Севкабель. Ученики

Иногда Володя невзначай упоминал настолько ценную для Левы информацию о Жене, что она коченела и боялась пикнуть, чтобы только не сбить его с мысли. Например, неделю назад, традиционно стряхнув с Левы пыль от старых книг, купленных на блошином рынке, Володя поволок ее в прихожую — гулять. Возмущения игнорировал, только напоследок поднял взгляд на настенные часы и хмыкнул. — Я так с тобой в Женю превращусь. Того биологические часы в полшестого тянули к Севкабелю, а меня — к ближайшему парку. Выяснять подробности она не стала. Тогда Володя напрочь бы замолчал, заподозрив ее в нехороших мыслях. В прошлый раз ведь все начиналось точно также: черт его дернул проговориться, что Фарид обнаружил Женю по камерам живого и невредимого; более того, Володя словно специально дополнил все фразой: «Наверняка откисает в своей каморке в *** переулке и винит меня за факт его рождения». Будь это незнакомое для нее название, у нее бы, может ничего не щелкнуло. Но несколько раз они с Володей доходили дотуда пешком, и Лева могла легко представить перед глазами табличку с тем же набором букв. Идти надо было прилично, но Володя считал нужным нахаживать километры, чтобы прогонять тоску. Уставшая Лева с какого-то момента прикрыла глаза и пыталась ориентироваться только с помощью обоняния, что, впрочем, закончилось встречей лба со столбом, но оставило свои плоды и позволило ей безошибочно восстановить путь от дома до чердака самостоятельно. На этот раз пришлось воспользоваться метро. Она заранее стянула Володин «Подорожник», не переживая, что он заметит пропажу: чаще всего папа передвигался на мотоцикле, если не приходилось сдавать его в ремонт. Спустившись в подземку, Лева достала наушники из кармашка рюкзака и побыстрее воткнула в уши, чтобы отгородиться от гула. В дороге она не отрывала взгляда от телефона. Все боялась, что придет сообщение или звонок от Володи. Если он узнает, что она снова сбежала, будет нехорошо. Но ее тянуло к Жене так сильно, что не воспользоваться возможностью увидеться с ним было бы кощунством. Выйдя из метро, ей понадобилось несколько минут, чтобы привыкнуть к незнакомому месту. Шум проезжающих машин был слышен даже через наушники, и она с сожалением сняла их, помятуя о Володином наставлении на улице держать ухо востро. Папиным же голосом прозвучали слова о Левиных беспокойных львиных ушах, которые не стоило бы показывать любопытным прохожим. В любой момент она могла испугаться, расстроиться или сильно обрадоваться, что без сомнений выпустило бы ее внутреннего Симбу, поэтому они условились натягивать на лохматую голову розовую кепку с мордой подмигивающего львенка. Таня, профессионально ориентирующаяся по городу, подробно рассказала, как дойти до Севкабель-порта. «Доезжаешь до Васьки, выходишь и налево. Прямо по Среднему и до Шкиперского сада. На автобусе точно не хочешь?» Банковской карты у Левы не было, а передавать за проезд она стеснялась. «Ну, будешь тогда четыре километра шагать через весь Васильевский остров, делов-то?» Лева насупилась. Она знала, что у нее не так уж много времени, но пересилить себя не могла. По-хорошему, она должна была быть в школе на продленке: папа занимался какими-то непонятными делами, не мог забрать ее вовремя и договорился с дядей Валей. Но Валя срочно понадобился театру, а Дима освобождался только через два часа. У нее не было права теряться. Она практически летела, жалея только, что не может припасть на передние лапы. Мимо нее проезжали старинные трамваи, на которые она засматривалась с мечтательной улыбкой. Красивые, хоть и однотипные домики тянулись бесконечным полотном. На каждом перекрестке она застывала и мучительно размышляла, куда идти, но в голове автоматически включался Танин голос, почему-то звучащий как навигатор: «Поверните налево. Идите прямо. Маршрут перестроен». Маршрут перестроился, когда над ней возвысилось здание «Геологического комитета» с тонкими колоннами на массивных постаментах. Леве нравились величественные здания с арочными окнами. Иногда, зачитываясь, она представляла себя выглядывающей из подобного — фантазия уходила так далеко, что она