Девочка пела в е@&₽»& хоре

Алиса сидела над учебником сольфеджио. Было уже за полночь, и девочки остались на попечении Сережи, который следил за их распорядком далеко не каждый раз. Сегодня так точно у него не было настроения с ними воевать: с утра он успел повздорить с Лерой из-за сломанного костюма, найти накладку в работах недавно поставленных по периметру их двора камер и заодно расстроиться из-за вынужденного отъезда Олега. Силы на возмущения у него иссякли, но от этого не менее досаден был факт, что Олег не предупредил его о вылазке заранее. «Серый, успокойся, он недавно позвонил мне. Я должен сообщать тебе о выходе из дома в ту же секунду, как решаюсь на это?» «Нет, с чего ты это взял? Я о твоей же безопасности забочусь. Если бы ты сказал заранее, я бы успел к этому подготовиться, и…» «Подготовиться к чему? К моему выходу из дома? Не понял что-то, ты хочешь на меня джипиэс-браслет нацепить?» «Господи, Олег! Я просто хочу знать, где ты. Ты помнишь, что со мной было, когда тебя взял в заложники Дагбаев? Я практически потерял контроль. Ты правда хочешь повторения?» «А ты хочешь переложить на меня ответственность за это?» «Ответственность?! Ты позволил моим дочерям гулять под боком у человека, который нас обоих чуть не угробил! После этого никакой ответственности я от тебя не ожидаю, не беспокойся». «А я и не беспокоюсь. Просто не в моих интересах говорить, где я. Находился уже в ошейнике…» После этого Сережа замолчал, притом нехорошо, практически надрывно, если только таким может быть молчание. Он часто заморгал, пальцы безотчетно заходили над барной стойкой. Он смотрел в одну точку и не поднимал головы. Тогда Алиса хотела выскочить, хотела сгрести их в объятия и расцеловать, начать гримасничать и разводить клоунаду, как делала всегда, когда дело доходило до ссор. Она не могла выносить тяжелой атмосферы в доме и раз за разом разбивала ее собой, кидаясь на родителей как партизан на танки. Но в тот момент ее как парализовало, и она осталась сидеть за углом. Алиса практически ничего не поняла из их разговора, но этого и не требовалось, чтобы понять, что эта ссора давняя и закостенелая, и вряд ли в ее силах было им помочь. Олег вышел из комнаты, скользнул по Алисе взглядом и скрылся за углом. Через полминуты за ним закрылась входная дверь. Алиса приоткрыла дверь в Шамину комнату, но сестра сидела в наушниках и ничего не слышала. Алиса, собрав всю волю в кулак, вернулась в гостиную и подошла к Сергею. — Пап… — Алис, не сейчас. Иди и займись чем-нибудь, окей? Сольфеджио почитай, не знаю… только не трогай меня. С того момента она затурилась в своей комнате и практически не выходила из-за стола. Шама, чуткая к настроениям в доме, пару раз заходила к ней, но Алиса отмахивалась и говорила, что занимается. Она действительно пыталась сделать задание, но оно ей не давалось. Обрывки диалогов шарились у Алисы в голове и переплетались хвостами, образуя зубастого Мышиного короля, повелителя смрада. Недавно услышанное сливалось с тем, что консервировалось в ней неделями, перемешивались адресанты и адресаты, места и обстоятельства. Всплывали давние родительские ссоры и недовольства учителей музыкальной школы, в которой Алиса звезд с неба не хватала, хоть и потихоньку преуспевала в игре на скрипке. Но именно потихоньку, шатко-валко, не с Костиным наскоком. Алиса бездумно била пальцами по бумажной клавиатуре. Она могла воспользоваться фортепиано, но оно стояло в гостиной и создавало бы шум. Вспоминались классные часы. Сольфеджио вела милая, но требовательная старушка, болеющая музыкальной теорией. Попасть к ней было большим везением, как, собственно, и пройти в хор к Моисею, но это пресловутое везение оборачивалось для Алисы не лучшей стороной. — Кто продемонстрирует нам тональности до-мажор-до-минор? Руки поднимали многие. Учительница редко ставила плохие оценки и ценила инициативу. Правда, она все равно комментировала неудачные попытки, и Алиса… — Может, Алиса