До встречи с тобой

Открытое настежь окно никак не помогало, даже дышащий на ладан, но всё ещё работающий вентилятор не добавлял прохлады, лишь гоняя сухой воздух по кабинету, даром что начало сентября, жарко было как в аду, а лето точно ад несусветный, даже ночью стояла жара. На столе не было ничего лишнего, только стопка дел в папках, органайзер с ручками и карандашами, кое-какая мелочовка по надобности. Павел Алексеевич Петров не любил беспорядка где бы то ни было, даже дома всё было по полочкам и на своих местах, впрочем как и в личной жизни, её попросту не было. Сорокапятилетний, всегда аккуратно побритый и чисто с иголочки одетый мужчина был следователем прокуратуры московского Красносельского района. Вдовец вот уже лет как двенадцать, мужчина проживал один, сын взрослый, уже женатый человек, жил за границей около четырёх лет, внуков не было, да и вряд ли Павел Алексеевич прилетел бы слишком далеко. Женщины были, но не было той единственной, только связи ничего не значащие, но при этом Павел не относил себя к отряду бабников, секс нужен был для здоровья, не больше. С женой почти с юности были знакомы, сына вырастили, хорошего человека. Всё по стандарту, по стандарту… Не мог себе Паша признаться что, впрочем, был один секрет в его армейской молодости, тогда ещё, в горячей точке… Сейчас же в кабинете напротив сидел задержанный молодой парень. Развязный, наглый пацан смотрел презрительно сощурив глаза, насмешливо кривя губы в усмешке. — Ну допустим, доказали вы, и что? — безразлично спросил задержанный, — мои родаки меня всё равно вытащат, а вы с места слетите! Павел Алексеевич вздохнул. За свою работу в прокуратуре он видел многое, разных людей, вот таких вот не сосчитать, и как не прискорбно, многие действительно выходили сухими из воды. — Возможно, — кивнул мужчина, — и даже скорее всего. Я уже давно вышел из иллюзорного возраста веры в правосудие. Место? Я не боюсь его потерять, хотя моя работа мне нравится, а если бы ещё таких уродов как ты наказывали по закону, был бы почти счастлив. Парень продолжал щерится, смотря на следователя не меняя расслабленной позы. — Ты вот смотришь на меня сейчас как на говно под ногами, но ведь по сути кусок говна это ты. — А вам можно так разговаривать, уверены? — видимо слова всё же задели парня, он поменял положение, сев прямо. — Мне? Нет. Но мне похеру. Я устал немного от таких утырков, как ты. Сейчас я тебе расскажу расклад твоей убогой дальнейшей жизни. — он равнодушно посмотрел на злобную физиономию задержанного. — Тебя отмажут. Может, даже не раз отмажут, потом может случиться, что родители уже будут не в состоянии что-либо сделать. Ситуации разные, а ты, я знаю, таки не сын олигарха! Тебя закроют, и ты пойдёшь по этапу, там на зоне тебя опустят. А тебя опустят, поверь! — теперь уже мужчина ухмылялся, глядя на побледневшего парня. — Дальше судьба твоя незавидная будет. Сейчас, конечно, нет того, что было раньше на зонах, но не для тебя. Возможно, ты оттуда больше не выйдешь, а если и выйдешь, будешь морально сломленным человеком. Мне абсолютно похуй на тебя и твою жизнь, ты вполне заслужил полный ушат дерьма. Вы избили двух несовершеннолетних пацанов ради прикола. Да, не убили и не изуродовали, хотя побои имеются. Но это ведь не первый случай, Новиков. — У меня чистуха! — задрожав, проблеял парень. — Да и родители. — Конечно-конечно, — ласково ответил Павел, притворно улыбаясь, — чистуха и родители. Всё правильно. Но я тебе уже описал, что будет дальше. Смотри сам, Новиков. Я, к сожалению, не могу сломать тебе пальцы, но очень хочется. Дело закрываю, а дальше — суд. Прохоров! — крикнул