четко представляла перед глазами пейзажи своего государства и друзей в одежде, ему соответствующей. Пышные платья, строгие костюмы с костяными пуговицами… спешить! Срочно спешить! Лева застыла перед указателем и расплылась в довольной улыбке. Она шла по правильной улице, чувствовала запах Невы и слабый, практически неразличимый — Жени. Он мешался с массой других запахов, но Лева ни с чем не могла спутать исходящую от него жидковатую горечь — от его запаха во рту становилось вязко, как от хурмы. На подступах к Севкабелю Лева вдруг подняла голову и засмотрелась на крышу одного из домов. Там, на парапете, были выведены буквы, которые она не могла сложить в слова. Вроде бы, на русском, а вроде бы и нет. Она засмотрелась. Шрифт был кривой-косой, одна надпись наползала на другую, и из букв проступали невнятные рожицы. Леве понравилась эта вычурность и цветастость, понравилась мысль о сопровождающей рисунки опасности. А если кто увидит, погонится? А если упасть с высоты? Она заставила себя оторваться от разглядывания крыши и встала напротив ворот порта. Ну, поехали. Ей понравилось здесь с первого взгляда. Глаз сразу зацепился за фургончики со странными надписями «Трдельники» и «Чуррос», и в животе заурчало, напоминая, что Лева оплошала, нормально не пообедав в школе. Запах манил подойти поближе, но она пересилила себя и завертела головой в поисках подсказок. Людей было не так много, как Лева представляла. Это сильно облегчало дело, но все же она не была ищейкой и не смогла бы взять след с огромного расстояния. Она лишь понимала, что Женя здесь был. В надежде, что что-то наведет ее на цель, Лева бродила туда-сюда, не отказывая себе в удовольствии внимательно осматривать порт. Ей очень понравились скамейки, похожие на катушки. Она слышала, что раньше на них наматывали кабель, но позже приспособили для удобства людей — и ей так нравилась мысль, что она сидит на чем-то сильно-сильно заводском, что воодушевление вырывалась писком. Еще большую радость вызвала местная достопримечательность в виде огромной табуретки на семи ножках. Она подошла совсем близко, ощущая, как челюсть ползет к асфальту, потрогала все, до чего дотянулась, и даже не смутилась, когда незнакомый мужичок пояснил, что это генератор постоянного тока. Также внимание привлекли огромные рисунки на стенах, более габаритные родственники тех, что она видела за пределами порта. Чтобы осмотреть их целиком, нужно было отойти подальше и задрать голову. Стася не могла перестать улыбаться. Больше всего ей нравилось, что картинки украшали бетонные корпуса, которые могли бы остаться безликим свидетельством технического прогресса без капли оригинальности — теперь они играли иначе, молодея на глазах. Но ничего не восхитило Леву так сильно, как набережная. Нева была так близко, что Стася могла плюхнуться в нее бомбочкой. Эта мысль так захватила ее, что она рассмеялась и оперлась о широкий парапет локтями. Уже вечерело, и вода отражала огни просыпающегося порта, наращивающего жир после длительного сна: людской гуд усиливался, но, казалось, усерднее текла музыка из колонок, подстраиваясь под новый ритм. Река зачинала и завершала композиции мерным шумом волн, разбивающихся о камни. Больше всего на свете Леве хотелось добраться до пляжа, снять обувь и пройтись по берегу, несмотря на осенний холод. Это место не могло бы существовать без Невы, а если бы и существовало, то потеряло бы всякий смысл. Расслабленность и вялотекучесть, которые ей удалось ощутить хотя бы на мгновение, объяснялись только близостью к воде. Расслабились плечи, выровнялось дыхание и сердце восстановило ритм. Лева прижалась щекой к влажному парапету и зажмурилась. Идея пронзила ее так резко, что она подскочила. Алкоголь! Как она могла забыть? Ведь в прошлый раз, когда она добралась до Жени, от него исходил резкий запах непонятного происхождения — ей чуть не стало от него дурно, но намерение помирить Женечку с Володей было сильнее неприятных запахов. Когда папа отмывал ей руки после того приключения, она осмелилась спросить, чем же от Жени несло. «Да пьяный он был, Лев, — с еле уловимой досадой процедил Володя, — так