попробует? Сидит у нас, скромница, так редко отвечает. Уверена, у тебя все получится. Попробуешь? Она вставала и нехотя шла до фортепиано. Садилась, по привычке выпрямляла спину, клала руки на клавиатуру… в до-мажоре знаков нет. В до-миноре три бемоля… мысли перекатывались тяжело, как мельничные жернова, и труднее всего было скоординировать работу мозгов с работой рук. В ре-мажоре… ээээ… два диеза. — Да, молодец. Это очень сложно, ребята! В ре-миноре у нас?.. — Си-бемоль?.. — на секунду она перепугалась, что все перепутала, оглянулась на Костю и тут же перевела взгляд обратно на клавиатуру. Нельзя смотреть на него. Нельзя! Если она еще когда-нибудь увидит тот самый взгляд, она просто не этого не перенесет. — Си-бемоль, конечно, конечно, продолжай. — В ми-мажоре четыре диеза. В ми-миноре… Время для нее тащилось волоком, хотя прошло вряд ли больше четырех минут. Она делала большие паузы, запиналась, путалась в пальцах и еле удерживалась от того, чтобы не закинуть ногу на ногу. Она учила все это дома, но все еще путалась и медлила, хотя давно пора было проделывать это без особых проблем. В итоге ее похвалили и посадили обратно. — Может, еще кто хочет показать? Костик хочет? Ну, тебе я отказать не могу, и так весь урок не вызывала. Давай, покажи нам всем. Костя улыбался, поднимался из-за парты и непринужденно шествовал до фортепиано. Он был в своей стезе, любимый всеми учителями, преуспевающий по всем предметам. Он соревновался с самим собой, потому что достойных соперников не было. — В до-мажоре знаков нет. В до-миноре три бемоля. В ре-мажоре два диеза. В ре-миноре си-бемоль. — Он чуть не тараторил это, и его тонкие пальцы так быстро скакали по клавиатуре, что Алиса запуталась в обозначениях и просто завороженно на это смотрела. — В ми-мажоре четыре диеза. В ми-миноре один диез. В фа-мажоре си-бемоль. — Он не сбивался ни на секунду, не сомневался, не задумывался. Все его внимание было направлено и не направлено на руки одновременно, словно ему не нужно было целиком и полностью концентрироваться на предмете, чтобы на таком уровне его выдавать. — В ля-миноре знаков нет, в си-мажоре пять диезов, в си-миноре два диеза, — закончил он наконец. В классе привычно молчали, то ли от обыденности, то ли от святого окоченения перед видом таланта. Учительница бурно восхищалась и нахваливала Костю. Алиса укрывалась в спасительном переплетении рук и хотела куда-нибудь исчезнуть. Интересно, сколько уже прошло времени? Папа Олег так и не вернулся… Может, сегодня он вообще не придет, кто знает. Возможно, с Сережей они поругались так сильно, что больше не захотят видеть друг друга. Алиса знала, что у Олега была другая квартира, где он очень редко оставался. Возможно, так будет и сегодня. Алиса откинулась на стуле и тоскливо взглянула на круглые настенные часы. Она проверила чаты — ей писал Костя, а она и не заметила. KostyaHolmes Лиса! я крутое прочитал Ты знаешь что в Шерлоке снимались настоящие родители Бенедикта камбербеча? Прикол! наверное это было очень тупо :) Алиса выгнула бровь. В последнее время она начала замечать, что Костя странно подбирает выражения, когда дело касается его родителей. Да и многие мелочи стали для нее явными, особенно в последнее время. Например, раньше он называл тетю Иру исключительно нежным «Муся», сейчас же — просто мамой, об Игоре Громе он всегда говорил с придыханием и гордостью, сейчас же… лучше бы не говорил. Разговоры зачастую сводились к жалобам, и Алиса, сама привычная выставить Сережу не в самом выгодном свете, все же чувствовала разницу между тем, как делает это она, и тем, как Костя. «Знаешь, как долго он не давал мне заводить страничку во «Вместе»? Говорил, что «все мои действия в интернете становятся достоянием общественности» — передразнил он преувеличенно басовито и с оттопыренной губой, — «его уговорила мама, но мы договорились, что я не засвечу фамилией. И не буду ставить свою фотографию… как думаешь, зачем он так со мной? Он