Павел Алексеевич, в кабинет поспешно зашёл молоденький конвоир. — Женя, уведи задержанного! Парень кивнул, дожидаясь, пока поникший Новиков встанет со стула, заведя его руки за спину и пристёгивая наручники, вывел из кабинета. После ухода Новикова, казалось, даже в кабинете стало легче дышать. Вот такие никчёмыши, существующие только благодаря своим родителям, редко заканчивают хорошо даже среди золотой молодёжи. Кто-то берётся потом за ум, но в основном подыхают от наркоты или в авариях, при этом забирая с собой на тот свет кого-то из нормальных людей, просто об этом не трубят в СМИ, это же золотая молодёжь! Дверь приоткрылась, явив собой улыбающуюся мордашку Аньки Бабаевой, то есть это для него Аньки, бессменной подруги и по совместительству — коллеги. А в рабочих буднях это довольно толковый следователь Анна Михайловна Бабаева, в прошлом одногруппница Павла. Они дружили на протяжении многих лет, Аня была знакома и с его женой, и с сыном, но никогда между ними не возникало больше чем дружеская симпатия. Возможно, Анна на каком-то интуитивном уровне чувствовала, что Пашке нравились не только женщины, но таких разговоров не было, тема не затрагивалась. — Пашк! — Аня широко улыбнулась, — Айда в буфет, кофеёчком побалуемся! Закончил уже со своим арестантом? — Закончил! — устало привалился на спинку стула Павел, — пошли, я б тоже от чашки кофе не отказался! До буфета нужно было спуститься на первый этаж, вместо столовой был буфет, далеко не надо ходить, опять же, можно было перекусить и тут. Народу было немного, ещё не обед, хотя сотрудники предпочитали перекус именно здесь, чем мотаться хрен знает куда. Заняв первый попавшийся столик, Аня поставила свою сумку на стул, сказав мужчине: — Никого сюда не пускай, кофе на двоих возьму и две булочки, пойдёт? — Вполне, — кивнул Паша, — я не голоден, так, кишку только заткнуть не помешает. — Вот и ладно. Жди. Пока Аня ходила за кофе, постепенно начали подходить другие посетители. — А вот и я! — с подносом в руках пропела женщина, ставя его на столик, — Быстро, и булки здесь свежие всегда. Усевшись поудобнее, женщина с удовольствием откусила от булки, запивая горячим кофе. — М-м, как хорошо-то! — промычала Аня, закатывая глаза, — Я утром ничего не ела, быстро приехала, надо было ещё дела старые в архив подогнать. — Я вчера сдал, — проговорил мужчина, делая глоток кофе. — Паш, а ты что сегодня после работы делаешь? — Как обычно, задержусь ещё часика на два, потом домой, телевизор и спать. Что мне ещё пожилому человеку делать? — усмехнулся Павел. — Ой! — фыркнула женщина, — пожилой! Мужчина в самом расцвете лет! Павел рассмеялся. — Ну а что? Посмотри на себя: статный, симпатичный, спортивный, фигура закачаешься просто! Тебе нужна вторая половинка! — Ань! — поморщился мужчина, — Ну ты-то не уподобляйся типичной женщине-подруге за… ты ж не такая! Не вздумай даже меня сводить с кем-то! Я уж сам, ладно? — Ну, — немного осуждающе взглянула на него Аня, — ты меня не знаешь, что ли? Я не сводница, да и подруг у меня нет. Я к тому, что такая красота, как ты, пропадает, неужели тебе не нравится никто? — Красота! — прыснул мужчина, — скажешь тоже! Я уже скоро дедом, возможно, буду! У меня была семья, были и потом мимолётные связи, всё не то. Да мне и поздно уж, домой бы прийти и спать завалиться, ничего не надо больше. — Это потому что не горит у тебя ни с кем. Ну ладно, оставим на потом такие разговоры, — махнула рукой женщина, доедая булку, — пошли работать, друг мой, личная жизнь после. — После, после, у меня её вообще нету, — пробурчал Павел, отодвигая со скрипом стул. *** Квартира