперевшись в физиономию Гоголя и при всём этом прибывая в необычайном спокойствии. Клоуну же ничего не оставалось, кроме того, чтобы смотреть на Достоевского в ответ, постепенно ощущая, как розовеют щёки. — Спасибо! — почти нервно вскрикнул он, отвернувшись к зеркалу, с намерением к чёртовой матери замазать эти смущающие веснушки, хоть дело заключалось совсем и не в них. Прерванный Фёдор похлопал глазами, тихо усмехнувшись. — Да не за что. Всё же приятно видеть бурную реакцию на твоë мнение. Теперь просто грех самодовольно не расплыться в хитрющей улыбке. Фёдор вдобавок блаженно прикрыл глаза. Видимо, недоброжелатели не спешили наведываться в скромную Гоголевскую обитель. Привыкли ли они к подобным выходкам? Или же заняты выступлением? Это же Коля бесстыжа сфилонил, эффектно притупив детское внимание кровавым фокусом, и по-быстрому сбежал. Ещё и Федю украсть не забыл, хорош индивид! Оставалось надеяться, что у Коли не будет второго выхода, потому что он не собирался быть его подопытным дважды, а то и, боже упаси, трижды. Ведь тот может быть и клоуном и фокусником одновременно, попросту выступая в разных блоках представления и в разных нарядах... Нет уж, увольте! Фёдор не подавался в цирковые актёры, он явился исключительно зрителем! — Ты готовишься к следующему номеру? — на всякий случай осведомился Достоевский, попутно придумывая планы побега от зубастой бензопилы. — Не-а, я собираюсь на свидание. Бровь Фёдора взметнулась вверх, но сказать ничего он не смог. Гоголь, хохотнув в весёло-одержимо-помешанной ухмылке, подскочил к нему на широкую руку, взмахивая плащом. Фёдор же чуть отпрыгнул по инерции на кровать, уже готовясь, что Коля сейчас промахнётся и двинет ему леща. Тут же и звёздочки завертелись в его глазах, голова (да и всё тело) пошла кругом. Он инстинктивно свернулся калачиком от греха подальше, теперь понимая, как, однако, важно было на физ-ре научиться делать кувырки! Вестибулярный аппарат ишь, как теперь барахлит-то! Яркие вспышки света постепенно переставали маячить на горизонте, начали мигать и тускнеть, расплываясь разводами бензина и исчезая в непроглядной тьме. Тело по-прежнему летело куда-то вниз... А хотя может и вверх. Фёдор не сильно ориентировался в тёмном пространстве вокруг. Он прижимал ноги к животу, мёртвой хваткой обхватив их руками и склоня к коленям голову. Что-то прошлось по его волосам, слегка похлопав по макушке. Ещё раз движение повторилось, и до Феди дошло, что его любяще гладят по головке. — Эй, ты жив? Всё хорошо? Достоевский, наконец, распахнул глаза, желая увидеть не только всепоглощающую тьму вокруг, но и объяснения этому безумному аттракциону! Не совсем понимая, что точно произошло, он тряхнул головой, а позже вгляделся вперёд себя. Однако размытые пятна медлили сливаться в чёткое изображение и раскрывать ему глаза на истину. Впрочем, обо всём Федя смог догадаться сам. Сияющие холодным светом точки, бесспорно представляли из себя звёдное небо во главе с белым блюдцем – луной. Всё ещё мутно, конечно, но зато напоминает картину Ван Гога. Так ли он это видел? Или кто-то помог?.. (Например, Гоголь). Это ведь Коля его сюда закинул? Ну, в принципе, а кто ещё?! Приходя в себя и кипя от негодования, Фёдор повернулся в сторону удаляющейся от его теперь растрёпанной головушки руки. Так и есть. Никому больше не по силам устроить центрифугу на ровном месте. Виновник торжества несчастного Фединого организма, потерпевшего за весь "полёт" достаточное количество переворотов кишков, чтобы пожелать вылезть с тошнотой наружу, сидел и, как ни в чём не бывало, улыбался во всю ширь. Ну, как говорится, улыбка — понятие растяжимое. — Больше так не делай, — тут же проворчал Фёдор, ещё покачиваясь из стороны в сторону, представляя, что у него в глазах точно закручиваются две спирали. — Или предупреждай хотя бы. Я всё-таки не космонавт. — Земля-я в иллюминаторе, — припоминая песню, протяжно провыл её Гоголь, покачивая в такт головой, но опомнившись, словно выйдя из мимолётной депрессии, посмотрел на