просто хочет, чтобы я его слушался?» «Не знаю, — Алиса пожала плечами, — папа тоже говорил, что соцсети — опасная штука. Оттуда никогда ничего не исчезает. Знаешь это, что все, что было в интернете, там и остается? А твой папа еще и полицейский». «Ну и что? Я же не буду полицейским. Это же как ну… Скотланд-ярд. Там все практически дураки!» «Твой папа — дурак?» Тут Костя замялся, отвел взгляд и быстро перевел разговор. Алисе были бессознательно неприятны эти разговоры, но она никогда бы не смогла это сформулировать. Слова о Громе оседали на ней пылью, мучительно свербело в носу. «Кость, тебе кто-нибудь с сольфеджио помогает? Может, папа?» «Да что он понимает?» Алиса вынырнула из мыслей и прошлась кругом по комнате. Она так редко оставалась одна, что звук шаркающих по полу тапок напугал ее, как будто мог исходить только от другого человека. Она легла на пол и специально задержала взгляд на люстре, чтобы в глазах зарябило. Костя… он улыбался ей, ввязывался в любую придуманную ей игру, на все соглашался, и все в ней ему нравилось. Алисе нравилось его внимание. Недавно Костя стал ходить к ней в гости, и это стало для нее огромным поводом для радости. А если еще и вспомнить, что Костя почему-то очень понравился Сереже… это делало его действительно необычным парнем. Редким. Уникальным. Бриллиантом. Алиса схватилась за голову. — Ребята, надеюсь, что все посмотрели фильм «Хористы» замечательного режиссера Кристофа Барратье. Молодцы! А кто знает автора музыки? Алиса тут же вскинула руку; глаза горели от предстоящей похвалы, потому что имя композитора она хорошо запомнила. Костя поднял руку вслед за ней, и Моисей, ничуть не колеблясь, спросил его. — Брюно Куле. — Конечно, Костя! Молодец! — задорно и громогласно воскликнул Моисей, как будто выдавал орден солдату. — В этом мальчике я никогда не сомневаюсь. Костя смущенно улыбнулся, а Алиса вдруг ощутила, что тело начинает чесаться — чтобы не начать нервически подергиваться, она сжала кулаки и напрягла челюсть. Распевка помогла ей отвлечься и немного расслабиться. Моисей точечно ни к кому не цеплялся в первом репетиционном блоке и настраивал хор, как огромного двадцатиголового змей-горыныча, который не мог сладить со всеми глотками сразу. Его приходилось поправлять, но правка относилась либо ко всем головам, либо к их группкам — первым и вторым сопрано, альтам — чувствовать себя единым неидеальным механизмом было проще, чем осознавать, что именно ты являешься крошечным кривым винтом, который портит собой отлаженный ход. Через море бегемотик на кораблике плывет… Че-рез мо-ре бе-ге-мо-тик на ко-раб-ли-ке плы-вет… у Моисея никогда не хватало терпения, чтобы довести хоть одну строчку распевки до логического конца, он менял их так стремительно и непринужденно, как влетал в класс, бросая толстую папку с нотами на стол и снимая шарф. Он вечно куда-то спешил, у него вечно не хватало ни на что времени, и его беспокойные глаза и жесты, лишенные возрастной степенности, действовали Алисе на нервы. Она не могла предугадать слова и настроение Моисея, и только его обхождение с Костей не вызывало вопросов. Он вбрасывал в хор правки как солдат, метающий гранату. Ярче! Берите дыхание! Споем сольфеджио, ребята, встаньте, прошу вас. Первая доля сильнее, вторая слабее. И они водили руками в такт нотам и пропевали их. До до ре ре ми ми фа ми ре соль соль ля си до… Кто сам споет сольфеджио целиком? Конечно, Костя. Держим тонику, дыхание! Костик, умница ты мой. Теперь порычали! Ры-ры-ры-ры-ры-ры-ры-ры-ррррыыы… Рырырырырырыррррыыы… Моисей наигрывал на фортепиано все выше и выше, у Алисы дребезжало в ушах, щипало за ушами. Вот бы Стася была здесь, задала бы жару, она может так рычать, не открывая рта. Рырыры… Резкая смена, песня про ежика, тональность первая мажорная. Три ключа си-бемоль, тональность фа-мажор. Ежик-ежик-колкий-одолжи-иголки, Почини штанишки драчуну зайчишке. Если там иголки, съедят меня волки. Ручки на две