пахнут и ведут себя люди, выпившие много алкоголя. Обычно они не соображают, что делают, и могут навредить». Он был еще мрачнее и напряженнее, чем обычно, и Лева поняла, что быть пьяным очень плохо. Это не вязалось у нее с внутренним представлением о Женечке, выстроенным у нее на одних инстинктах, и Лева предпочла об этом забыть. Выходит, алкоголь — это не так плохо, если он помогает в поисках. Впрочем, спустя полчаса Стася пожалела, что пришла к этой мысли. Она устала, носясь из одной части барной линии к другой, потеряла резкость обоняния из-за обилия запахов и нервничала все сильнее и сильнее, боясь увидеть звонок от Володи. Если бы не Нева, шумящая под ухом, она бы заплакала. По всем признаком она ощущала, что Женя был здесь, но при этом не могла его отыскать, словно на какое-то мгновение он мог находиться между небом и землей. Почему же он от нее прячется? Может, она ему и вовсе не нужна?! Лева не могла изничтожить поселившееся в ней уныние. Она начала растирать руки, словно оно могло осесть на них пылью, и потихоньку придавливать кожу ногтями. Нельзя. Нельзя. Почему она вообще подумала, что Женя ее примет? Ведь он несколько раз говорил, что они с Володей ему не нужны, и считать это, как же это слово, блажью было бы очень-очень нехорошо по отношению к Женечке, как будто она считает, что его слова ничего не значат. Каждый раз он хотел, чтобы Лева с Володей ушли, хотел остаться в одиночестве, — и каждый раз они настигали его, как какой-нибудь морок или фантом из прошлого. Если бы к Леве раз за разом являлся Кризалис, анти-папа, гнусный человекоед, она бы взвыла. Так почему же она считает, что для Жени девочка Лева, девочка Станислава — не то же, что самое страшнейшее чудовище? Лева всхлипнула. Все это время она шла вдоль набережной, водя рукой по протянувшемуся вдаль парапету. Одно дело, если бы ее план просто провалился, но он был недееспособен с самого начала. Полный. Провал. Жгучий стыд. Она остановилась возле огромного изображения на фасаде здания бывшего кабельного завода. Рисунок раскинулся по всей стене. Бирюзовый фон словно высветлил пространство, неожиданно удачно сочетаясь с бетонным невзрачным зданием, и Лева на минуту отвлеклась от тягостных мыслей. Она отошла подальше от стены, чтобы получше ее рассмотреть, и склонила голову набок. Она уже проходила мимо этого рисунка, но тогда ей пришлось поторапливаться, и впечатление смазалось. Изображен был мужчина то ли в спортивной форме, то ли в футболке и в штанах… лицо его размылось или плавно перетекало в другое лицо, то ли второго человека в той же одежде, то ли в него самого. Вторая фигура не имела четких пропорций, как будто художник в процессе решил подражать каким-то из работ Пикассо — Стася хорошо помнила его картины благодаря школе. Подумав, она с удивлением отметила, что человек слева нормален всем, кроме искаженности лица — оно было точь-в-точь как у поплывшего парня справа. Стася не могла оторвать от него взгляда. — Ты снова одна? Она обернулась и быстрее, чем сообразила, кто перед ней, отчаянно зашипела. Под кепкой вылезли зародыши ушей, по загривку поползла шерсть, и она подняла воротник куртки. В глазах стоял суеверный ужас. — Это ты, Женя?! Он поморщился и неприязненно цокнул, бросив быстрый взгляд через плечо. Подтолкнув ее одной рукой в спину, он наклонился и зашипел рядом с ее ухом: — Какой я тебе «Женя», девчонка? Что за панибратское обращение? Если не брать во внимание, что я давно отрекся от этого имени, называть так полузнакомого взрослого просто неприлично. Лева молчала, в оцепенении хлопая глазами. В ней смешались страх и облегчение. Она чувствовала от Жени — или так больше нельзя? — отзвуки того запаха, каким он был проникнут в тот день, и заметила стаканчик с чем-то пряным в его руке. — Что, язык проглотила? — хмыкнул он и разогнулся. В этот момент Стася онемела еще сильнее, потому что человек был такого гигантского роста, как будто состоял в родстве со шваброй. — Кризалиса нет, верно я понял? Лева тяжело сглотнула и наконец обрела речь. — Не было с того раза. Женя непонимающе нахмурился, но почти сразу недовольно фыркнул: — Не