холостяцкая, но чистенько всё, никто на мозг не давит, еду сам себе в состоянии приготовить, машинка стиральная сама постирает, а секс? Вот тут сложнее всё было. Паша замер у окна, снова вспоминая тот эпизод жизни, который дал толчок к переосмыслению своей ориентации. Очередная горячая точка, среди пленных несколько моджахедов, и молоденький совсем парнишка затесался, всё, что помнит Паша — чернявенький такой, лица не помнит уже, имени тоже, именем он вообще не интересовался. Тогда с ребятами они нагадили знатно, не ангелы далеко, а он-то что? Выходит, такой же урод, как и боевики эти. Ему было похрен на избиваемых ребятами боевиков — сколько те наших положили? Ну что поделаешь, война… Но пацан! Парни между собой говорили, что пацан не в меру ебливый попался, видимо, на член подсел давно, а скорей всего бывший бача-бази, так и оказался, видимо, с пленными боевиками. Паша помнит — красивый, но черты лица смазались давно в памяти. Он сам слышал, как с ним один из парней трудился. Пацану на вид лет семнадцать было. Да, совесть гложет с одной стороны, с другой сладость эта незабываемая от тугого зада, от тесного сжимающего член юного нутра, Паша ведь возбудился конкретно, когда стоны мальчишки услышал. С его настояния парня кормили, мыться давали, но имели, в том числе и Паша. Особенно Паша. Сейчас вот член колом в трусы упёрся от воспоминаний, как юнец под ним стонал, ноги на плечи закинув тогда ещё молодому Пашке. Потом пленных забрали, а Пашка вместе с ребятами домой поехали. Что стало с тем пацаном, Пашка не знал, не сказать, что влюбился, но понравился ему безымянный мальчик. Не было желания узнать или искать, только вот потом, имея интимные отношения с девушками, представлял себе именно этого юношу, и стоны в памяти до сих пор остались. "Нехорошие предпочтения, не правильно"! — говорил себе Пашка, но обмануть себя тяжело. Попробовал женился, ребёнок появился, и жили с женой неплохо вроде, сын вот вырос, только те ночи не исчезли никуда, так и остались с ним. И ведь ничего он особенного не делал, всё как по наитию получалось, а пацану тому нравилось. Как-то слабину Пашка дал, после смерти уже жены — пацана-шлюху снял похожего, чёрненького. Павел уже тогда, не Пашка совсем, и не знал, что всю ночь почти без устали трахать может. Он знал точно, что пацан под ним кончил и не раз, аж вело его от этого, только давно это было, снова в себе желания извращённые да неправильные заткнул. Так и жил сейчас как все. Член опадать не собирался, Пашка досадно цыкнул, придётся рукой поработать, как всегда, но он знал, о чём будет думать, не придётся долго дрочить даже, от таких фантазий кончал мужчина быстро. Он

— Погоди, засранец мелкий! — злобно прошипела тётка в лицо напуганного пацанёнка лет семнадцати, в бешенстве встряхивая его за плечи, — Вовка выйдет, он с тебя три шкуры спустит! Будешь знать, как из дома сбегать! — Да чтоб вы вместе сдохли! — проорал Виталик в злобно перекосившееся лицо женщины. — Ненавижу! Вы ведь тоже меня ненавидите! Так отпустите! Он попытался вырваться, но та держала его железной хваткой. — Мне за тебя пособие выплачивают, тварь мелкая, если бы не это, давно бы уже вместе со своей сестрой шлюхой рыб кормил! — Ненавижу! — он с силой, не присущей подростку, толкнул женщину, всё-таки вырвавшись из цепких пальцев, выбежав, наконец, из подъезда, кинулся прочь со двора. Виталий Жуков был сиротой, после смерти матери опеку над старшей сестрой и Виталиком взял родной дядя. Владимир Сухоруков взял детей, когда старшей Ксюше было всего четырнадцать, а Виталию десять. Улыбчивый мужчина, у которого была собственная