четверти! До-ля-фа-ля-до-до-до-си-ля-соль-фа-фа… Сначала был какой лад? Кто хочет? Алиса? Алиса вздрогнула, не ожидая, что на нее обратят внимание раньше третьего блока. Она даже не вслушивалась в резкие поправки Моисея, чтобы так быстро сообразить, думала, что он будет спрашивать отличников. Алиса? Да? Нет? Ясно, ты от нас далеко. Кто хочет? Костя? Сперва мажор, потом минор. Тебя и спрашивать неинтересно, и так все знаешь. Да кого еще? Тебя, Алиса? Да не обижайся, — он елейно улыбался, — я шучу. Только включайся, пожалуйста. А мы просо сеем… А мы про-со сеее-ем… Интересно, что Шама делает? Играет, наверное, с папой Олегом в приставку, ну или музыку слушает, или шарится в компе… интересно, Сережа опоздает хотя бы на минут десять, чтобы они с Костей успели побегать по коридорам? Тетя Ира-то подождет, ей всегда нетрудно, а вот папа… у того вечно есть какие-то важнецкие дела дома, к которым следовало бы вернуться как можно быстрее, а Алисин интерес ему до фени. Эх, папа Сережа, глупый рыжий… филин! Наконец приступили к заучиванию «Ночи». Песня эта Алисе не очень нравилась, казалась монотонной и пресной. Моисей старательно распинался о ее смысле, расписывал в красках и жестах, воссоздавал образами — в этом ему равных не было, и обычно Алиса поддавалась очарованию его словесных круговертей, но в тот день все шло не так — и чем больше она слушала, тем сильнее в ней росло глухое раздражение. Представьте световой поток, льющийся из неба, как, может, лучистый изнутри водопад. Он не режет глаза, как солнечный, он необыкновенно мягок и податлив, изменяясь от звука ваших голосов. Вы поете о надежде, и свет становится объемнее. В чем состоит тайна ночи? В том, что ночь сулит сны, а сны иногда — проекция ваших мечт. Знаете, что есть проекция? Это теневое отражение. Вы можете передать хрупкость звука, преобразующего поток мечты? Можете ли вы петь так гармонично, что независимо от громкости не разбудить лунатика? Алиса скучающе посмотрела на проникновенно-восторженное Костино лицо. Каждый раз он реагировал на слова Моисея так, как будто получал благословение напрямую от самого Иисуса. Началась нелюбимая Алисина часть, в которой они репетировали новое произведение для концерта. К этому времени Моисей успевал устать и начинал цепляться к детям, выбивающимся из стройного звучания. Алиса была в числе тех, к кому были обращены его претензии. С каждым разом нарастал соблазн просто открывать рот, и однажды она даже попыталась это сделать, но Моисей практически сразу распознал это по одному только выражению ее лица и обругал. В тот день затихать не хотелось. В ней затеплилась надежда, что в этот-то раз она сможет сделать все идеально, как никогда прежде, и учитель, может быть, похвалит ее и поставит в пример. Ночь она учила партию, повторяла, запершись в комнате, не дала спать семье и пришла с боевым настроем. Что если — думала она — она сможет составить Костику конкуренцию? Что если ее голос окажется не менее важным, чем его, и все будет иначе, и все, что было до, можно будет стереть, как несущественные вещи, практически к ней не причастные? Сольный куплет Кости толком не репетировали, так как Моисей пребывал в святой уверенности, что правки не понадобятся. Гоняли хор по первым куплетам, постоянно прерывая, чтобы настроить и снова завести. Просили ориентироваться на Костю, даже смотреть на него — ведь мальчик имеет редкое врожденное свойство правильно держаться на сцене, не размахивая руками и не почесываясь в самых разных местах. Алиса почувствовала, что ее верхняя челюсть начинает тереться об нижнюю, а в глазах жжется, словно она лука наелась, правда, слез не было. Несмотря на это, она не теряла настрой и даже улыбалась, когда пела, и ее карие глаза казались на тон светлее. Они как раз пели строчку про ночь, чей концерт воспевал надежду. Алиса вложила все эмоции, какие только были, и заодно вспоминала уроки сольфеджио и вокала, и даже спину держала прямо, руки по швам. Моисей жестом