Волшебник изумрудного города

Проходя по шумным школьным коридорам, Поэт пытался представить себя в качестве здешнего учителя. Мог бы он вести у средних классов, или не хватило бы нервов? Выдали бы ему старшеклассников, а если так, сложились бы у них уважительные отношения без перегибов в сторону фамильярности или излишней строгости? Зная себя, Поэт бы скорее нагнал страху и выстроил дистанцию размером с материк. Но нашел же он в себе силы выстроить гармоничные отношения с детьми в литературном кружке. Так почему сомневается, что получится теперь? Женя хмыкнул себе под нос и криво улыбнулся, поджимая губы. «Я люблю смотреть, как умирают дети…» Он сам себе не доверял после нескольких хорошо известных преступному миру эпизодов. О чем вообще речь? — В прошлый раз я тебя предупреждала, что будет, если… Сперва Женя не обратил внимание на исходящий из угла злобный голос в рекреации, но с каждым мгновением интонации и слова становились тяжелее. Он подошел к проему, где заканчивался коридор, и прислонился спиной к стене. Девочка стояла около сломанного горшка и рассыпавшейся вокруг земли. Ладони она сжала в кулаки и держала по швам, одну ногу выставила назад, как будто готовясь убежать в любую секунду. Высокая женщина с пышным пучком напускалась на нее со всем имеющимся ядом. — Сперва окно, потом, вот, горшок. Что ты от меня хочешь? Чтобы меня уволили за недостаточную слежку за тобой? Ну я же не тюремщица, Волкова, чтобы следить за малолетними преступницами. Мне тебя в классе запирать, чтоб ты потом слезные сообщения папочке написывала да на меня жаловалась? — Я никогда не написываю… — Вы посмотрите на нее! — женщина всплеснула руками. — Поприпирайся тут еще. В прошлый раз поговорила с твоим отцом, упаси господь мою праведную душу, думала, может, подействует на тебя, но что ожидать от твоей семейки хач… о, тетя Маша, как раз вооовремя, — голосом отъевшегося сибарита протянула учительница, — а вы посмотрите, что сделала эта идиотина. Женя был так возмущен, что не смог даже устоять на месте. Он сделал шаг вперед, задохнулся, снова отступил. Что вообще происходит прямо у него на глазах, да и на глазах остальных детей? Ребенка вот так запросто оскорбили, а еще, может, он неправильно расслышал комментарий про семью?! Конечно, он понял, кто эта девочка. Женя в первый же день прознал обо всех Стасиных друзьях и не смог тогда сдержать истерического смеха по поводу этого золотого набора. Хоть убей, он не помнил имени старшей Волковой. Так называемая тетя Маша тоже напустилась на девочку и сунула ей в руки веник и совок. Учительница настаивала, что этому ребенку не нужно ни в чем помогать, что она готовит ее к будущей профессии и ждет благодарностей по этому поводу. Волкова затравленным взглядом дикого волка поглядывала то на одну, то на другую женщину, вызывая взрыв хохота со стороны учительницы. — Ну что мы куксимся-то? Сама бегала как резаная. — Ты что, совок никогда в руках не держала? — поддерживала тетя Маша, вырывая все у Волковой из рук. — Белоручкой растет. — Да она у нас во всем преуспела, — хмыкнула женщина. — Одета ужасна, выглядит ужасно, поведение оставляет желать лучшего. Да, моя дорогая, так бы я могла перечислять до бесконечности. Будущее твое одновременно и очевидно, и расплывчато, но точно я могу сказать, что с такими задатками тебе ничего не светит. Во-первых, стесняюсь говорить вслух, но ты по понятным причинам лицом не вышла, а, во-вторых…. — Что за понятные причины? — почти просипела Волкова, поджимая плечи и не сдерживая уже покатившиеся по щекам слезы. Она так стискивала черенок веника, что грозила его переломить. Учительница посмотрела на нее с поднятыми глазами, словно девочка не понимала чего-то фундаментального. Она отошла на пару шагов, широко развела руками и пожала плечами, с садистским удовольствием произнося: — Шама, ну ради бога, ты же черная. Поэт ощутил, как перед его глазами встает красная пелена неконтролируемой злобы. Он сразу вернулся мыслями к детдомовским воспитателям и детям, мысли, прокрученные тысячи раз и, вроде как, оставленные за бортом. Не тут-то было. Женя был выше учительницы на голову и подчеркнуто не сутулился, подходя практически впритык. Женщине пришлось задрать голову. — Вы чей-то отец? Не видела вас раньше. Да отойдите вы, ради бога! — Волкова, я думаю, достаточно от вас услышала. А теперь обе послушайте от меня… «Откуда я пришел, не знаю/Не знаю я, куда уйду/Когда