Достоевского, которому всё ещё было... Было так, будто он сначала напился, а потом сделал пару раз сальтуху. В общем, плохо. — Ну не расстраивайся, всё приходит с опытом. Ещё раза так двадцать со мной полетаешь и привыкнешь! Всё очень просто! У Достоевского от такого заявления глаза на лоб полезли! Что, простите?! Как к подомному он сможет (а главное — пожелает ли) привыкнуть??? Уму не постижимо! А вот Гоголя реакция Феди позабавила. Он так и прыснул, сильнее заворачиваясь в свой плащ и прокатившись на спину. И на этом самом моменте Фёдор прозрел. Лучше бы ослеп, ей-богу! Однако сил в нём на искреннее удивление происходящему сильно не доставало, в связи с чем он просто воззрился на то, на чём сидел и он сам, и лежал Гоголь. Крыша. А вы этажом не ошиблись?!! Коля специально выбрал самое высокое здание, чтоб его от сюда скинуть? Чтоб окончательно их знакомство добить до высшей точки летального невозврата?! Злиться тоже пришлось недолго. Потому что смысла в этом особо не было. Сейчас было уже нечего терять, кроме рассудка и опоры под ногами, которую, словом, Фёдор и не чувствовал, полагаясь лишь на зрение. Приложив ладонь ко лбу, он прикрыл глаза, утопая сознанием в тяжком вздохе. С каждой минутой ему на удивление становилось всё легче, несмотря на всю свою физическую измотанность. Видно от высоты (и наглости Гоголя) у него захватил дух и открылось второе резервное дыхание. Ну и вечерняя прохлада ободряла, что ж скрывать. — Небо всегда такое необъятное... Как не крути — один сплошной простор и безграничная свобода, — говорил лежащий, закинув руки за голову, Коля. Глаза его мерцали от нежного лунного света. В них читался восторг и обожание. Достоевский, созерцая сие произведение искусства, поёжился. — Ты ещё и небо крутить вздумал? Тебе меня мало? — укоризненно произнёс он. — Что ты, весело же покатались! — хохотнул Коля. — Ты такой грустный, хоть даже пришёл из цирка! Вот как мне такого развеселить, а? Не подскажешь? — Точно не фокусами с распиливанием. Николай вновь зловеще рассмеялся, оценив подкол и переведя взгляд на Фёдора. Тот сидел в скрюченной позе, подобно каменной гаргулье. Надо же иметь такую пугающую ауру! С виду Фёдор и раньше без труда казался таким... жутковатым отчасти. Но именно сейчас это ощущалось в полной мере. Какой-то мистикой веяло от этого человека, скрытностью и чем-то древним, но успокаивающим... Напоминающим смерть. Достоевский, словно почувствовав на себе изучающий взгляд, обернулся через плечо, устало сфокусировав на лежащем свой загадочно-меланхоличный взор и вновь отвернувшись. Ещё разочек (но, на этот раз, скорее для души, нежели от чего-то печального) глубоко вздохнув, как перед погружением на большую глубину, он опустился на спину, ложась аккурат рядом с Гоголем. Тёмные глаза отразили поблёскивающий созвездиями синеющий небосвод. — И часто ли ты похищаешь зрителей, чтобы посмотреть с ними на небо? — почти не озабоченно спросил он, очередной раз глянув на Гоголя и ловя его ответный взгляд. — При каждом удобном случае! — отшутился тот. — С моей способностью слишком удобно воровать, чтобы упускать такие моменты! Достоевский даже ухом не повёл на то, что клоун упомянул о своей "способности". Трудно не догадаться, что всё, что он с ним проворачивал далеко не простой талант к цирковым трюкам, а точно последствие активации способности выдающимся эспером. Поэтому он настолько ценен для руководства цирка, что те ещё не выгнали, ко всем чертям, за его шуточки и поведение. Но всё же что-то в этом было... — Ну ладно, признаю. Ты первый с кем я встретился ещё до представления и лежу вот так вот на крыше, — расслабленно прикрыв глаза, чуть тише проговорил Коля, теряя крупицы того веселья, которые оставались на нём после смены макияжа. Надо же! Наконец-то вымотался. — Вау, какой я особенный, — с лёгким сарказмом выдал Фёдор в усмешке. — Но всё же не столько, как ты, не так ли? — Хах, а ты догадливый. — Не то слово. Не хочешь рассказать мне всё поподробнее? Гоголь хмыкнул. — С чего бы начать...

