Вернутся к фанфику
Часть 4
24 декабря 2025, 14:00Четыре месяца спустя
Джисон даже не мог вспомнить, когда в последний раз давал интервью. Кажется, прошла целая вечность. Микрофон перед ним казался инопланетным объектом, а улыбка ведущей утреннего шоу — слишком яркой, слишком пластмассовой. Съёмочная площадка напротив слепила глаза. — …и ваш сингл «Пустые Подсолнухи» уже третью неделю возглавляет все чарты! Это невероятный успех, особенно учитывая, что это ваша первая работа после… долгого перерыва. Как вам удалось превратить такую личную, даже трагическую историю в нечто, что нашло отклик у миллионов? Джисон смотрел не на ведущую, а куда-то чуть левее камеры, прислонившись к стойке с аппаратурой, стоял Минхо. В тёмной рубашке с закатанными до локтей рукавами, со скрещенными на груди руками. Он не улыбался. Просто смотрел. И этого взгляда — тяжёлого, спокойного, присутствующего — было достаточно, чтобы земля под ногами снова стала твёрдой. — Я… не превращал, — ответил Джисон, и его голос в наушниках звучал ровнее, чем он ожидал. — Я просто перестал бояться об этом говорить. Раньше музыка была для меня щитом. Криком, которым я отгораживался от всего. А теперь… теперь она стала скорее мостом. Если моя боль находит отклик, значит, я не одинок в ней. И это… это уже победа. Он поймал едва заметный кивок Минхо. Одобрительный. Профессиональный. — В песне есть строчка: «Я поливаю солнцем то, что выросло во тьме». Это о надежде? — не отставала ведущая. Джисон позволил себе лёгкую, не натянутую улыбку. — Это о том, что даже из самого дерьма может что-то вырасти. Если не бояться в нём копаться. И найти кого-то, кто будет держать фонарь, пока ты это делаешь. За кулисами Минхо приподнял бровь, но уголки его губ дрогнули. Он понял. Час спустя они вышли из телецентра в прохладный осенний день. Джисон втянул в лёгкие воздух, пахнущий опавшими листьями и городом. Он чувствовал лёгкую дрожь в руках — остаточное напряжение эфира. — Неплохо, — констатировал Минхо, закуривая у служебного входа. — Для человека, который «не может давать интервью». Не расплакался, не послал ведущую, не начал разглагольствовать о тлене. — Я взрослею, детектив. Под твоим чутким руководством, — съязвил Джисон, но без прежней колкости. Это было скорее ласково. Он потянулся к пачке сигарет у Минхо. Тот, не глядя, вытряхнул ему одну и прикурил от своего кончика. Их пальцы на секунду соприкоснулись. Простой, бытовой жест, который значил больше, чем любые слова за последние четыре месяца. Они шли к машине Минхо, не спеша. — Что дальше? — Спросил Джисон, выпуская дым колечком. — У тебя — промо-тур на две недели. У меня — скучное дело о мошенничестве в строительном кооперативе. Зато без трупов. — Скучаешь по нашему весёлому времяпрепровождению? — Джисон подмигнул ему. Минхо бросил на него долгий, выразительный взгляд. — Нет. Но иногда скучаю по тому, как ты паникуешь. Это было забавно. — Ублюдок, — беззлобно сказал Джисон. Он замолчал на пару шагов. — Серьёзно. Спасибо. Что пришёл сегодня. — Чтобы убедиться, что ты не натворишь глупостей в прямом эфире? Да, это входило в мои планы. — Нет. Просто… чтобы быть там. Минхо остановился у машины, повернулся к нему. Его лицо было серьёзным. — Джисон. Ты вышел на сцену в «Гараже», когда за тобой охотился убийца. Дал интервью на национальном телевидении о самой болезненной теме в своей жизни. Ты справился сам. Я просто… наблюдал за процессом. С профессиональным интересом. Джисон знал, что это ложь. Непрофессиональный интерес читался в каждом взгляде, в каждом случайном — или не очень — прикосновении, в тех редких, вымученных улыбках, которые Минхо начал ему дарить. Но он позволил этой лжи остаться между ними. Как негласному правилу их новой, хрупкой, не имеющей названия реальности. — Ладно, зай. Тогда, в качестве благодарности за «наблюдение», приглашаю тебя на ужин. В моё новое логово. Я научился готовить пасту. Почти. Минхо задумчиво потер подбородок. — Паста, говоришь? Звучит… опасно. — Я обещаю, выживешь. Или, по крайней мере, умрёшь счастливым. Минхо открыл ему дверь пассажирского сиденья. — Угрожающе звучит. Но, ладно. Принимаю вызов. Но если отравлюсь, ты будешь мыть полы в моём отделе до пенсии. Джисон уселся, и пока Минхо обходил машину, он поймал своё отражение в боковом зеркале. Лицо было спокойным. В глазах не было паники, которую он видел там ещё несколько месяцев назад. Была усталость, да. Грусть — глубоко внутри, как старый шрам. Но также было и что-то новое. Упрямство. Присутствие. Жизнь. Минхо завёл двигатель, и они тронулись, растворяясь в потоке машин. Впереди был вечер с невкусной пастой, возможным отравлением и тихим разговором на кухне. А потом — разлука на две недели из-за тура. А потом — снова встреча. Страстного романа между ними не было. Было что-то медленное, осторожное, построенное на обломках прошлого. Что-то вроде сада, который только начали возделывать на месте пожарища. Сорняки старой боли ещё пробивались, но уже были и первые, хрупкие ростки чего-то нового. И Джисон, глядя на профиль Минхо, сосредоточенный на дороге, понял, что больше не боится будущего. Потому что теперь у него был свой детектив. Не для расследований. А для того, чтобы просто быть рядом. Держать фонарь. И время от времени — напоминать о незакрытых гештальтах, касающихся определённых частей тела. Уголки его губ поползли вверх. Да. После всего — эта мысль всё ещё грела его лучше любого солнца. — Что? — Спросил Минхо, почувствовав его взгляд. — Ничего, — солгал Джисон, отворачиваясь к окну. — Просто думаю… какая у тебя всё-таки классная задница, коть. В машине воцарилась тишина, нарушаемая только шумом мотора. Потом Минхо вздохнул — долгий, страдальческий вздох человека, обречённого на вечное безумие. — Четыре месяца терапии, реабилитации, работы над собой… и ты всё тот же, — констатировал он. Но в его голосе не было раздражения. Было… смирение. И что-то подозрительно похожее на нежность. — Ну вот, — сказал Джисон, удовлетворённо откидываясь на сиденье. — А ты боялся, что я стал скучным? Минхо ничего не ответил. Просто качнул головой, и Джисон увидел, как на его обычно строгом лице расцветает та самая, редкая, настоящая улыбка. Та, которую никто, кроме него, не видел. — Я тебя засмущал! — Нет, Джисон, просто мне жарко. — Да ладно! Просто признайся, что представил, как я тебя трахну. Машина дёрнулась, когда Минхо на секунду слишком сильно нажал на тормоз, пропуская пешехода. Он резко повернул голову к Джисону, и на его лице был написан целый спектр эмоций: от возмущения до полного краха всех попыток сохранить невозмутимость. — Ты… — он задохнулся, подбирая слово. — Ты совершенно неисправим. — Я реалист, — парировал Джисон, наслаждаясь эффектом. Он присвистнул, глядя на покрасневшие кончики ушей Минхо. — Ого. Детектив Ли, вы что, краснеете? Это надо занести в протокол. — В машине жарко. Кондиционер сломался, — процедил Минхо сквозь зубы, снова сосредоточившись на дороге, но его хватка на рулеле стала белее. — Ага, конечно, — Джисон протянул слово, играючи потянулся и положил руку на подголовник сиденья Минхо, почти касаясь его шеи. — Может, тогда окно открыть? А то ты весь раскраснелся. Напоминает тот день в участке, когда я предложил тебе минет. Минхо резко свернул на ближайшую парковку у маленького сквера и заглушил двигатель. В тишине было слышно только его тяжёлое дыхание и далёкий гул города. Он повернулся на