остановил хор и оглядел каждого водянистыми прищуренными глазами. Что он ищет — подумала Алиса — почему не скажет вслух? Моисей наморщил лоб и просил продолжить от начала. Не прошло и пяти секунд, как их вновь прервали. — Снова лажа. Кто? Тишина. Девочка-аккомпаниатор в углу съежилась от холодной въедливой интонации Моисея, который, видно было, не успокоится, пока не найдет виновного. — Дети, а вы понимаете, в чем проблема, или только мы с Костей это слышим? Скажи, Костя. — Кто-то фальшивит, — улыбнулся Костя с какой-то извиняющейся улыбкой, в которой, в общем-то, можно было оглядеть и веселье. Природу его Алиса понять не могла — что тут смешного? — Кто фальшивит, сказать можешь? Нужно побыстрее с этим расправиться, — поморщился Моисей. — До выступления всего ничего, мне не до отстающих. — Альт, по-моему. Девчачий. — Я вот тоже думаю. Еще раз с того же места, послушай, хорошо? Не пой. Ииии… Хор остановили через секунд тридцать. Костя видимо смешался и потирал локоть, пытаясь не встречаться с учителем взглядом. Моисей, поняв это, подозвал к себе мальчика и театрально приставил ладонь к уху. Костя, немного помявшись и почему-то кинув на Алису быстрый взгляд, встал на цыпочки и шепнул что-то Моисею. — Понятно. Спасибо, дорогой, — он потрепал Костю по волосам и отправил обратно. — Алиса, я бы, может, и оценил твои попытки выделиться, если бы было чем. Хочешь блистать — занимайся. Хотя, пение — это дело такое, кому-то дано больше, кому-то меньше. Одно дело, что про себя надо все понимать. Алиса опешила. Челюсть задергалась и защекотало в горле. Так это она фальшивила? Она хору продвинуться с одной строки не давала? И все это слышали… и Костя об этом рассказал? — Впрочем, что я говорю? Терпение и труд все перетрут. В твоем случае это особо актуально, потому что в тебе нет Костиного природного дарования. Учиться, учиться и еще раз учиться. Если уж вы дружите, мальчик мог бы тебе помочь; не так ли, дорогой? Костя воодушевленно кивнул и обернулся к Алисе. — Попробуй-ка его партию, от начала. А-ааа-Аааа… — настроил ее Моисей, разводя руками. Алиса запела, подавив ком в горле, но тут увидела изменившийся Костин взгляд — недоуменно прищуренный глаз, как от жужжания комара, и снисходительная улыбка. Алиса вскочила с пола и так сильно сжала виски, что перед глазами заползли черные борозды. Сморщился! Он сморщился! Как будто не слышал ничего ужаснее, как будто она бездарность, бездарность, и лучше бы никогда больше не открывала рот! Уголки губ опустились, выдвинулась челюсть, и она тихо заплакала. Больше всего на свете в тот день хотелось выбежать из репетиционного зала и позвонить папе, но картинка в голове не сложилась с реальностью: она не осмелилась двинуться с места. Моисей попросил ее помолчать какое-то время и послушать, а после отправил ее к учительнице подучить партию отдельно. Она никому об этом не сказала. Думала, скажет — и не оправится от стыда. Папа Сережа наверняка думает, что она делает большие успехи в хоре, все-таки ведь ее взяли после трудного отбора, взяли наравне с Костей, этим можно было гордиться. Но разве гордился бы он тем, что его дочь — самое слабое звено? И разве был он когда-то в ее положении? После произошедшего Алиса не поссорилась с Костей. Она не уловила момент, когда это можно сделать, а еще он часто приходил к ним домой и разговаривал с Сережей, и ее бы совсем не поняли, запрети она Косте к ним приходить. Да и постепенно она поняла, что повода для обиды не было, как и выбора у Кости. Или все-таки был? Зачем выгораживать бездарность? Костя — уникум, талант, абсолютник. Алиса не может петь чисто. Костя читает умные книжки и обсуждает их с Сережей. Алиса любит смотреть мультики. Она подбежала к столу, схватила учебник и попыталась разорвать его на части. Корешок оказался крепким, и ей удалось лишь надорвать его, да и с каждым мгновением порыв угасал, сменяясь усталостью. Алиса скорчилась на коленях и обняла себя, беззвучно разрыдавшись.