столярка, считался вполне зажиточным, ещё и родственник, конечно, как можно было не дать опеку такому положительному во всех смыслах человеку? Только было одно но. Сухоруков был психом. Почему органы опеки доверили ему детей? Так Сухоруков нигде на учёте не состоял, не имел приводов в милицию, законов не нарушал. Всё было очень просто, гаденыш, имея столярку, подпольно приторговывал наркотиками, отсюда и связи с тогда ещё милицией, отсюда какие-то мелкие взаимовыгоды, но они играли роль, и не маленькую. Он не был крупным наркодилером, так, мелочь, но мелочь со связями, поэтому, как говорится — нигде на картах не значился. Жена дяди, тётя Эльза, тварью была не меньшей, каждой твари по паре, это было как раз про них. Детям деваться было некуда, пробовали сбежать, но у Владимира везде были уши, поэтому детей нашли сразу, и всё пошло по новой: побои, наказание голодом, получаемую пенсию по потере кормильца они и не видели. Но это было ещё не самое страшное, слом жизни обоих случился, когда Ксюше исполнилось пятнадцать, тогда впервые её изнасиловал Владимир. Сунув трусы в рот девушке, он отымел её прямо в супружеской кровати. Виталика тогда не было, он бродил по улицам в поисках чего-то съестного, потому что опять был наказан. Идти жаловаться? Нет уж, изуверы, с которыми они жили, напрочь отбили желание идти с жалобами к кому-либо, хорошенько припугнув. А много ли надо наговорить ребёнку, чтоб он поверил? Виталик стал замечать замкнутость сестры, недоумевая, что бы это могло значить, смерть матери она пережила стойко, но что случилось? Ксюша не говорила ничего, порой срывалась на брате, но тут же плача обнимала его, прося прощения. Так шли дни за днями, пока Виталик, вернувшись со школы раньше (попросту прогулял, хотя за этим строго следила тётка, им точно не нужны были проблемы) не услышал девичьи всхлипы и просьбы прекратить, это были странные звуки. Подкравшись к спальне дяди, он увидел в приоткрытую дверь, как мужчина прижимая девушку к постели… Дальше он помнил только то, что сидел на спине голого мужчины, молотя его кулаками, затем испуганный вскрик сестры и расплывающееся в глазах искажённое ненавистью лицо Владимира. Дядя пинал его куда только попадал, по спине в основном, потому что Виталий, сгруппировавшись, согнулся калачиком, прикрывая голову руками, вот и попадало по спине, хотя и по голове прилетело нехило пару раз, он ещё слышал, что Ксюша кричала, призывая прекратить, а дальше темнота поглотила сознание мальчика. В больницу никто не отправил, отлёживался дома, как там опекуны договорились со школой, было непонятно. Дети были напуганы, выродок, собрав их обоих в комнате, с ухмылкой сказал, что если кто-то попробует сказать ментам или кому-то ещё, то один будет смотреть, как он просто убьёт на глазах другого, неважно кого, и они поверили, поверили, потому что Сухоруков был психом. Через два месяца Ксюши не стало. Поиски ничего не дали, решили, что девушка убежала сама, вот и всё. Тётка? А она всё знала. Всё. Всё, что делает её благоверный муж на их постели. Всё. Они оба были преступниками, но наказание из них так никто и не понёс, а когда Виталию исполнилось четырнадцать, то его изнасиловал дядя. Виталик никогда не забудет, как поздно вечером в его когда-то на пару с сестрой комнату ввалился бухой дядя, Виталик по звериному взгляду понял, что будет, заверещав, как пойманный заяц, он попытался выбежать из комнаты, встав на четвереньки, но Сухоруков хоть и был пьян, но, видимо, недостаточно, потому что ловко схватив мальчика, бросил того на кровать. Виталий не помнил подробностей, он помнил только то, что