сиденье, и теперь его лицо было всего в паре десятков сантиметров от Джисона. Глаза горели, но не гневом. Чем-то более интенсивным, более личным. — Ты доводишь меня до ручки специально? — спросил он низким, опасным голосом. — Чтобы проверить, как быстро я выброшу тебя из машины посреди дороги? — Я проверяю, осталось ли во мне что-то от того парня, — честно ответил Джисон, не отводя взгляда. — Того, который не боялся. Который мог тебе такое сказать и не сгореть от стыда. Или… проверяю, изменилось ли что-то в тебе. Стал ли ты чуть менее… замшелым. Минхо смотрел на него, и напряжение в машине было таким плотным, что его можно было резать. Потом он неожиданно рассмеялся. Коротко, хрипло, почти беззвучно. — Замшелым. Отличное слово. — Спасибо, я стараюсь. Минхо откинулся на спинку сиденья, провёл рукой по лицу. — Джисон. Тот парень… тот, с допроса, с туалета «Гаража»… он был раненой, отчаянной собакой, которая кусалась, потому что боялась. Ты сейчас… ты сейчас просто наглый щенок, который дёргает меня за шнурки, чтобы поиграть. — А ты что? Строгий хозяин, который будет меня дрессировать? — Джисон приподнял бровь, и в его глазах вспыхнул знакомый, игривый огонёк. Минхо повернул голову, и его взгляд скользнул вниз, по фигуре Джисона, медленно, оценивающе. Потом снова встретился с его глазами. — Нет. Я, кажется, просто тот, кто в итоге разрешит тебе всё. И потом будет об этом жалеть. Но, возможно, не сильно. Слова, сказанные почти шёпотом, ударили Джисона теплой волной где-то под рёбрами. Это было… признание. Почти капитуляция. Но капитуляция с достоинством. — Обещание звучит заманчиво, — прошептал Джисон в ответ, наклоняясь чуть ближе. — Особенно часть про «разрешит всё». Их дыхание смешалось в тесном пространстве салона. Минхо не отодвигался. Его глаза были тёмными, непроницаемыми, но в них Джисон увидел отражение своего собственного желания, смешанного с той новой, спокойной уверенностью. — Но не сейчас, — тихо сказал Минхо, кладя палец ему на губы, прежде чем тот смог сократить дистанцию до нуля. — Не в машине на парковке. И не перед твоим промо-туром. У тебя должно быть… чистое сознание. Для работы. Джисон поймал его палец, нежно прикусил, чувствуя, как Минхо вздрагивает. — Ты заботишься о моей карьере. Мило. — Я забочусь о своей репутации. Если твой тур провалится, потому что ты будешь думать не о выступлениях, а о… ну, ты знаешь, — Минхо отнял палец, но не без сожаления, — все подумают, что я тебя отвлекал. А я этого не допущу. — Эгоист, — усмехнулся Джисон, но отступил, уступая. Он понимал логику. И, чёрт возьми, это даже заводило — эта выдержка, этот контроль, который Минхо сохранял даже сейчас. Как скала. Его скала. Минхо снова завёл двигатель. — Так что, паста. Без инцидентов. А потом — две недели образцового поведения с твоей стороны. Понял? — Понял-понял, папочка, — кокетливо ответил Джисон, закатывая глаза. Минхо фыркнул, но тронулся с места. И пока они ехали дальше, Джисон ловил на себе его взгляды — быстрые, украдкой, горячие и полные такого нетерпения, что оно почти уравнивалось с его собственным. Машина мчалась по вечерним улицам, увозя их от прошлого, от камер, от судов. Впереди была паста, две недели разлуки и невысказанное, но абсолютно понятное обещание того, что будет после. А после… после, как знал Джисон, детектив Ли Минхо наконец-то перестанет быть просто детективом. И начнётся что-то новое. Что-то, ради чего определённо стоило вести себя хорошо эти четырнадцать дней. Почти стоило. Он улыбнулся про себя, глядя на удаляющиеся огни города в окне. Да, он определённо был жив. И это чувство было лучше любого хита в чартах. Вечер получился именно таким, каким и должен был — неловким, смешным и странно уютным. Паста вышла переваренной, соус — слишком острым, а вино — дешёвым. Но они ели это за кухонным столом в новой, ещё полупустой квартире Джисона, смеялись над его кулинарными провалами и говорили ни о чём. О музыке. О работе Минхо. О том, как изменился город за эти месяцы. Это была обыденность. Та самая, о которой Минхо говорил на лестнице у суда. Без угроз, допросов и крови. Просто два человека, которые учатся заново — или, может, впервые — быть рядом. Когда Минхо собрался уходить, уже за полночь, Джисон проводил его до двери. — Спасибо, — сказал он просто, опершись о косяк. — За переваренную лапшу? Не стоит. — Нет. За всё. Минхо задержался на пороге. Его взгляд снова стал серьёзным, оценивающим. — Две недели, Джисон. Работай хорошо. А потом… — он сделал небольшую паузу, — потом мы обсудим твои кулинарные навыки. И, возможно, другие. — Обещаешь? — в голосе Джисона снова зазвучала та самая, знакомая наглость, но теперь приглушённая нежностью. — Я всегда выполняю свои обещания, — тихо ответил Минхо. Он повернулся, чтобы уйти, но в последний момент обернулся, быстрым движением взял Джисона за подбородок и притянул к себе. Поцелуй был не таким, каким Джисон представлял его за все эти месяцы — не страстным, не яростным. Он был твёрдым, чётким, почти что деловым. Но в нём была вся та сама решимость, весь тот немой договор, что висел между ними с самого начала. Отпустив его, Минхо слегка хлопнул его по щеке. — Две недели. Без срывов. И ушёл, оставив Джисона стоять в дверном проёме с губами, которые ещё помнили прикосновение, и с сердцем, колотящимся так, будто он только что сошёл со сцены.***
Самолет ждал. Огромный, бездушный металлический зверь, которому было плевать на смятение в чьей-то груди. Джисон стоял у окна в зале ожидания бизнес-класса, вжимая лоб в прохладное стекло. Внизу копошились спецмашины, заправщики, фигурки в ярких жилетах. Ритуал отбытия. Его тур начинался здесь, с рейса в Токио. За спиной лежал рюкзак с ноутбуком, парой книг и тем самым свитером — тёмно-серым, немарким, пахнущим другим. Свитером, который он «случайно» увёз после одного вечера у Минхо. Та ужасная паста, кстати, оказалась съедобной. Даже неплохой. А вот обещанное «без инцидентов»… не совсем сбылось. Инцидентом стал поцелуй у раковины, когда Джисон мыл посуду. Короткий, стремительный, с вкусом красного вина и тоской, которая внезапно нахлынула на них обоих, стоило осознать грядущую разлуку. Больше в тот вечер ничего не было. Только этот поцелуй, долгий взгляд и тихое: «Возвращайся целым». И вот он возвращался. Вернее, уезжал, чтобы потом вернуться. — Рейс KE 571 в Токио готов к посадке через выход B12, — прозвучало на безупречном английском. Джисон вздохнул, поправил наплечник рюкзака и потянулся за чемоданом. Его телефон завибрировал в кармане. Одно сообщение. М.: Не забывай, что за тобой следят. Только теперь не я. Публика, критики и пресса. Не поддавайся на провокации. И высыпайся. Джисон усмехнулся. Типично. Ни «удачи», ни «скучаю». Забота, завёрнутая в профессиональные инструкции. Дж.: А если меня спровоцируют на что-нибудь приятное? Типа, на хорошее вино или комплимент моим новым джинсам? Ответ пришёл почти мгновенно. М.: Джинсы у тебя отвратительные. Последние, что я видел, были рваные в самых неловких местах. Выглядели дешёво. Купи нормальные. Джисон рассмеялся вслух, получив недовольный взгляд от женщины в строгом костюме. Он набрал ответ, уже подходя к выходу на посадку. Дж.: Замечание принято к сведению. Буду думать о тебе, когда буду покупать новые. Очень, очень внимательно думать. Целых две недели. На этот раз ответа не последовало. Джисон представил себе Минхо, который откладывает телефон с раздражённым