***

Олег испугался, увидев Алису лежащей на полу, быстро осмотрел комнату, приметил отброшенный учебник, горящую лампу и тетрадь с размазанными чернилами. По всему выходило, что они с Серым — идиоты, и поди реши еще, кто больше. Он обхватил ее поперек туловища и поднял, уложив на здоровое плечо. Алиса тут же прильнула к нему, обвила шею и затряслась, как по щелчку включился звук плача. Она подвывала и ритмично всхлипывала, загребущие пальцы оттягивали Олегу волосы. Паркет сменился балконной плиткой. Олег раздвинул створки, подставил ветру лицо. — Прости меня, — наконец сказал он, поглаживая Алису по спине. — Я дурак. Не Серый, наверное, а все-таки я, — он грустно хмыкнул и поцеловал ее в висок. — Прости дурака. — Как ты думаешь, — рвущийся плач спирал дыхание, — я лучше, чем… — В тысячи раз. Миллионы. Ты, Шама, Серый — больше никого мне не надо. Много говорить он не умел никогда. Это Серый заводился, как радио, и хрен вырубишь, Олег же всю жизнь был косноязычен до смешного. Алисе, казалось, хватило и этого. Она сразу перестала плакать, только отрывисто вздыхала и шмыгала носом. Стоило ему выйти из комнаты, на него чуть не налетел Серый. Вид его не внушал доверия: то ли озлобленный, то ли уставший взгляд, синяки под глазами и петухи, выползающие из кривого хвостика. Олег не мог долго смотреть на него в таком состоянии и протянул руки. Серый упал ему на грудь и обхватил шею, прямо как Алиса часом ранее. — Ты не сразу зашел ко мне. Заходил проверить девочек? — Я перепугался, что Лисы нет в Шаминой комнате. Потом нашел… — Да? — пробормотал Серый через паузу, и чуткое ухо Олега уловило отголоски вины в голосе. — У нее что-то случилось? — Ничего страшного, — тонко улыбнулся Олег и повел его в гостиную за талию, — просто твоя горделивая дочь встретилась с жестокой реальностью. — Как мордой об стол, так сразу моя? — фыркнул Серый, однако по лицу его было понятно, что стоит поскорее внести ясность в их положение, иначе весело им обоим станет нескоро. Серого можно было ткнуть под ребра, чтобы он в секунду разорался или расплакался, если не все и сразу. — Давай, приляг, — Олег взял его за локоть и попытался опустить на диван, но Серый неожиданно выпрямился и стал вырываться. — Что, зачем? Зачем? — Что «зачем»? Ложись, давай. — Чтобы что? Поговорить? Нет-нет, я не хочу, не надо мне этих разговоров. Твои «поговорить», — Серый скорчил мину, передразнивая Олега, — всегда кончаются тем, что я говорю, а ты внимаешь с видом, что знал все с самого начала. Ты, наверное, и об этой моей словесной руладе догадывался, Нострадамус хренов. Нет, увольте. — Да у тебя мания, — Олег взял его за подмышки и уложил силой, невольно застыв над ним и, устало вздохнув, быстро скользнул по губам. С Серого будто разом сошло напряжение. Он булькающе выдохнул, поскреб ногтями по лбу и отвернул лицо к диванным подушкам. — Прости. Прости, боже, что я могу с собой сделать? Все вы убегаете от меня. Только Шама не разбивает мне сердце. Вот уж в ком я не сомневаюсь… Да нет, все же я идиот и заговариваюсь, прости, — Серый всхлипнул через сжатые зубы, и Олег стал целовать его куда придется. — Все, все, замолчи. Наговорил как минимум на щелбан. Знаешь, как чумной доктор подкатил к своей возлюбленной? — Н-ну? — Ты приставшая зараза, и я неизлечимый больной. Серый каркающе, с оттяжкой засмеялся. — Зараза к заразе не пристает. Олег улыбнулся и уместился рядом, гладя его по волосам. — Если не умеришь контроль над всем живым — пострадаешь. Ты знаешь это, Серый. Я и с Валерой тебе об этом говорил, и с девочками, но не думал, что придется включить себя в этот ряд. Я понимаю… ты думаешь, что лучше перебдеть, но результаты твоего бдения сыграют с тобой злую шутку. Поверь мне. Ты не сможешь устроить так, чтобы все было под твоим контролем. Олег понимал, что его слова ускользают от Серого также стремительно, как наползающий сон. Видимо, Серый так истощил себя работой и переживаниями, что не мог больше слушать кого-то кроме себя. Впрочем, как и всегда. Серый положил ладонь Олегу на щеку. — Если вы бросите меня, я сдохну. — Заткнись, Серый. Кто тебя бросит? — Проследи, чтобы мой памятник был самым помпезным. Не очень-то жажду кремации… слишком многие прочат мне гореть в аду, так что же мне, внять их молитвам и гореть еще и при жизни? Еще чего. — Серый зевнул и закинул на Олега ногу.