мерзкий мужик закрывал ладонью его рот, но вой пацана всё равно было слышно, Виталий помнил удары, а потом едкую боль внутри, он похоже даже обгадился по-большому и по-маленькому сразу, только это не остановило вонючего выродка, который и жил-то по ошибке, зря топча землю. Тётка знала. Наказания голодом продолжались. Мальчишка, не выдержав больше этого ада, ринулся в милицию, только… Вот нарвался на мента — знакомого дяди, думается, такой там был не один. Избиение продолжалось долго, но взбешённый дядя всё равно старался ничего не сломать мальцу, проблемы действительно были не нужны. Виталик не верил никому, он ненавидел. Эта сволочь Сухоруков признался, что Ксюша давно кормит рыб в одном из водоёмов столицы, она осмелилась угрожать, но проблемы были не нужны… Тогда Виталик орал в истерике, что убьёт, обязательно убьёт гада, но эта тварь только скалила зубы. А что хуже всего? А хуже всего было то, что Виталий ненавидел себя. За это сволочное предательское тело, которому с недавних пор нравилось. Сука! Телу нравилось, что иногда делал с ним этот проклятый мужик! Нравилось! Виталий ненавидел, больше всех их — себя. Сейчас, всхлипывая, он шёл в единственное место, где ему было хоть как-то спокойно — подвал убитой трёхэтажки, где ещё проживало несколько колдырей и пенсионеров, жил парень не в самом престижном районе Москвы. Там в подвале было сухо, компания таких же отщепенцев, как и он сам, собирались периодически, до первого вызова жильцами наряда милиции. Мальчишек гоняли, и тех, кого удавалось поймать, везли потом в обезьянник, сейчас же единственный находящийся в районе участок милиции был закрыт на реконструкцию, поэтому отвозили таких в другой район. Подростки курили в основном травку, сильных наркотиков не было, кто-то баловался выпивкой, но в основном была трава. Виталий тоже покуривал иногда, но никогда не прикасался к другой наркоте, алкоголь тоже не привлекал, но здесь в подвале вместе с ребятами ему было спокойнее, чем в том месте, именуемом домом. Дядька находился на лечении, кукуха всё-таки слетела, сейчас наверное и от связей не останется ничего, но он скоро выпишется, и тогда… Виталий сидел у каких-то подвальных труб, постелив под зад газетку, пока парни раскуривали трубку мира, он смотрел на своё заросшее шрамом запястье. Так и не смог. Побоялся. С первым неглубоким порезом закапала кровь, и он в панике кинулся перебинтовывать руку. — Вит! Слышь! — присвистнул белобрысый парень, протягивая мальчику самокрутку с травой, — Бушь? — Бушь, будь! — Виталий взял сигарету, — какие новости там? — он затянулся сладковатым дымом. — Да какие? Менты вот позавчера гоняли опять, кто-то из пенсов вызвал как всегда. Шапку замели, наверное в колонию теперь загремит! — А чё так? — Виталий оглядел других пацанов, всего их было около семи, те внимания на него и белобрысого не обращали, обсуждая что-то своё. — Так Шапка давно нарывался, а недавно приторговывать стал травой, вот и нарыли у него чёто! Виталий уже хотел было что-то сказать, но взвывшая сигналка ментовской машины заставила в панике соскочить ребят с насиженных мест. — АТАС, МЕНТЫ! — завопил кто-то из пацанов, в подъезде послышалась возня, дверь подвала заскрипела, и вниз по лестнице прямо к ним застучали быстрые шаги, парни кинулись врассыпную, но подвал большого пространства не предусматривал, появившиеся в проёме входа в полутёмное помещение подвала милиционеры сноровисто хватали орущих мальчишек, Виталий только и успел, что выкинуть сигарету в сторону, подбежавший двухметровый мужик за шкирку приподнял юношу, таща к выходу. «Сука» — досадно успел подумать Виталик.