фырканьем, но краешком глаза снова смотрит на экран, и в уголке его губ таится та самая неуловимая улыбка. Этого представления хватило, чтобы спокойно пройти к трапу. Две недели. Четырнадцать концертов, десятки интервью, бесконечные перелёты и гостиничные номера, которые все будут на одно лицо. Раньше он бы умер от одиночества или, наоборот, взорвался от адреналина, пустившись во все тяжкие. Теперь же он чувствовал странную, тягучую пустоту. Не болезненную. Скорее, ожидающую. Как будто часть его осталась там, в городе, в квартире с не самым удобным диваном и вечно забитой книжной полкой детектива. Первый концерт в Токио прошёл как в тумане. Зал ревел, свет софитов слепил, а его пальцы сами находили аккорды. Он пел «Пустые Подсолнухи», и боль, которую он вкладывал в песню, была уже не острой, а знакомой, привычной, как шрам. Он научился с ней жить. Более того, он делился ею с залом, и тысячи голосов подхватывали припев, превращая личную трагедию в нечто всеобщее, катарсическое. Это было мощно. И… одиноко. После шоу, в гостиничном номере с видом на неоновое море Сибуи, он сидел на полу с гитарой и тупил в телевизор с японским игровым шоу. Телефон молчал. Он понимал, что Минхо не будет звонить или писать без дела. Он не из таких. Но чёрт, как хотелось услышать его сухой, раздражённый голос, который говорил бы что-нибудь вроде: «Я видел твоё выступление в трансляции. Ты забыл слова во втором куплете. Непрофессионально». На пятый день, в Осаке, случился первый «инцидент». После особенно энергичного шоу, когда адреналин ещё колотился в висках, его вместе с группой затащили в модный бар. Музыканты быстро растворились в толпе и тумане сигаретного дыма. К Джисону подсела девушка — японская модель или что-то вроде того. Говорила на ломаном английском, смеялась слишком громко и смотрела на него глазами, в которых был знакомый, неприкрытый голод. Не к музыке. К славе. К скандалу. К чему-то, что можно вынести на продажу в таблоиды. Раньше он бы, возможно, клюнул. Из скуки, из жажды признания, чтобы заглушить внутреннюю пустоту. Сейчас же он видел это настолько отчётливо, что стало почти смешно. Он вежливо отшутился, сослался на усталость и, поймав недоуменный взгляд своего басиста, ушёл один в отель. В номере он снял потную, пропахшую дымом одежду и стоял под ледяным душем, пока кожа не покрылась мурашками. Потом, завернувшись в банный халат, он взял телефон. Было три часа ночи. В Корее — два. Он не стал звонить. Вместо этого сделал то, на что раньше никогда бы не решился. Открыл камеру и, не включая свет, записал короткое видео. На тёмном экране было видно только контуры его лица, освещённого синим светом с улицы. — Эй, — прошептал он, глядя в объектив. — Только что чуть не наделал глупостей. Вспомнил про джинсы. И про то, что за мной следят. Выбросил это из головы. Всё. Просто хотел… сказать. Он отправил видео. И почти сразу пожалел. Выглядело это жалко, как будто он не может продержаться и пяти дней. Он уже хотел написать «забей, не смотри», когда экран телефона осветился входящим вызовом. Не видео, не сообщение. Звонок. Сердце ёкнуло. Джисон принял вызов, поднёс трубку к уху, но не сказал ни слова. Сначала была тишина. Потом — сдержанный, ровный выдох. — Ты пьян? — спросил голос Минхо. Без предисловий. — Нет. Трезв как стекло. Просто… дурацкое настроение. — Вижу. Освещение в твоём номере отвратительное. Похоже на подвал. Джисон фыркнул, чувствуя, как нелепое напряжение уходит. — Спасибо за оценку интерьера. Это пятизвёздочный подвал. — Хм. И что за «глупости»? — Да так… скучающая фанатка. Предлагала скрасить вечер. Снова пауза, более долгая. — И что же ты ответил? — Что у меня аллергия на слишком громкий смех и на духи, от которых болит голова. Вежливо отказал. На той стороне провода послышался какой-то звук, похожий на тихое кряхтение. Одобрительное? Раздражённое? — Умно. Хотя отмазка так себе. В следующий раз просто скажи, что тебя дома ждёт ревнивый психопат с лицензией на ношение оружия. Джисон рассмеялся, тихо, но от души. Он лёг на кровать, уставившись в потолок. — Работает. Мне уже страшно. — Так и должно быть. Выспись. Завтра у тебя ещё одно выступление. Не позорься. — Постараюсь. А ты что делаешь? — Читаю отчёт по строительному кооперативу. Захватывающе. Прямо глаза слипаются. — Бедный детектив. Может, тебе тоже сделать тёмное, драматичное видео для разнообразия? — Уволь. У меня пижама в полоску. Полностью убивает любой намёк на драму. Картинка, возникшая в воображении Джисона, была настолько обаятельной и нелепой, что он снова засмеялся. — Обещаю, никогда не просить тебя надеть это на камеру. — Мудрое решение. Ладно. Я кладу трубку. Ты — спишь. — Приказ? — Констатация факта. Спокойной ночи, Джисон. — Спо… — Джисон хотел сказать «спокойной ночи», но вовремя остановился. Сказал просто: — До связи, детектив. Звонок прервался. Джисон положил телефон на грудь и закрыл глаза. Тягучая пустота в груди куда-то ушла, сменившись тихим, тёплым чувством. Оно не заполнило всё пространство, но стало в нём надёжной точкой опоры. Как звёзды для моряка. Ты можешь не видеть их постоянно, но знаешь, что они есть. Остаток тура прошёл в таком же ритме: выматывающие концерты, скупые, но ёмкие сообщения от Минхо то про погоду, то с саркастическим комментарием по поводу его нового окраса волос на каком-то ток-шоу, и редкие, короткие ночные звонки, когда тишина в гостиничном номере становилась невыносимой. Они не говорили ни о чувствах, ни о будущем. Говорили о ерунде. О том, как у Минхо сгорел суп, потому что он увлёкся чтением дела. О том, как Джисону в Сеуле подсунули фальшивую гитару для фотосессии. Это было… нормально. Пугающе нормально. Последний концерт тура был в родном Сеуле, в том же «Гараже». Полный аншлаг. Истерика. Когда он вышел на сцену, его накрыло волной воспоминаний. Здесь, на этой самой сцене, он был приманкой. Здесь, в этой темноте, скрывался убийца. А теперь здесь были только кричащие от восторга лица, море света и его музыка — уже не крик о помощи, а гимн выживашим. Он играл на износ, отдавал всю энергию, и когда финальный аккорд последней песни отзвучал, он стоял, согнувшись, опираясь на гитару, слушая рёв толпы. И в этот момент его взгляд упал на левую кулису. Ту самую. Там, в тени, прислонившись к стойке, стоял Минхо. В чёрной футболке и джинсах, руки в карманах. Не в рабочей форме. Просто так. Он смотрел прямо на Джисона, и даже с расстояния в двадцать метров Джисон увидел тот же самый, невозмутимый, тяжёлый взгляд. Но в этот раз в углу его губ таилась не просто улыбка. Это было что-то вроде… гордости. Джисон выпрямился, улыбнулся залу, поклонился и, поймав взгляд Минхо, едва заметно кивнул. Всё. Я дома. За кулисами царил привычный хаос — техники, фанаты с бейджами, промоутеры. Джисон, отбиваясь от всех короткими «спасибо», пробивался к своей гримёрке. Он уже почти дошёл до двери, когда сильная рука схватила его за локоть и резко потянула в боковой тёмный коридор, где хранились старые декорации. Дверь захлопнулась, отрезав шум. В узком проходе, заваленном ящиками, было тихо и пыльно. И перед ним, перекрывая выход, стоял Минхо. Они молча смотрели друг на друга несколько секунд. Джисон был в потной, прилипшей к телу майке, с гитарным ремнём через плечо, с размазанной подводкой под глазами. Минхо выглядел так, будто только что вышел из дома — свежий, собранный, но в его глазах было электричество, которого