притворяйся, что не понимаешь, о ком я. — Ему н-не нравится, когда его так называют. Болит вот здесь, — она положила ладонь на грудь, потом переместила на голову, — и здесь. Его зовут Воло… Володя! Стася только тогда заметила, что с набережной сильно задувало, и она порядком замерзла. Зубы скакали друг по другу падающим на асфальт инеем. Почему тогда, года полтора назад, все казалось проще, да и она практически не боялась? «Наверное, потому что я выросла, — подумала Стася, — больше лет — больше страхов». Женя замолчал, и по его лицу не понять было, о чем он думает. Возможно, он посчитал избыточным уделять девчонке внимание. А, может, просто задумался. Леву так трясло, что ей понадобилась заполнить молчание: — Тебе… вам… нравятся рисунки? — Какие рисунки? Лева беспомощно кивнула на расписанную стену. Поняв, о чем идет речь, Женя издал насмешливый звук и допил остатки напитка. — Это то, что именуется стрит-артом, или, если угодно, граффити. Конкретно этот вид «творчества» принято сейчас называть муралом. Ты так пристально его разглядывала, что у меня закрались подозрения. — Какие? — Что тебе может это нравится. Судя по его словам, этот «мурал» в здравом уме не мог нравиться никому. — Он плохой? — Осторожно спросила Лева. — Бессмысленный. Как и львиная доля современного творчества. Автор, как пить дать, разбрасывался словами вроде «конструктивизм», «темпоральность», «постмодернизм», — и самому себе не признался, что за этими словами ничего не стоит. Позерство и выхватывание из воздуха. Кажимость понимания. Будто лучше знать все и сразу, чем что-то одно в достаточной мере глубоко. Стася захлопала глазами. — Я не люблю браваду… автор страдает гигантизмом. Зачем такое огромное полотно? — Мне интересно, что нарисовано. Ты-вы знаете это? — Я мог бы сказать только то, как это проигрывается на мне. Стася усиленно сделала вид, что не смутилась. Этой речи было достаточно, чтобы она усомнилась в красоте вызывающего у нее трепет изображения. Да и вообще, раньше она никак не могла подумать, что любить граффити позорно и что уличное творчество как-то отличается от домашнего. Лева пару раз видела, как в парке художники стоят перед мольбертом. Это тоже считается стрит-артом? Это плохо? Она не решилась спросить. — Да нет… мне не нравится, — Стася сморщила нос. — Мазня. Казалось, Женя остался доволен. Она облегченно выдохнула. Еще немного, и она бы себя разоблачила! Хотя, чего разоблачать? Ей не нравится граффити, не нравится, не нравится. — Полагаю, ты не ответишь мне, что здесь делаешь одна? — Хотела вас увидеть. — Зачем? Стася замолчала и покосилась на карман куртки, в котором лежал телефон. Женя заметил и понятливо хмыкнул. — Много же крови ты ему портишь… скоро у него не останется ни единого волоска на голове. — Это неправда! — взвилась Лева, тут же съежившись под взглядом колючих Жениных глаз. — Я всего-то второй раз удрала. Мне больше нравится дома сидеть, чем гулять. Папа вообще говорит, что меня только волоком вытащишь на улицу. Женя плотнее завернулся в зеленое пальто и сошел с места. На секунду Стася потерялась и застыла, как вкопанная, пока он недоуменно не посмотрел на нее, сдвинув брови, и не выспросил движением глаз: «Ты идешь?» Это так сильно ее поразило, что она разявила рот и еле отлепила ступни от асфальта. Какое-то время они шли молча. Женя кутался в шарф и надвигал воротник пальто, доходящий ему аж практически до макушки. Лик — и не иначе! — был задумчив и заморочен, пальцы сжимали и так наглухо застегнутое пальто спереди, у подбородка. Лева думала, что их безмолвное шествие так и продлится до самого выхода, но неожиданно Женя уронил, отворачивая голову: — Живете в том же доме? Лева пожалам плечами: разве возможно было иначе? Спохватилась и угукнула. Он снова замолчал, но на этот раз пауза не была столь длинной. — Ремонт доделал? Интонация была настолько нарочито незаинтересованной, что Стася усомнилась, стоит ли вообще отвечать, как будто этим она сделает Жене огорчение. Но от молчания он нетерпеливо дернул плечом, и Стася положительно помычала. — Что ж ты, разговаривать не умеешь? — вдруг разозлился Женя, обратив