победно отблистаю/В моем сверкающем саду…» Слова пластами складывались в гибкие линии, чьи завихрения походили на табачный дым, и впечатывались в глаза женщин. Глазницы без зрачков вспыхнули зеленым и разошлись тягучими лучами. «Когда исполнюсь красотою/Когда наскучу лаской роз/Когда запросится к покою/Душа, усталая от грез» Девочка завороженно смотрела на него, прижав к себе руки. Она смотрела, как слабеют учительница с уборщицей, как они приоткрывают рты и невидящими глазами смотрят на ее спасателя. От слово «греза» по ее телу пошли мурашки, слезы перестали течь. — Теперь они обе в твоем распоряжении. Что мне с ними сделать? Ну скорее, девочка, не задерживай меня. — Что?.. Что я могу сделать?! — Все что угодно. Отомсти, они полностью в твоей власти, разве ты не видишь? А ну живо в класс! — гаркнул Женя на сбивающихся в кучки детей-зевак, которые тут же вспугнулись и улетели, как воробьи. — В моей… нет, нет! Отпустите их! — девочка по-настоящему испугалась и энергично замотала головой. — Я не хочу делать им плохо! — Да необязательно плохо, — Поэт пожал плечами. — Ты можешь внушить им, что они очень хорошо к тебе относятся… что угодно, что только придет в твою, — Женя осекся, желая сказать «не очень сообразительную головку», — в общем, что хочешь, пока я добрый. — Я… — она крепко задумалась, метая взгляд по стенам. Уже когда Женя открыл рот, чтобы самому озвучить женщинам условия, Волкова наконец заговорила: — Хочу, чтобы они обе забыли, что я разбила горшок. Пусть уборщица думает, что сама его разбила, а она, — девочка указала на учительницу, — поможет ей убраться. Женя с непониманием посмотрел на нее, но спорить не стал и внушил им точь-в-точь как она сказала. — А теперь идем, — Поэт взял Волкову за локоть и отвел в сторону, — не нужно мозолить им глаза. — Вы волшебник? Я вас знаю, видела, как вы с Левкой уходили. Блиин… — Шама растерла слезы по щекам и провела запястьем вдоль носа. — Видно, что я плакала? Поэт хмыкнул с легкой насмешкой и покачал головой: — Глаза и щеки красные, носом хлюпаешь, голос дрожит… ступай-ка ты в уборную и умойся, пока никто не заметил. Шама прислушалась к ехидству Евгения и серьезно кивнула. Но, когда она собиралась прощаться, из коридора высунулась знакомая взлохмаченная макушка, увлеченно беседующая с не менее знакомой девочкой в очках. — Это Лева! Черт… — распереживалась Шама, хватаясь за Женину руку и прячась за нее. — Она увидит, что я разнылась?! Ни за что! Пушкин, отвлеки ее! Ну пожалуйста! Спрячь меня! Я сдохну нафиг, если она увидит! Поэт так удивился, что даже не стал морщиться или как-то словесно реагировать на лексикон Стасиной ровесницы и неожиданную кличку. — Станислава — хорошая девочка, она не станет задирать тебя за это. Как ты только могла об этом подумать? — Дело не в этом! Не сейчас, Пушкин! Ну пожалуйста, пожалуйста, звездою севера явись или как там надо?! Пора, красавица, проснись! — все это было оттараторено таким воинственным шепотом, что Женя не удержался от фырка и бочком дошел с девочкой за спиной до соседнего кабинета. — Спрячься за дверь. Станислава сидела на полу, обнимая колени, и копалась в телефоне. Женя до сих пор возмущен был этой совершенно ненужной покупкой для такого маленького ребенка, но контакт с Владимиром он предпочитал сводить к минимуму и на повестку дня вопрос не выносил. Что не мешало ему периодически выносить Стасе мозг. — Вот, к чему приводит зависимость от гаджетов… сидишь, уткнувшись в телефон, и ничего вокруг не замечаешь, — с тоскливым вздохом резюмировал Поэт, держа нос по ветру и на девочку даже не смотря. — Женя?! — обрадовалась Стася, правда, нервно икнув. — Ты здесь?! Тань, это Женя. — Узнала. Добрый день, — сухо поприветствовала его высокая девочка с блокнотом. Хоть и одета она была по форме, Женя приметил ряд не бросающихся в глаза аксессуаров, выдающих своеобразное чувство стиля у ее родителей. В юбку был вдет черный ремень с мелкими шипами и пряжкой в виде трех агонизирующих черепов, хватающихся кто за рот, кто за голову. Вместо рюкзака она носила такую же черную сумку-почтальонку с брелками и карабином, на котором звенели ключи. И это только самое приметное, что Женя успел разглядеть, пока не заставил себя отвести взгляд. Он питал некоторую слабость к людям, задумывающимся о внешнем виде, но не знал, как относится к подобному перформансу от девятилетки. — Добрый день… Стася, ты не хочешь подождать меня в