не было на сцене. — Привет, — хрипло сказал Джисон. — Концерт был неплох, — отозвался Минхо, не двигаясь с места. — Хотя во второй песне ты снова запыхался. Кардио, Джисон. Тебе нужно кардио. — О, вот спасибо за профессиональный фидбэк, — закатил глаза Джисон, но не мог скрыть улыбку. — Что здесь делаешь? Проверяешь, не осталось ли скрытых камер? — Нет. Я пришёл за своим. — За… своим? — Джисон приподнял бровь. Минхо сделал шаг вперёд. Теперь между ними оставалось сантиметров тридцать. — Отдать кое-кому долг. Ты же обещал две недели образцового поведения. В Осаке была провокация, которую ты отбил. В Токио ты дал интервью без единого скандального заявления. В Нагое тебя не поймали пьяным в неприличном виде. Я проверял. Джисон почувствовал, как по спине бегут мурашки. — И что, я сдал экзамен? — С натяжкой. Но сдал. — Минхо ещё на полшага сократил дистанцию. Его дыхание коснулось щеки Джисона. — А значит, условия договора в силе. И период ожидания закончен. Джисон замер. Весь адреналин с концерта, вся усталость тура, вся тоска по этому конкретному человеку слились в один плотный, горячий комок внизу живота. — И что теперь? — прошептал он. — Ты здесь, в пыльном коридоре, собираешься… начать? Минхо наклонил голову, его губы оказались в сантиметре от уха Джисона. — Нет. Здесь грязно, неудобно и могут войти. Я не животное. Я забираю своё в нормальных условиях. — Он отступил, и его взгляд скользнул вниз, по фигуре Джисона. — Я подожду в машине снаружи. Переоденься. Он развернулся и уже взялся за ручку двери. — А если я не поеду с тобой сейчас? — бросил ему вдогонку Джисон, едва сдерживая смех и дрожь. Минхо обернулся, и в его глазах вспыхнул тот самый, опасный, обещающий огонь. — Тогда я найду тебя сам. И условия будут уже не такими комфортными. Я же ревнивый психопат, помнишь? И он вышел, оставив Джисона одного в полутьме, с бешено колотящимся сердцем и дурацкой, не сходящей с лица улыбкой. Через пятнадцать минут, наспех принявший душ и в новых, целых, тёмных джинсах (купленных в duty-free в последнюю минуту), Джисон стоял у заднего выхода клуба. Минхо недовольно шёл к нему. — Ты опоздал на семь минут, — констатировал Минхо. — Парковку искал, — соврал Джисон, подходят ближе. — Врешь. Ты специально тянул время, чтобы меня позлить. Джисон не стал отрицать. Он сел в машину. В ней пахло свежестью, немного бумагой и чем-то ещё… его собственным одеколоном? Нет, мылом. Простым, мужским. До дома Джисона они ехали в тишине. Было спокойно, даже приятно, особенно ощущать тепло бедра Минхо под своей ладонью, напряженное и крепкое. Уже у него дома они столкнулись в прихожей. Он обернулся, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Минхо наклонился вплотную и, не говоря ни слова, прижал его к стене в прихожей. Его руки, тёплые и сильные, обхватили его лицо, пальцы вцепились в волосы. И поцелуй, который последовал, не имел ничего общего с тем, робким, у раковины. Он захватывал, занимал территорию. Поцелуй, в котором было всё: месяцы напряжения, недели разлуки, обещания, угрозы и та самая, невыносимая, давно назревшая потребность. Когда они наконец оторвались, чтобы перевести дыхание, Джисон прошептал, прижимаясь лбом к его плечу: — Ты… ты действительно ждал. — Я всегда выполняю свою часть договора, — голос Минхо звучал низко и хрипло прямо у его уха. — А теперь, Джисон… — одна из его рук соскользнула вниз, к поясу тех самых новых джинс, — …пора выполнять твою. — Тогда в душ. Прямо сейчас. Вода, горячая и почти обжигающая, хлестала по их спинам, смывая пудру, пот и накопившуюся за вечер статику. Джисон мыл Минхо с сосредоточенным видом, но его пальцы — эти длинные, проворные пальцы музыканта — то и дело задерживались на напряжённых мышцах плеч, на линии талии, на бёдрах, выдавая то, что творилось у него внутри. Он целовал его снова — нежно, но с жадностью, как будто пытаясь впитать его через кожу. Именно в этот момент, когда губы Джисона только что оторвались от его, Минхо приоткрыл глаза. В них не было ни уязвимости, ни растерянности. Был тот самый стальной, насмешливый блеск, который Джисон помнил с первого допроса. — Джисон, — голос Минхо прозвучал низко, перекрывая шум воды. — Ты же помнишь, что ты хотел со мной сделать? Джисон отстранился на сантиметр, пытаясь прочитать его лицо. Вода стекала по животу Минхо, и Джисон с трудом удержался, чтобы не провести по нему языком прямо сейчас. — О чём ты конкретно, детектив? Я с тобой многое хотел и хочу сделать, — он сделал вид, что не понимает, но игривая искорка в его глазах его выдавала. Минхо хитро улыбнулся — той улыбкой, которая всегда предшествовала тому, что он загонял подозреваемого в угол. Он прижался к Джисону всем телом, мокрая, горячая кожа к коже, и Джисон почувствовал, как у него перехватило дыхание. Затем Минхо наклонился, его губы почти коснулись мокрого уха, и он прошептал, обжигая кожу и сознание: — Кое-кто хотел вылизать меня. Воспоминание ударило, как оплеуха. Грязный туалет, запах дезинфекции и пота, его собственная наглая ухмылка и эти слова, брошенные как вызов: «В следующий раз я тебя вылижу, детектив». Джисон вздрогнул в его руках, и не от стыда, а от дикого, мгновенного возбуждения. Старая, грубая фантазия наложилась на новую, нежную реальность, создав гремучую смесь. — И? — выдавил он, голос звучал хрипло. Минхо отстранился, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. Его взгляд был твёрдым, непоколебимым, полным той самой авторитарности, которая сводила Джисона с ума ещё на допросе. — И, — сказал Минхо чётко, без намёка на шутку, — тебе надо выйти отсюда сейчас нахрен, или ты никогда не получишь мою задницу. Понятно? Воздух вырвался из лёгких Джисона со свистом. Его мозг на секунду отключился, а потом заработал с удвоенной скоростью, обрабатывая этот ультиматум. Это был не отказ. Это были правила. Жёсткие, ясные и невероятно, до дрожи в коленках, эротичные. Минхо не играл в нежность сейчас. Он напоминал, кто здесь главный. И Джисону это нравилось. Очень. Уголки его губ дрогнули, растягиваясь в той самой дерзкой, признающей поражение и наслаждающейся им улыбке. — Четко и ясно, детектив, — отсалютовал он двумя пальцами у виска и, не мешкая, вышел. Он не засекал время, которое понадобилось Минхо на подготовку, просто ждал, приводя спальню в порядок. Когда шум воды в ванной затих, он уже приготовил все: презервативы, два вида смазки и собственный мозг к тому, что случится. Минхо вышел к нему, немного смущенный. — Хён, не бойся, — Джисон успокоил его, — больно не будет. — Говоришь так, будто пробовал на себе. — Ну… Вообще-то да. Было пару лет назад. — И как тебе? — Необычно. Но мне понравилось. Спальня была погружена в полумрак, освещённая только мягким светом торшера в углу. Джисон уже ждал его, сидя на краю кровати. Он не суетился, не строил из себя соблазнителя. Он просто сидел, одетый в простые чёрные боксеры, его тёмно-синие волосы, ещё влажные, беспорядочно падали на лоб. В его позе читалась редкая для него сосредоточенное спокойствие хищника перед решающим прыжком, но без агрессии. Минхо переступил порог, и полотенце на его бёдрах вдруг показалось ему смешной, ненужной формальностью. Он сбросил его на стул и подошёл к кровати. Его кожа, освежённая душем, мурашками отозвалась на прохладный воздух комнаты. — Ложись, — сказал Джисон тихо, и это не был приказ. Это была просьба. Констатация начала ритуала. Минхо лёг на спину, на