на нее гневный взгляд. Лева вдруг заметила, что брови его такие длинные, что подчеркивают остроту скул, а нос в таком развороте кажется наждачкой. — Сопишь да мычишь. В олигофрены записалась? Лева сжалась и постаралась незаметно вынуть руки из куртки, чтобы обнять себя под верхней одеждой. На пальцах вытянулись и потемнели когти. Женя вскоре остановился, громко сопя, и сел на первую попавшуюся скамейку. Стася остановилась рядом и пыталась не отсвечивать. — Ладно, извини. Плохой день. — Он встряхнул себе волосы и тут же пригладил. — Что там, говоришь, с ремонтом? — Сделали! — бойко ответила Лева. — Ну, практически. Папа не может решить, надо ли красить стены, а еще как сделать, чтобы было уютно. Он говорит, думал, достаточно накупить мебель и поставить что-нибудь памятное, но памятного ничего не осталось. Так что мы везде львов распихали. Папа сказал, что купит мне оригинального Симбу, но он же, наверное, дорогой, не надо! Женя смотрел на нее внимательно, словно пытался выцепить ложь, затесавшуюся где-то между составляемых предложений и беспокойно бегающих глаз. Ничего не выискав, он благосклонно улыбнулся одной стороной лица: — На выставку не хочешь? Экспозиция Леве очень понравилась. Она знала о Цое не очень много, но останавливалась перед каждым стендом и не отходила, пока не прочитывала текст на табличках от начала до конца. Перед глазами проходила его короткая жизнь, которую хотелось продлить хотя бы вниманием к ней. — Вам нравится здесь? — на волне энтузиазма решилась на вопрос Лева, улыбнувшись ему. Женя неопределенно повел плечами. — Слишком уж хипстерки, наверное, подстать этому месту. Но идея хорошая. Автобиографический очерк… — Ну как байопик, ага! Женя бросил на нее удивленный взгляд, природу которого Лева не смогла понять. Что она такого сказала? Чувствуя неловкость, она на пробу спросила: — Вам нравятся его тексты? — Ну, — начал Женя, на этот раз сдерживая изумление и задумчиво сводя брови к переносице, — да, некоторые. Правда, далеко не в каждую песню я вслушивался. У него довольно гипнотическая манера исполнения… не везде, конечно. — Мне «Кукушка» нравится, — улыбнулась Стася. — «Восьмиклассница» еще. — «Кукушка»? — Женя хмыкнул. — Стоило какой-то певичке проорать ее на первом канале, так эта бедная песня докатилась и до детских ушей? — Какая певичка? Нет такого слова! Мне папа включал. Веселые песни, конечно, намного лучше! Но в этой мне смысл нравится. И слова… очень красивые. Как будто это еда. Я бы съела эту песню, будь она едой. — Не говори глупостей. Насчет смысла… какой он, по-твоему? Женин голос ничего не выдавал, но насмешка тронула глаза и разгладила щеки. У Стаси вдруг закралось смутное подозрение, что на этот вопрос не стоит отвечать правдой; или, во всяком случае, не надо выкладывать все карты, как говорил папа. Лучше притвориться, что она ничегошеньки о Цое не знает. — Ну, там всякое, — многозначительно сказала Стася. — Символическое. Удивительно, но ее расчет оказался верен: Женя вдруг коротко рассмеялся и сподобился даже на то, чтобы провести ладонью по ее волосам. Стася обомлела и еле удержалась, чтобы не дернуться в сторону. Женя заминки не заметил и принялся рассказывать. Говорил о множестве интерпретаций, не каждая из которых заслуживает внимания, что зачастую символ остается неразгаданным, и в этой суггестивности вся соль. Стася смотрела на него со все возрастающим обожанием. Она никогда не слышала таких умных слов и даже приблизительно не представляла, что они значат. Он рассказывал, что в древнем Риме было распространено гадание по птицам, называемое «ауспиция» — и, мол, вполне возможно, что лирический герой обращается к кукушке, прося подсказать ему количество оставшихся ему лет. Это вызвало у Стаси волну живого интереса. Она схватилась за краешек Жениного рукава, встала на цыпочки и выпалила: — Не знаю, я думала, кукушка — это поэт! Женя останавился и резче, чем она ожидала, спросил: — Какой? — Любой. Не знаю! Поэты любят про себя писать. Женя расслабил плечи и посмотрел на нее со снисходительным теплом. Дальше пошло легче. Они продолжили гулять вдоль порта, вновь постояли на