холле? Мне нужно кое-кому позвонить. Дальше же я буду полностью в твоем распоряжении, если, конечно, Владимир ничего не возымеет против. Поэт до сих пор не мог смириться с днем, когда Володя не позволил ему отвести Станиславу в театр. Видите ли, никто не предупредил его заранее, поставили, бедного, перед фактом. Женя велел Стасе самостоятельно написать отцу сообщение, обосновывая тем, что покупка такой дорогой вещицы, как мобильный телефон, должна быть оправдана. Вот только в тот момент, когда Женя до этого додумался, он уже давным-давно забрал Стасю из школы, отпросив с последнего урока. Володя же приехал вовремя и к своему страху ребенка не обнаружил. «Так ее Евгений Александрович забрал, вы давали разрешение» — на голубом глазу сказала ему Вера Пална, на которую ушла изрядная доля Жениного гипноза. Володя был так зол, что нарычал на Стасю по телефону и потребовал адрес. Ребенка он отобрал и обстоятельно пояснил, что еще один прокол — и его общению со Стасей придет конец. Сам Женя, наблюдая, как ревущую девочку уводят за руку, был в такой ярости, что избрал один из привычных ему способ саморегуляции и пошел в бар. После этого он не появлялся неделю или больше. Его номера у Володи не было, как и у Стаси, так что связаться они с ним не могли. Дошло до того, что Володе пришлось вытаскивать его из Зазеркалья и просить немедленно поговорить с Левой, потому что та обревела ему всю квартиру. Женя только этого и ждал. В моменты, когда страдала его гордость, он все еще думал сперва о себе, а потом уже о чувствах других, — так что мысли о страдающей Стасе его даже не посещали. Что не отменяет того, что он тут же возобновил с ней связь и долго успокаивал, покачивая на руках. Скрепя сердце, он даже продиктовал ей свой номер телефона. Неделька манипуляций закончилась, Володя понял, с кем имеет дело и какое влияние он имеет на эмоциональное состояние Стаси. Жене нечего бояться. Он не станет перед Володей более уязвимым. Он просто не позволит этому произойти, теперь так точно. Стася попыталась ему что-то сказать, но Женя, не заметив, прошел мимо нее. Таня проводила его взглядом и кивнула подруге в сторону лестничной клетки. — Ушла она, ушла, — поспешил успокоить Поэт вопросительно зыркающую Волкову. — Ну вот, подсохло уже, дело за малым. — Вы настоящий друг. — Потрудись объяснить теперь, как ты меня назвала, когда храбро пряталась за мою спину? Шама улыбнулась, оценив подкол: — Пушкиным. Левка мне все уши прожужжала, что вы в любую свободную минуту читаете стихи, а еще у вас кудрявые волосы и задумчивый вид. Ну и отчество Александрович, все-то выходит, что Пушкин. Ловко я это придумала, а? Женя, не удержавшись, фыркнул. Она была слишком непосредственная, чтобы злиться, и совсем не похожа на Разумовского. — Станислава, кажется, тоже о тебе рассказывала, но от количества ее друзей у меня немного кружится голова… так что, к сожалению, имя н- — Шама, — прервала она затягивающуюся фразу. — Ну или Шамсира Сергеевна, вы человек серьезный. — Шамсира… нельзя перебивать- — Взрослых? — Нет. Меня. Каким-то взрослым лучше рта иной раз не открывать, но меня лучше слушать. Можно услышать много нового. — Спасибо вам… я разнылась, как малолетка. Если бы это кто увидел, я бы больше в школу не пошла. — Так бы и не пошла? — После такого позора?! — Взашей бы гнать твою учительницу, Шамсира. То, что она тебе говорила… это непростительное поведение, заслуживающее наказания. — Да ладно, — девочка пожала плечами. — Что? — Ну… я же тоже хороша. Она не такая и плохая… вы говорите, она дура, но она же не только дура, иногда говорит и нормальные вещи… в классе. Я тоже не ангел. Правда била окна и этот дурацкий горшок… правда… но про папу, про папу… — Шамсира снова всхлипнула и отвернулась, вся сжавшись, чтобы сдержать слезы. Женя вдруг заметил, что то, что довело девочку до слез — это прямое оскорбление ее отца. Она не плакалась из-за потока грязи, которая вылилась на нее, отнюдь. Это было очень, очень странно. И даже немного трагично. — Шамсира, ты… — Ну ладно, — девочка вдруг улыбнулась и хлопнула Женю по выставленной по направлению к ней ладони, — спасибо еще раз, Пушкин. Увидимся же еще? Я Левку обожаю! Она такая классная, хоть и мелкая, умная до невероятности, а какие у нее уши! Блииин! — вдруг у нее резко сменился голос, посерьезнело лицо. — Только вы никому не говорите, что случилось, ладно? Поэт кивнул быстрее, чем это осознал. — Да.