***

Ощущение тошноты вязко перемешивалось с отвращением и проявлялось практически физической болью. Чернота пятнами расползалась перед глазами, а картинка мира смазывалась, как потёкшая из-за воды краска. Ноги подкашивались, а все силы стремительно покидали хрупкое тело. Тяжёлое дыхание с хрипами вырывалось из горла, сдавливая лёгкие в неимоверных мучениях, работающих в дрожащих, словно от судорог, движениях. С каждым шагом всё сильнее начинала кружиться отяжелевшая голова, готовая в любой момент гайкой открутится от винта шеи. Терять голову от Гоголя Фёдору что-то не очень хотелось. Он упрямо делал шаг за шагом, отдающие болью в каждой клеточки его измученного тела. Правда, он не знал куда идёт и зачем. Что он делает и где находится. Но подсознание набатом било по вискам, гоня его, не давая наконец, прекратив мучения, лечь на холодную землю и закончить на этом своё существование. Однако шёл. Шёл как ходячий мертвец, как оживший труп, шатаясь из стороны в сторону. Навстречу наталкивались серые тени, представляющие собой бесстрастных людей, так и толкающих Достоевского, и без того еле живого, затмевая небесный свет. Их лица были смазаны чернильными потёками маслянистой туши. Пусть в глазах по-прежнему всё между собой сливалось, выдавая просто что-то отвратно грязное, Фёдор всё же отчётливо видел, что ни у кого из них нет ни рук, ни ног. Они вроде как парили, подобно духам над поверхностью, потоками пенистой жижи стекая вниз. За каждым тянулась дорожка некой блестящей жиром слизи. Та ещё гадость, на самом деле. Хорошо, что он не мог это рассмотреть получше. Перекошенные дома замкнулись в плотном круге, чем-то напоминая площадь. Под ногами темнели лужи крови, попадались крупные кости с гниющей на них плотью. Как же противно. Как же ему не хочется вновь и вновь появляться в этом месте! Да чтоб ему провалиться пропадя! Это снова сон. Не может быть иначе. Определённо нужно попытаться проснуться до своей смерти... Только успел Достоевский сложить мысли подобным образом, как глаза его распахнулись, и перед взором предстал Гоголь, в миг развеяв весь привычный Фёдору призрачный город, заставляя вздрогнуть от неожиданности. Неужто мечты сбываются, и он впервые остался жив?.. Стоит ли загадывать желание? Вокруг было светло. Даже белым-бело, что клоун на этом фоне стал каким-то серым силуэтом, чуть пропускающим через себя свет. Он оказался как-то слишком далеко от Фёдора. По телу невольно пробежали мурашки. Ветер колыхал его распущенные, чуть волнистые волосы, и некоторые пряди при сильных порывах частично закрывали мертвенно-бледное лицо (возможно ли, что смылся так долго наносимый макияж?). Но больше всего из сей картины выделялись ярко-красные перчатки. Именно на них Фёдор и заострил своё внимание. И чем дольше он смотрел, тем отчётливее ему казалось, что с них вот-вот закапает свежая кровь... Это бред... Просто бред... Это всё его расшатанная психика из-за снов подаёт первые звоночки, что пора лечится!.. Спросонья и не такое может померещиться... Так ведь? По воздушным рукавам Гоголя поползли впитывающиеся в его одежду кровавые озерца, быстро расползаясь до самых локтей и поднимаясь всё выше. Фёдор так и замер. Не то, чтобы ему было как-то весело в начале, но теперь ему стало совершенно не смешно. Он просто окаменел, не в силах сдвинуться с места, и лишь на лице его застыл полный ужас. Он затрясся, словно в лихорадке, и его забила дрожь такой силы, что, казалось, могла оставить трещинки в костях. Мысли метались, заглушая своим копошащимся во всех стенках черепной коробки ворохом всю прагматичность. Холодность суждений решительно ушла на второй план, а Фёдор продолжал беспомощно и