газоне набережной с видом на морской вокзал. Стася не могла выкинуть из головы прошедшую выставку и ощущала потребность поделиться с Женей своими мыслями. — Папа рассказывал, что в день смерти Цоя он звал сына на рыбалку, но сын отказался, — Женя, поддавшись на уговоры, подсадил ее на парапет, и она шла по нему, держась за его руку. — Так он и поехал один… попал в большу-у-ую аварию. А если бы сын поехал с ним, как думаешь… — Если бы да кабы, что гадать? — поморщился Поэт. — Случилось как случилось. — Нет, и все-таки, — возразила Лева, хотя щеку дергало и по позвоночнику стелился холодок, — если бы сын поехал с ним, Цой бы, может, выехал бы попозже, ну и вообще бы поездка выглядела по-другому. Таня рассказывала, что когда она с папами куда-то далеко уезжала, они друг с другом постоянно разговаривали, чтобы тот, кто за рулем, не уснул. Если бы сын разговаривал… — Девочка, подожди, — Поэт остановился и взял ее за подбородок. Он был таким высоким, что в обычном положении Леве пришлось бы до упора задрать голову и даже почувствовать в шее щелчок. — К чему эта пламенная речь? Не скажешь же ты, что мальчик косвенно виноват в его смерти? — Почему он не поехал? Наверное, Цою было грустно одному. Почему он об этом не подумал?! — Лева заполошно выстреливала фразами, чувствуя, как пробивается хвост под одеждой. Ее тянуло к Жене, но рядом с ним ей не удавалось чувствовать себя уверенно. Чем больше она с ним общалась, тем сильнее чувствовало его влияние. Он уже открыл рот, чтобы ответить, и Лева напряглась, прижав ухо к плечу. Но на Женины слова наложились радостные крики, и незнакомый женский голос воскликнул: — Евгений Александрович! Женя вздрогнул, сразу же поставил ее на землю и удивленно посмотрел в сторону. Впервые Лева увидела в его глазах уязвимость. Тем удивительнее было то, что к ним приближалась какая-то стайка ярких людей, от вида которых Леве хотелось проморгаться. Самая радостная, та, что позвала Женю, отлепилась от компании и подошла ближе всех. — Это же вы, да? Блин, вот это встреча! А мы с ребятами тут гуляем… и вы здесь. Офигеть! — Сто лет не виделись, — скромно улыбнулся мальчик с пышной копной и веснушками. — Вы так резко уволились… нам даже не сказали, что да как, и родители ходили, узнавали, а руководство ниче, молчит. Мы подумали, с вами что-то случилось. Остальные ребята закивали, а девочка в середине от энтузиазма чуть подпрыгивала на месте. Лева с удивлением обнаружила, что на Жениных точеных скулах появился легкий румянец. Это так не вязалось с его словно вытесанным из мрамора лицом, что Лева не могла оторвать взгляда. — Здравствуйте, очень рад вас видеть, — сказал Женя странным натянутым голосом, и улыбка его была дерганой, какой-то неживой. — Мне удивительно, что вы общаетесь даже после закрытия кружка. Это большая редкость… — Евгений Саныч, это сплочение произошло исключительно на почве любви ко всяким мерзостям, — напыщенно продекламировал другой мальчик, — мы с Никой одновременно зачитались Лимоновыми и Пелевиными, списались, вспомнили лучшие годы, что «Отечество нам — литкружок в районной библиотеке», нашли остальных и на пробу собрались. Как видите, успешно. Женя чуть оттаял. — Я рад, что эти уроки принесли плоды. Вы поступили, Петя? — Да я окончил уже, — вдруг засмущался парень. — Решил гапнуть годик. Ну, технически-то я учусь, но на заочке, чтоб не забрали в армию, и года через два поступлю уже нормально… или числанусь через год с заочки, если серьезно потянет к науке. — Что выбрали в итоге? Зарубежную? — Это был слишком мучительный выбор, поэтому я, скажем так, купил сразу два платья, — парень переглянулся с активной девушкой, и они засмеялись, — поступив на классику. — Да вы что? Вы знаете латынь и древнегреческий? — Ну как… я могу читать отрывки из Цезаря и даже понимать, а Гомера читать, но не понимать. — Он скромничает, Евгений Александрович! — А что у вас за куафюра? Новый виток петербуржского дендизма? Компания засмеялся, Петя принялся объяснять, но Лева ни слова не понимала из их разговора и решила прервать попытки вникнуть. Женя менялся на глазах: сперва зажатый и отдающий холодком, он