прохладный хлопок простыней. Потолок был белым, безликим. Он сосредоточился на своём дыхании, стараясь сделать его ровным, как перед важной операцией. Но операцией на самом себе. Он слышал, как Джисон встаёт, как мягко шуршит ковёр под его босыми ногами. Потом матрас прогнулся под руками, когда Джисон опустился на пол между его раздвинутых ног. Минхо не стал смотреть. Он закрыл глаза, отдаваясь на волю тактильных ощущений. Первым прикоснулись руки. Тёплые, сухие ладони легли на внутреннюю поверхность его бёдер. Сначала просто лежали, передавая тепло. Потом начали двигаться. Медленно, с невероятным, почти хирургическим вниманием к деталям. Большие пальцы вдавливались в напряжённые приводящие мышцы, разминая каждое волокно. Это был не эротический массаж. Это была подготовка почвы. Снятие физических барьеров перед тем, как снять барьеры ментальные. Джисон молчал. В комнате был слышно только их дыхание и тихий, едва уловимый звук трения кожи о кожу. Его пальцы поднимались выше, к паху, осторожно обходя самые чувствительные места, работая с мышцами бедра, ягодицами. Каждое движение было выверенным, целебным. Минхо чувствовал, как под этими руками его тело, вечно собранное в тугой, готовый к действию узел, начинает расслабляться, растекаться по поверхности кровати. Дыхание становилось глубже, ровнее. Только когда напряжение полностью ушло из нижней части тела, прикосновения изменили характер. Руки Джисона легли на его ягодицы, крепко обхватив их. Пальцы упёрлись в ямки у основания позвоночника и начали медленные, глубокие круговые движения, разминая крестец. Оттуда волны расслабления пошли вверх, по всей спине, смывая остатки скованности в шее и плечах. Минхо невольно выдохнул долгим, шумным выдохом, выпуская из лёгких последний комок тревоги. Именно в этот момент, когда его тело стало полностью податливым и доверчивым, Джисон наклонился. Первым пришло дыхание. Тёплый, влажный выдох обволок самую интимную, скрытую от чужих глаз часть его тела. Ещё не физический контакт, но его предвестие было почти болезненно откровенным. Минхо вздогнул всем телом, как от удара током низкого напряжения. Его пальцы вцепились в простыню. Затем — губы. Мягкие, чуть прохладные от испарения воды с кожи. Они не целовали, они прикоснулись. Легко, почти невесомо, к коже чуть левее, чуть ниже. Это было похоже на то, как проверяют температуру — осторожно, с уважением. — Тише, — послышался шепот Джисона прямо на его коже, и вибрация голоса отозвалась где-то глубоко внутри. — Я здесь. Всё хорошо. И только потом пришёл язык. Не стремительный, не агрессивный. Первое прикосновение было широким, плоским, как бы смачивающим, обозначающим территорию. Он не пытался проникнуть, он знакомился. Горячее, шершавое, невероятно живое прикосновение сверху вниз, медленно, оставляя за собой дорожку огня и ледяной дрожи одновременно. Минхо зажмурился сильнее. В его ушах зазвенело. Это было больше, чем физический акт. Это было вторжение в святая святых, не тела даже, а его приватности. Ту самую приватность, которую он, детектив Ли Минхо, охранял железным занавесом профессиональной дистанции и личного недоверия. И теперь этот занавес растворялся под медленными, настойчивыми кругами влажного кончика языка. Джисон не торопился. Он пробовал разное давление: лёгкие, едва уловимые касания, сменяющиеся уверенным, почти грубым нажимом. Он менял ритм: медленные, плавные движения вдоль периметра, затем быстрые, вибрирующие толчки в самом центре. Он слушал тело под собой. Каждое непроизвольное вздрагивание бёдер, каждый сдавленный звук в горле Минхо были для него обратной связью, картой сокровищ. А Минхо терял почву под ногами. Буквально. Ощущения нарастали, как приливная волна, смывая все привычные опоры. Стыд смешивался с шокирующим, запретным наслаждением. Унижение от такой тотальной уязвимости — с диким возбуждением, от которого его собственный член, лежащий на животе, напрягся до боли. Он пытался думать, анализировать, но мозг отказывался работать, захлёстываемый шквалом чистых, нефильтрованных ощущений. Потом язык сменил тактику. Из плоского, размазывающего, он стал острым, целенаправленным. Кончик упёрся в самую чувствительную точку — не внутри, а снаружи, и начал быстрые, мелкие круговые движения. Минхо аж подпрыгнул на кровати, подавив крик. Это было слишком. Слишком интенсивно. Слишком… правильно. — Да… вот так, — прошептал он, сам не веря, что эти слова вырываются из него. В ответ послышался довольный, сдавленный звук, и язык продолжил, уже зная, куда целиться. Но это был ещё не конец. Это была лишь подготовка к главному. Язык отступил на секунду, и Минхо почувствовал, как губы Джисона обхватывают, мягко засасывая распухшее колечко мышц. А потом… потом пришло проникновение. Мягкое, но неумолимое давление. Кончик языка упёрся и начал входить. Медленно, преодолевая сопротивление, но с абсолютной уверенностью. И в этот момент мир для Минхо перевернулся. Боль была. Острая, растягивающая, непривычная. Но она длилась лишь долю секунды, тут же растворяясь в чём-то несоизмеримо большем. В чувстве раскрытия. Не физического, а экзистенциального. Как будто внутри него распахнулась дверь, о которой он не подозревал, и в неё хлынул поток тепла, света и невероятной, почти болезненной близости. Язык двигался внутри него — неглубоко, но настойчиво, и каждое движение будило цепную реакцию нервных импульсов, бегущих по всему телу, от кончиков пальцев ног до кожи головы. Минхо застонал — долго, низко, не скрывая больше своего удовольствия. Его руки отпустили простыню и вцепились в волосы Джисона, не чтобы оттолкнуть, а чтобы прижать, удержать, не отпускать. Он потерял всякий контроль. Его тело двигалось само, выгибаясь, подрагивая, отвечая на каждый нюанс прикосновения. Джисон работал с ним как виртуоз. Он чувствовал приближение кульминации по учащённому дыханию, по судорожным движениям бёдер, и он… замедлялся. Оттягивал момент, продлевая агонию наслаждения, делая её ещё более невыносимой и сладкой. Он ускорялся, когда чувствовал спад, снова и снова заводя пружину. Оргазм накрыл Минхо не с локальным спазмом, а с волной, идущей из самого того места, куда был направлен язык Джисона. Он выгнулся так, что почти оторвал спину от кровати, его горло издало хриплый, бессвязный звук, а всё тело захлестнули мощные, долгие судороги наслаждения, смешанного с катарсисом. Он рухнул на матрас, обмякший, пустой, смотрящий в потолок ничего не видящими глазами. Его мир сузился до биения сердца в висках и жжения в лёгких. Джисон медленно поднялся. Его лицо было серьёзным, почти торжественным. Он смотрел на Минхо, лежащего в полной прострации, и в его глазах не было триумфа. Было глубокое, бездонное понимание. Он лёг рядом, на бок, и просто ждал, пока Минхо вернётся к себе. Прошло несколько минут. Медленно, как через густой сироп, сознание стало возвращаться в тело. Минхо повернул голову. Его взгляд был остекленевшим, но ясным. — Джисон, — его голос был разбитым, чужим. — Да? — откликнулся Джисон тихо. Минхо посмотрел на него. На его влажные, блестящие губы. На его глаза, в которых отражался его собственный, только что пережитый апокалипсис. — Давай зайдём дальше. Джисон улыбнулся. Это была не та дерзкая, вызывающая ухмылка. Это была медленная, солнечная улыбка человека, который только что получил самый ценный дар — абсолютное доверие. Он наклонился и поцеловал его, сливая в этом поцелуе вкус