с исступлением взирать на юношу на самом краю крыши. Время замерло. Дальше момент разделился для Достоевского на три затяжных этапа, как какие-то кадры киносъёмки. Первый — губы Коли, дрогнув, слегка приоткрылись и искривились в нервном смешке. Он ничего не говорил, но Фёдор отчётливо уловил каждое не слетевшее с губ слово. "Всем нужна только моя способность, а не я сам. Люди настолько привыкли использовать меня в плане аморальных поступков, что к этому привык и я... Это странно... столько времени я прожил в смятении и не веденье, как реагировать на себя и мир, полный лишь всяческой гнили, но сейчас, встретив тебя, я... я почувствовал себя... я понял что... Я, кажется, просто схожу с ума..." Из уголка рта потекла алая струйка. Продолжив свой путь тонким ручейком по шее, она скрыла свой конец под воротом рубашки. Второй — глаза Гоголя широко раскрылись, ошарашенно округляясь до двух ровных шаров. Они остекленели, словно больше не подчиняясь своему хозяину, а затем закатились, как у перевёрнутой куклы, показывая белки. И третий. Сердце Фёдора сделало заглушающий слух удар и замерло. Николай развёл руки и полетел спиной вниз с крыши. В районе груди Фёдора пронзила резкая боль. Он хотел бы закричать, разрыдаться, но не мог сделать абсолютно ничего.

***

Холод. Пронизывающий до самых костей холод. Достоевский ни жив ни мёртв, вперил взор в тусклое небо, с которого ещё не сошла поблёкшая луна, и где-то сияли особо яркие звёзды. Тихий нынче рассвет выдался. Туманный. Он уже какое-то время, проснувшись, неподвижно лежал на крыше, чувствуя, как рядом, разлёгшись звёздочкой, спит Николай, живой и здоровый. Даже дышал, самозабвенно посапывая. Вот ведь напугал, зараза. Чуть до белого каления Федю не довёл. И приснится же такое... Ей-богу, врагу не пожелаешь! Терпеливо отходя от шока, испытанного при, казалось бы, отдыхе и природой придуманной специальной эмоциональной разгрузки (которая, собака такая, проявила полностью обратный эффект, и Фёдор чуть не поседел от страха). Его душевных сил хватало только на то, чтобы дышать, лежать и коситься на Николая. Если бы тот сейчас не спал, то Достоевский клянётся, он бы его, только проснувшись бы, обматерил! И что, что это просто сон и всё такое! Страшно было ужасно! И почему ему приходится так сильно переживать за это беспардонное чудо рядом, а? Право слово, как он смог так проникнуться рассказом клоуна?! Тот, как почувствовал , что Достоевский без устали проклинает думает только о нём одном, единственном и, естественно, неповторимо больном, весёлом человеке, перевернулся на бок, поджав ноги и даже сладко что-то промурлыкав. Фёдор подумал, что всё-таки беспокоится за того оправданно. "Я не чувствую свободы выбора, я лишь ощущаю скованность движений, однообразность ситуаций и непонимание..." — всё ещё витали отрывки диалога в воздухе, так запомнившегося Достоевскому. Солнечный мальчик Коленька, скрывая свои настоящие эмоции (если таковые ещё остались при нём под маской) с театральной улыбкой, дающейся в такой момент искренне тяжело, прямо до скипа в зубах от напряжения, глаголил жизнь свою, свою суровую. Как оказалось, бандитскую. Фёдору, вообще-то стоило бы переживать, чтобы тот его как бы невзначай не прирезал, после такой изобличающей исповеди, избавляясь от свидетелей. Но, вопреки всему своему холодно-логично-расчётливому существу, Достоевский переживал за состояние Коли, а не своё. "Цирк — только прикрытие, — вещал Николай, — только и всего, что средство передвижения по городам без подозрений. Наш приезд несёт смерть... А точнее... лично мой. Меня приучали убивать с детства, я вырос на этом. На самом деле я рад, что попал туда. Ведь в тот