постепенно оттаял и стал улыбаться. Больше всего ему нравилось, когда бывшие ученики начинали вспоминать кружок. — А я до сих пор помню, как мы играли в крокодила, так классно было… — Ой, а это ваша дочь? — вдруг спросила девушка. — Глаза прям точь-в-точь ваши, круто, редкий оттенок. Женя стиснул ее плечо и зачем-то дернул на себя, чуть не запихнул за спину: — Нет, нет, не дочь, это… — он замялся, подбирая слова, но девушка опередила его: — Ученица, да? Женя захлопнул рот и посмотрел на Леву, у которой тут же шелохнулись уши под панамой. Молчал слишком долго, настолько, что компания начала чувствовать себя неловко и стала прощаться. — Может, как-нибудь посидим все вместе, Евгений Саныч? — предложил лысый Петя. — Я уезжаю, — упавшим и отстраненным голосом ответил Женя. — К сожалению, мы вряд ли увидимся вновь. В любом случае, рад был встретить вас, Петя, Ника и Степа. Ученики выразились в том смысле, что это грустно слышать, но, в любом случае, они желают Евгению Санычу удачи во всем. Стася не слушала, напуганная тем фактом, что Женя снова куда-то собрался. Они ведь только встретились, зачем ему надо уезжать? Неужели подальше от нее? Они успели отойти на несколько метров, пока не услышали крики. — Евгений Александрович!!! — орали ученики, размахивая руками и подпрыгивая. — Спасибо вам за все! Лучший препод в мире! Лысый Петя обхватил за талию Нику и покрутил: — Без вас у меня жизнь бы совсем иначе сложилась, Евген Саныч! — засмеялся он. — Gloria aeterna! Gloria aeterna! Они удалялись все дальше и дальше, но Женю словно пригвоздило к месту. Рот приоткрыт, глаза распахнуты в живом изумлении. Счастливым он не казался. Стасе показалось, что его оглушило. — Эм… Евгений Александрович? — шепнула она, беря его за руку. — Пойдемте? Женя посмотрел на нее так, как будто увидел впервые. По лицу прошла рябь. — Пожалуй… тебя надо отвести домой. *** — Всем привет! Сегодня я хочу прочесть вам стихи Константина Бальмонта! Мальчик с зелеными глазами. Брюки, из которых давно вырос, зеленая истрепанная кофта на рубашку и книжица в руках. Открытый, веселый взгляд с искринкой. — Нет-нет! Вам точно понравится! Как будто Поэт возражал. Не будучи любителем самодеятельности, он не прочь послушать ученическую нестройную декламацию. В отсутствии профессионализма есть свои плюсы — например, забавляющая непосредственность и напыщенность. Рампы, направленные на ребенка, ничуть не смущали его, как и то, что зал был темен и пуст. Поэт еще раз обернулся через плечо и внимательно осмотрел стены. Никого. Абсолютная пустота. Он здесь один. Никто не явился. — Привет, Жень, — вдруг подмигнул ему мальчик и приветливо помахал. — А я уж боялся, что ты не придешь. Провал. Поэт нашел себя лежащим на взмокших простынях, растер руки, на всякий случай даже потянул себя за чувствительные корни волос и сморщился. Зеркало как будто в насмешку находилось прямо напротив его головы, но он не решился его передвигать — оно настолько долго висело на том месте, что видно было, насколько за время потемнели обои за его пределами. Поэт нащупал ногами тапки и встал, попутно натирая глаза. Зрению не возвращалась острота, как будто ухудшилось за одну ночь. Он нащупал полку и подтянул к ней тело. На пробу сморгнул и посмотрел на себя в зеркало. Прошла секунда, после которой он отпрянул и завалился на пол. Нет. Не может быть. Он пересилил себя и вновь подполз к зеркалу, чтобы удостовериться, что не повредился головой. Нет, все же повредился. Как бы он ни пытался менять угол обзора, итог оказался один — у него больше не было лица. Точнее, оно, конечно, было, но за слоем застлавшей его дымки. Он не мог разглядеть ни носа, ни глаз, ничего, что отличало бы его от безликих уличных зевак. Примерно также он представлял третьестепенных персонажей, когда читал книги: фиксируя внимание на главных, он никогда не удостаивал их вниманием. На этом ужасном лице не проступало ни единой черты. Поэт схватился за голову, наспех оделся, накинул пальто и выбежал на улицу. Только через минуту он осознал, что, кажется, не воспользовался лестницей. Из памяти выскользнул кусок, где он должен был открыть