соли, кожи и чего-то совершенно нового, что родилось между ними в этой тихой, тёмной комнате. — Детектив, — прошептал он, отрываясь на сантиметр, его дыхание смешалось с дыханием Минхо, — я тебя испортил. Долгий, медленный поцелуй, в котором смешались соль, тепло и безмолвное согласие. Фраза «я тебя испортил» повисла в воздухе не обвинением, а констатацией свершившегося чуда. Минхо чувствовал её правоту каждой клеткой своего расплавленного, перезагруженного тела. Испорчен? Нет. Перепрограммирован. Лишён старых, ненужных протоколов безопасности. Открыт для нового, рискованного, живого кода. Его хриплый хмык был единственным, на что он пока был способен. Но его рука, сцепившая пальцы Джисона, говорила красноречивее любых слов. Я здесь. Иду. Веди. Джисон прочёл это послание, как открытую книгу. Его улыбка смягчилась, стала более сосредоточенной, деловой. Он отстранился, но лишь для того, чтобы дотянуться до прикроватной тумбочки. Его движения были плавными, лишёнными прежней театральности — теперь это была чистая, отточенная эффективность. Шуршание упаковки презерватива, мягкий щелчок открывающегося флакона с смазкой. Звуки, которые в другой ситуации могли бы смутить или возбудить, сейчас были просто частью ритуала. Частью подготовки к следующему шагу. Минхо следил за ним взглядом, но уже без тревоги. Было странное, почти отстранённое любопытство. Как будто он наблюдал за действиями опытного хирурга, который готовится к операции, от исхода которой зависит всё. Только хирург этот был с синими волосами и пирсингом в соске, а операция должна была принести не исцеление от болезни, а… погружение в новое состояние бытия. Джисон вернулся, его пальцы, холодные от смазки, коснулись внутренней поверхности бедра Минхо. Тот вздрогнул, но не от страха, а от контраста температур. Смазки было много, Джисон не скупился, растирая её сначала на себе, а затем возвращаясь к Минхо. Его прикосновения снова стали массажными, но теперь они преследовали чёткую цель — не просто расслабить, а подготовить, напомнить мышцам о недавнем вторжении и настроить их на повторное, более масштабное принятие. — Тебе не придётся ничего делать, — тихо сказал Джисон, его голос был низким, успокаивающим. — Просто ложись. Дыши. И слушай своё тело. Если что-то пойдёт не так — одно слово. Любое. И всё остановится. Минхо кивнул. Он уже знал, что это не пустые обещания. Доверие, выстраданное и заслуженное в предыдущие минуты, было теперь твёрдой валютой между ними. Джисон занял позицию, мягко приподняв ноги Минхо и устроив их поудобнее. Его собственное тело было напряжено, но не сковано — это было собранное, сфокусированное напряжение лучника, целищегося в яблочко. Первым, как и в прошлый раз, пришло дыхание. Тёплый выдох на место будущего соединения. Затем — тупое, давящее тепло. На этот раз это была не тонкость языка, а солидная, неумолимая округлость. Джисон входил со скоростью, которую можно было назвать почтительной. Миллиметр. Пауза, позволяющая кольцевым мышцам осознать присутствие, оценить его и начать — не без борьбы — расслабляться. Ещё миллиметр. Снова пауза. Минхо зажмурился. Это было иначе. Глубже, основательнее. Боль была — тупая, распирающая, непривычная. Но она не была главной. Главным было ощущение наполнения. Как будто внутри него, в самой глубине, где хранились все его потаённые страхи и сомнения, медленно, но верно устанавливался некий прочный, тёплый стержень. Этот стержень вытеснял пустоту. Заполнял вакуум, о котором он даже не подозревал. — Всё в порядке? — голос Джисона прозвучал напряжённо, но ровно. — Да, — прохрипел Минхо. Его голос был чужим. — Продолжай. Джисон продолжил. Сантиметр за сантиметром, с бесконечным терпением. Он следил за лицом Минхо, за малейшим намёком на боль, готовый в любой момент отступить. Но боль постепенно отступала, уступая место новым, сложным ощущениям. Ощущению невероятной тесноты и, как ни парадоксально, — свободы. Свободы от необходимости контролировать каждый мускул. От необходимости быть сильным. Здесь, сейчас, он мог быть просто… принимающим. Воспринимающим. Когда он был внутри полностью, они оба замерли, объятые тишиной, более громкой, чем любой звук. Минхо чувствовал пульсацию — свою и Джисона — между ног, внутри себя. Это был странный, интимный диалог без слов. Джисон наклонился вперёд, опершись на прямые руки по бокам от головы Минхо. Их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось. — Боже правый, — выдохнул Джисон, и в его голосе был не стон наслаждения, а почти молитвенный шёпот. — Ты… ты не понимаешь. Минхо открыл глаза. В сантиметре от его собственных были глаза Джисона — тёмные, бездонные, отражающие его собственное преображённое лицо. В них он увидел не триумф, не владение. Он увидел благодарность. Благодарность за доверие, за эту невероятную близость, за разрешение быть тем, кем Джисон был в этот момент — не просто любовником, а проводником, дарителем, тем, кто открывает дверь в новый мир. Это понимание стало последним ключом. Последний бастион контроля рухнул. Минхо расслабился так полностью, как не расслаблялся, возможно, никогда в жизни. — Двигайся, — приказал он, и в его голосе не было неуверенности. Была ясность. Принятие. Джисон послушался. Первое движение было пробным, крошечным, почти извиняющимся. Но оно задело что-то внутри Минхо. Не точку, а… целую область. Зону, о существовании которой он не подозревал. Острая, яркая вспышка удовольствия, смешанного с глубоким, почти болезненным облегчением, пронзила его. Он ахнул — резко, неожиданно для самого себя. Джисон замер, глаза расширились. — Здесь? — он сделал ещё одно, целенаправленное движение. Ответом стал другой, более протяжный стон. Этого было достаточно. Джисон начал двигаться в полную силу. Но «в полную силу» для него сейчас означало не грубые, размашистые толчки, а глубокие, выверенные, невероятно точные движения. Он не просто трахал. Он искал. Находил отклик и культивировал его. Каждый толчок был направленным, каждое движение — подготовкой к следующему, более сильному. Он выстроил ритм — не быстрый, не яростный, а мощный, неотвратимый, как прибой. Для Минхо мир сузился до этого ритма и до лица Джисона над ним. Он смотрел, как по его лицу стекает пот, как губы приоткрываются в беззвучном стоне, как мышцы шеи и плеч играют под кожей от напряжения. Он видел в его глазах ту же потерю контроля, то же растворение в моменте, что и чувствовал сам. И это было прекрасно. Они падали вместе, и не было ни ведущего, ни ведомого. Было совместное падение в бездну. Наслаждение нарастало не скачками, а плавно, как поднимающийся уровень воды в замкнутой комнате. Оно подступало со всех сторон, не оставляя места для мыслей, для анализа, для чего-либо, кроме чистого, животного чувствования. Минхо перестал стонать. Он обессиленно мычал, срываясь на всхлипы. Низкие, хриплые звуки, вырывавшиеся из самой глубины его груди вместе с дыханием. Его руки, которые сначала беспомощно лежали по бокам, теперь впились в спину Джисона, впиваясь пальцами в напряжённые мышцы, пытаясь притянуть его ещё ближе, ещё глубже, стать с ним одним целым. — Джисон… — его имя стало молитвой, предупреждением, криком о помощи и требованием одновременно. — Знаю, — задыхаясь, выдохнул Джисон. Его движения стали хаотичнее, теряя выверенность, но приобретая отчаянную, животную мощь. — Давай вместе. Минхо чувствовал глубокое из того места, где их тела были