момент я и правда был настолько раздражён всей несправедливостью существования, что был готов безжалостно убивать своих обидчиков, чтобы они смогли почувствовать, что чувствовал я, какую они причиняли мне боль. Однако всё же выместил злость на тех, на кого мне указало начальство. И тогда того мне было достаточно успокоится и собрать мысли, понять свои мотивы... Так я и остался, а позже понял, что и не в силах убежать, но не из цирка... А от самого себя. Я не смогу жить по другому. И не хочу. Но это не точно. Всё во мне не точно. Всё бред!". Вкратце, о биографии Гоголя Достоевский мог сказать так: мальчик-белая-ворона с рождения терпел побои и оскорбления в свою сторону, "подарочки" судьбы и словно только одним своим видом притягивал неудачу. Когда с возрастом он раскрыл в себе способность "Шинель", то есть что-то скрещенное с телепортом и бездонной сумкой, и из-за каких-то умозаключений (нет, Фёдор понял из-за каких, просто вкратце есть вкратце) решил податься в бродячие клоуны. Но и тут судьба его не обделила. Циркачи-воры-грабители-шарлотаны-головорезы, прознав о том, что он одарённый, с необычайным энтузиазмом приняли его в свой злодейский кружок по интересам, приучив к своему коварному делу. А тот и был не прочь помочь! Но везде есть своя политика и истина. Не вся жестокость наказуема, не всякому писан закон. Имел ли право Фёдор осуждать Гоголя? Вполне. А смог ли? Вряд ли. Но не от жалости, а от понимания. Пережив сильные негативные эмоции, повторяющиеся день за днём, и не так запоёшь! Ни расплаты, ни жалости, ни гнева требует Гоголевская душа, а понимания и принятия. И, как говорится, чужая душа - потёмки. Но, однако, в этот раз Фёдор явился с фонариком. Ещё важно отметить, что жертвами кровопролития становились не простые люди. Колины собратья по криминальной деятельности замахивались (ничего не стесняясь) на политических особ, которые, как они считали, ошибались в своих решениях и вообще ни к чёрту не годились. В общем, занимаясь этаким трудом, даже порой называли себя "санитарами леса", пожирая прогнивших людей, чтобы они не отравляли общество. И хоть способ был жесток, но действенен. Гоголь рядом зашевелился и, чуть приподнявшись на локтях, осмотрелся по сторонам. Волосы на его белобрысой макушке смешно поднялись вверх и теперь покачивались. Приметив трупом лежащего Достоевского, Коля сразу же повернулся к нему с интересующимся взглядом, мол, ты спишь или не спишь? А если не спишь, то сейчас я придумаю что-нибудь прикольное с бензопилой твоей любимой! Видимо, наконец-таки выговорившись, он пребывал в распрекраснейшем настроении духа, впрочем, что нельзя было сказать о Фёдоре. На последнего, в принципе, в последнее время без слёз не взглянешь. За день выматывается, а за ночь умирает. — Привет! Бонжур! Хэлло-о-о-у!!! Видя снизу вверх довольную мордашку Николая, Фёдор с завидным хладнокровием ничуть не изменился в лице, будто бы совсем несколько минут назад и не собирался скорбеть в связи с его смертью. — И тебе того же, — сухо ответил он на все радостные возгласы Коли. — Как спалось? — Так себе... — Как бодрствовалось? Фёдор натянуто закатил глаза, пытаясь скрыть за этим свою улыбку, но у Коли со зрением было всё в порядке, так что он засветился только сильнее, напоминая солнечного зайчика. В то время Достоевский, опираясь на руки, сел, а Гоголь поднялся вслед за ним, причём в прямом смысле "за ним", потому что его шаловливые ручонки (слава Господу Богу, уже без перчаток) притянулись к Феде и заключили его в объятия. Тот понял, что так намного теплее, и обнял в ответ, склоня голову на плечо к Коле и закрыв глаза.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!