несколько дверей, свою и подъездную, как возился с ключами, как огибал дугой соседских выпивох. Также из памяти куда-то подевалась дорога до Севкабеля. Он оказался здесь сразу, как вышел из спальни. Поэт растерянно оглянулся и попытался сделать несколько шагов хоть в какую-то сторону, но неведомая сила не позволила ему это сделать и легкими ударами по щекам и затылку заставила посмотреть вверх. — Что за черт?.. — прошептал Поэт. Хоть его лицо было также облечено в туман, мурал он видел совершенно четко. На этот же арт цепкими восторженными глазами смотрела девчонка Кризалиса, прицепившаяся к Поэту, как пиявка. Человек со множащимся смешанным лицом. Или человек, смотрящийся в зеркало и обреченный на рекурсию, человек-никто, персона-фикция, невидимка. Его снова выбросило в актовый зал. Стулья все также пустовали, и он остался единственным зрителем, случайно забредшим на бесславный концерт. Мальчик на сцене исчез. Поэт хотел убежать отсюда, но не увидел дверей, хотел достать телефон и рассмотреть себя через фронтальную камеру, но не обнаружил на брюках карманы. — Всем привет! Сегодня мы прочтем избранную подборку стихотворений поздних символистов. Спасибо, что пришли! Зал резко наполнился шумом. Поэт изумленно замотал головой, обнаружив, что пустые стулья наполнились людьми, и даже стены были заставлены ими, как оловянными солдатиками в магазинах детских игрушек. Каждый неотрывно глядел на твердо стоящего лысого юношу, улыбающегося во весь рот. За его плечами Поэт углядел девочку с цветными волосами и мальчика с пышной прической и в очках. Петя. Ника. Степа. Виски заныли, и Поэт отключился. Снова порт, и снова мурал. Неведомая сила продолжала смотреть на него, не отрывая взгляд. Поэт чувствовал, как подбираются слезы, он чувствовал отчаяние от того, что ничего не может понять. — У него нет лица! — воскликнул он. — Нет лица! — Присмотрись, — велел ему кто-то сзади. Поэт повиновался и прищурился. Через несколько секунд он в ужасе стал замечать, что в лице изображенного мужчины начинают проступать знакомые черты. Не понадобилось много времени, чтобы понять, что впалые щеки и завитки на висках принадлежали самому Поэту. Он глотнул воздуха и закашлялся. Он наконец вспомнил, как называется мурал — «Погружение». Поэт смотрелая в истинное зеркало — и увидел свой профиль, плавно перетекающий в совершенно другое лицо. — Станислава? — прохрипел он и снова выпал. Он увидел актовый зал уже в третий раз. Теперь на сцене стояла девочка с рыжими волосами и зелеными глазами. Его собственное лицо наслоилось на лицо девочки, и он не сразу понял, кто перед ним — он сам или кто-то другой. — Всем привет! Сегодня я хочу прочесть вам стихи Константина Бальмонта! — девочка скромно улыбнулась, закладывая руки за спину. — Нет-нет! Вам точно понравится! Ведь мне подобрал их Женечка. Она смотрела на него с любовью, и к Поэту тут же обернулись все люди, пришедшие на концерт. Они смотрели с восхищением. Смотрели так, как будто он особенный. Поэт польщен и благодарен. Раньше он хотел бы растянуть момент принятия, как мягчайшую резину, и не выплывать из вязкого состояния счастья, пока не выжрет из него все подчистую, с косточками. Теперь же его быстро отпустило. Он одарил народ открытой улыбкой, по-кошачьи растянув губы, подмигнул им и кивнул на Станиславу. — Это ее день. Она особенная. Поэта так резко выдернуло из сна, что он почувствовал головокружение. Несколько минут он потратил на то, чтобы, скрючившись на кровати, прийти в себя. Этот сон снился ему далеко ни первый раз, но ни разу он не кончался чем-то хорошим. В голове что-то щелкнуло, и он подбежал к пропыленному чердачному зеркалу, наспех протер и стал внимательно выискивать в лице какую-то деталь, способную успокоить его. Не нужно было далеко ходить. Поэт икнул от неожиданности. У Станиславы были такие же, как у него, ярко-зеленые глаза. Это неожиданно так примирило его с собственной внешностью и, в какой-то мере, с собой, что он отчаянно выдохнул и осел на холодные доски. Осознание, что он нашел в ком-то свое отражение, навалилось на него такой волной детского неуемного счастья, что он заплакал.