соединены, он прокатилось по всему его существу долгой, сокрушительной волной. Он выгнулся так, что почти оторвал от кровати не только спину, но и плечи, его горло издало хриплый, бессвязный звук, а мир перед глазами взорвался белым светом немого экстаза. Он не чувствовал, как кончает — это было мелкой деталью на фоне вселенского катаклизма, перестраивающего его изнутри. Джисон, почувствовав судорожные сокращения вокруг себя, издал сдавленный крик и рухнул на него всем весом, добиваясь собственной разрядки в нескольких отрывистых, глубоких толчках. Его тело обмякло, стало тяжёлым и безвольным. Тишина, которая накрыла их потом, была иной. Не предвкушающей, не напряжённой. Это была тишина после битвы. Тишина опустошённого, но завоёванного поля. Они лежали, слипшиеся, тяжело дыша, и пот, смешиваясь, стекал с них на простыни. Первым очнулся Джисон. Он с трудом оторвался, осторожно вышел и, не в силах уйти далеко, рухнул рядом, лицом в подушку. Его спина тяжело вздымалась. Минхо лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как реальность по крупицам возвращается к нему. Но это была новая реальность. Его тело болело приятной, глубокой, значимой болью. Каждая мышца запомнила и напряжение, и последующее расслабление. Внутри всё горело и одновременно ощущалось невероятно… чистым. Как после грозы. Через несколько минут Джисон перевернулся, обвил его рукой и притянул к себе, устроив Минхо спиной к своей груди. Он прижался губами к его мокрому плечу. — Ну что? — его голос был хриплым, разбитым, но в нём звенело глухое, безудержное счастье. — Доволен экскурсией в запретные зоны, детектив? Минхо, всё ещё не в силах говорить, лишь слабо хмыкнул. Но его рука накрыла руку Джисона на своём животе, и пальцы снова сплелись. Крепко. Намертво. Хмык Минхо был красноречивее любых слов. Он вибрировал в груди, отдаваясь Джисону, и был полон такого глубокого, уставшего удовлетворения, что Джисон невольно прижался к нему ещё сильнее. Его губы скользнули с плеча на шею, оставляя лёгкий, влажный след. — Молчание — знак согласия, — прошептал Джисон ему в ухо, и его голос, хоть и хриплый, приобрёл знакомые, игривые нотки. — Значит, экскурсия удалась. Гида похвалить нужно? Минхо наконец нашёл в себе силы ответить. Не словами, а действием. Он слабо, но ощутимо надавил локтем в рёбра Джисона, заставив того фыркнуть. — Ага, гида, — пробормотал Минхо, и его голос был таким же разбитым, но в нём появилась тень привычной сухости. — Который сначала чуть не довёл до потери сознания, а потом спрашивает, понравилось ли. — Это часть программы, — невозмутимо парировал Джисон, целуя его под челюстью. — Сначала шок, потом катарсис. Искусство, детектив, ты не понимаешь. — Искусство, — повторил Минхо с лёгким презрением, но его пальцы, всё ещё сплетённые с пальцами Джисона, слегка сжались. Признание. Благодарность. Они лежали в тишине ещё несколько минут, слушая, как их дыхание выравнивается и сливается в один ритм. Шум города за окном, который раньше казался Минхо белым шумом стресса, теперь звучал как далёкий, успокаивающий гул. В этой комнате был свой, отдельный мир. — Больно? — вдруг спросил Джисон, уже без намёка на шутку. Его рука на животе Минхо непроизвольно сжалась. Минхо задумался. Да, болело. Но не так, как болит рана или ушиб. Это была другая боль — смутная, глубокая, напоминающая о только что пережитом интенсивном опыте. Боль-память. Боль-доказательство. — Приемлемо, — наконец выдавил он. Потом, после паузы, добавил: — Но повторять такое в ближайшие… сутки — явно не стоит. Джисон рассмеялся — тихо, счастливо, и его смех сотрясал их обоих. — Детектив Ли планирует график секса. Обожаю. Ладно, договорились. Перерыв на восстановление. Он отпустил его руку и перевернулся на спину, потягиваясь так, что все суставы похрустели. Минхо остался лежать на боку, спиной к нему, но теперь между ними была небольшая, прохладная полоска простыни. И это было нормально. Это было даже нужно — небольшое пространство, чтобы осознать произошедшее. — Знаешь, что самое странное? — тихо сказал Джисон в потолок. — Что? — Минхо не стал поворачиваться. — Что после всего этого… после всей этой дикой, первобытной херни… я просто хочу тебя обнять. И заснуть. Вот так, как щенки. Без продолжения. Без игры. Просто. Минхо молчал. Эти слова попали в самую точку, в какую-то глубокую, спящую до этого часть его души. Он и сам чувствовал то же самое. Необходимость не страсти, а покоя. Не завоевания, а пристанища. Он медленно перевернулся. Лицом к Джисону. Тот уже смотрел на него, и в его глазах не было ни дерзости, ни вызова. Только усталость, покой и та самая, немыслимая раньше нежность. Не говоря ни слова, Минхо придвинулся. Не для поцелуя. Просто чтобы положить голову ему на плечо, а руку — на грудь, чувствуя под ладонью ровный, медленный стук сердца. Джисон сразу обвил его свободной рукой, притянул к себе, и его губы коснулись макушки Минхо. Никаких больше слов не было. Они лежали, прижавшись друг к другу, и постепенно дыхание их синхронизировалось, тела расслабились, а сознание начало уплывать в тёплые, тёмные воды сна. Перед самым погружением в небытие Минхо успел подумать, что, возможно, это и есть главный результат всей этой «экскурсии». Не новые ощущения. Не победа над страхом. А это — право на такую простую, такую глупую, такую человеческую близость. Право быть «щенком». Уставшим, уязвимым, доверяющим. С кем-то, кто видел его на самом дне и на самой вершине, и всё равно держал за руку. А Джисон, уже почти спя, прошептал в его волосы едва слышно: — Спасибо, что был со мной. И Минхо, уже на грани сна, не ответил. Но его рука на груди Джисона слегка сжала ткань его футболки. Что-то вроде: «И тебе спасибо. За то, что вытащил». Утром их разбудит не будильник, а луч солнца, пробивающийся сквозь щель в шторах. Они будут лежать в той же позе, немного одеревеневшие, но не спеша шевелиться. Потом будет неловкость, смешанная с новым, тёплым пониманием. Будет тихий завтрак на кухне Джисона, где Минхо впервые попробует его ужасный, слишком сладкий растворимый кофе и поморщится, а Джисон будет смеяться. Будет разговор о делах, о музыке, о ничего не значащих мелочах — но каждый взгляд, каждое прикосновение будут нести в себе эхо прошлой ночи. Эхо доверия. Эхо той тихой, полной покоя близости, которая оказалась куда страшнее и прекраснее любой страсти. Но это будет утром. А сейчас они просто спали. Двое «испорченных» и заново собранных людей, нашедших в объятиях друг друга то, чего так долго искали по отдельности: не просто убежище от мира, а дом.***
Рассвет прокрался в комнату полоской персикового света на стене, потом растёкся по полу, коснулся спутанных простыней и, наконец, закрытых век Минхо. Он проснулся не сразу. Сознание возвращалось обрывочно: сначала — вес и тепло на плече, потом — глубокий, ровный звук чужого дыхания у самого уха, затем — странная, приятная ломота в мышцах, напоминающая хорошую тренировку, но с другим, более глубоким отзвуком. Он не открывал глаз. Аналитический ум, вынырнув из сна, уже составлял список: 1. Я не один. 2. Это Джисон. 3. Вчерашнее не было сном. 4. Всё болит, но… правильно. Только после этого он приоткрыл веки. Джисон спал, прижавшись к нему всем телом, как лиана. Его синие волосы растрепались и щекотали Минхо подбородок. Лицо в полумраке выглядело удивительно молодым и безмятежным — ни тени обычной дерзости или напряжения. Просто спящий человек. Мужчина. Минхо осторожно попытался отодвинуться, чтобы размять затекшую руку, но Джисон тут же заворчал во сне и притянул его обратно, засунув холодный нос ему в шею. Минхо замер, потом фыркнул и сдался. Лень и это новое, тягучее чувство покоя оказались сильнее дискомфорта. Он лежал и смотрел, как солнечный луч медленно ползёт по комнате, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе. На полу валялась одежда — его аккуратно сложенные джинсы и футболка и сброшенные в кучу рваные джинсы Джисона с блестящими заклёпками. На стуле висел его пиджак. На полу у кровати — два пустых флакона из-под воды. Обыденный хаос. Не криминальная сцена, не место происшествия. Просто жизнь. Жизнь, в которой он, детектив Ли Минхо, лежит в обнимку с бывшим подозреваемым, а ныне… с кем? С кем-то очень важным. С человеком, который видел его не просто уязвимым, а абсолютно, тотально открытым. И не сбежал. Не воспользовался. Не сделал больно. Наоборот. Это осознание ударило тихо, но сильно. Не паникой, а странным, тихим облегчением. Как будто он нёс на плечах невидимый груз из правил, дистанций и ожиданий, а сейчас наконец позволил себе его сбросить. И земля под ногами не исчезла. Она стала мягче. Джисон пошевелился, глухо пробормотал что-то невнятное и открыл глаза. Сначала сонные, мутные, они несколько секунд бессмысленно смотрели в потолок, потом нашли Минхо. И осветились. Не той вызывающей, игривой искрой, а тёплым, спокойным сиянием. — Привет, — прохрипел Джисон, и его голос с утра был низким, бархатистым. — Утро, — констатировал Минхо, потому что больше ничего умного в голову не пришло. — Угу. Ты как? — Джисон приподнялся на локоть, изучая его лицо с искренним беспокойством. — Жив. Цел. Функционирую в рамках допустимого. Джисон улыбнулся, провёл большим пальцем по его брови. — Вот и хорошо. А то я боялся, что сломал дорогую государственную собственность. Минхо отстранился от его прикосновения, но без раздражения. Просто потому, что нужно было двигаться. Он сел на кровати, чувствуя, как всё тело ноет в унисон. Повернулся к Джисону. Тот сидел, поджав ноги, завернувшись в простыню до подбородка, и смотрел на него так, словно Минхо был самым интересным зрелищем на свете. — Что? — буркнул Минхо, чувствуя, как под этим взглядом по его спине снова бегут мурашки. Но уже другие. Не от страха, а от чего-то похожего на… стеснение. — Да так. Любуюсь. У тебя спина… впечатляющая. Особенно при таком освещении. — Перестань, — Минхо потянулся за футболкой, натянул её. Ткань пахла собой, но с едва уловимым шлейфом одеколона Джисона. Новый, но не неприятный запах. — Кофе будет? Джисон оживился. — Будет, будет! Правда, я предупреждал, у меня только растворимый. И то, кажется, уже просроченный. — Чудо, а не хозяин, — вздохнул Минхо, поднимаясь. Каждый шаг отзывался глухим напоминанием в самых интимных мышцах. Он игнорировал это, сосредоточившись на поиске своих боксеров. На кухне царил творческий беспорядок. Джисон жил здесь недавно, но уже успел создать атмосферу временного лагеря: на столе — стопки нот, пустые чашки, пачка сигарет. На подоконнике — гитара. Минхо, ожидая кофе, который Джисон с энтузиазмом готовил, прислонился к косяку и наблюдал. Утренний свет лился через окно, освещая летящие движения его рук, сосредоточенный изгиб бровей. Он был дома. В своей стихии. Не на сцене, не в позёре, а здесь, на своей кухне, пытаясь произвести впечатление дешёвым кофе. «Он красивый», — отстранённо подумал Минхо. Не в смысле «привлекательный» — это он знал и раньше. А в смысле… цельный. Настоящий. Со всеми своими шрамами, татуировками, глупыми джинсами и этой удивительной способностью быть разным — дерзким, ранимым, нежным, наглым — и при этом оставаться собой. — Держи, — Джисон поставил перед ним дымящуюся кружку с надписью «ROCKSTAR». — Готов предупредить: на вкус как жидкий асфальт с сахаром. Минхо сделал глоток. И едва не выплюнул. Джисон не врал. Это было ужасно. — Боже, — простонал он, ставя кружку. — Ты издеваешься? Это же яд. Джисон расхохотался, облокотившись на стол. — Говорил же! Но ты такой непреклонный, «кофе будет». Пришлось выполнять приказ. Они сидели за кухонным столом, пили отвратительный кофе (Минхо — делая вид, что пьёт) и ели сухие тосты, потому что хлеб оказался заплесневелым, а джема не было. И это было… смешно. Нелепо. И прекрасно. Они болтали о ерунде. О том, что Минхо сегодня дежурный, а у Джисона — студийная сессия. О том, что в ванной, оказывается, течёт кран. О том, что пора покупать нормальную кофеварку. Никаких намёков на вчерашнее. Никаких глубоких взглядов или многозначительных пауз. Просто два человека, делящие утро после. И в этой обыденности было больше близости, чем во всём вчерашнем экстазе. Потому что это было продолжение. Не финал, а первая глава чего-то нового. Когда Минхо собрался уходить, натягивая пиджак, Джисон вдруг спросил, глядя в свою пустую кружку: — Так… это что теперь? У нас. Минхо замер у двери. Вопрос висел в воздухе, простой и страшный. Он повернулся. Джисон смотрел на него не с вызовом, а с тихой, почти неуверенной надеждой. — Что? — переспросил Минхо, выигрывая время. — Ну. Ты. Я. Это. — Джисон махнул рукой между ними. — Мы трахаемся? Встречаемся? Ты моя тайная любовь из полиции? Или как? Минхо вздохнул. Он ненавидел такие разговоры. Но от них уже нельзя было отвертеться. Он подошёл ближе, взял Джисона за подбородок — жест, который уже становился привычным. — Это «мы», — сказал он чётко, глядя ему в глаза. — Пока что — «мы». Без ярлыков. Без обязательств в дурацких рамках. Ты ездишь в туры, я ловлю мошенников. А когда можем — видимся. И… всё остальное. Так нормально? Джисон смотрел на него, и по его лицу пробежала тень разочарования, сменившись пониманием, а потом — той самой, хитрой ухмылкой. — То есть, это типа… неофициальные, но эксклюзивные партнёрские отношения с элементами секса по обоюдному согласию и взаимной психологической поддержки? Минхо моргнул. Его мозг с трудом переварил эту формулировку, в итоге придя к выводу, Джисон полный додбоёб. — Если так тебе проще — да. — Звучит как договор об оказании услуг. Мне нравится, — Джисон кивнул, довольный. — Но я требую внести в него пункт про утренние поцелуи. Или это уже входит в «всё остальное»? Минхо не ответил. Вместо этого он наклонился и поцеловал его. Коротко, но основательно. Не для страсти. Для печати. Для договора. — Входит, — сказал он, отстраняясь. — Теперь выпусти меня, рок-звезда. У меня работа. На пороге он обернулся. Джисон стоял посреди кухни, в смешных боксерах с черепами, с сияющими глазами и следом от его поцелуя на губах. — Минхо, — окликнул он его. — Что? — Спасибо. За… за то, что остался до утра. Минхо кивнул. Единственный раз. И вышел, закрывая за собой дверь в его новую, странную, непредсказуемую и такую желанную реальность. Лестничная клетка, запах затхлости и чистящих средств, привычный холодок долга. Он спускался, и каждый шаг отдавался глухим эхом в теле. Но на душе было тихо и светло. Как после хорошего, честного боя, который ты выиграл, даже проиграв часть контроля. Он сел в машину, завёл двигатель. На панели замигал значок пропущенного вызова с работы. Мир требовал его обратно — детектива Ли, следователя, профессионала. И он был готов им быть. Но теперь с собой, в самом глубоком кармане, он нёс маленький, тёплый секрет. Имя которому было «мы».Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!