Часть 3

      «Гараж» в ночь выступления Джисона был похож на спящего зверя, в чьи вены ввели адреналин. Снаружи — обычная вереница поклонников в чёрном, запах сигарет и лёгкого волнения. Внутри — под прикрытием грохочущей музыки — тихая война. Каждый бармен, каждый вышибала, каждый техник кивал Минхо, едва заметно. Камеры скрытого наблюдения, спрятанные за дымовыми машинами и световыми приборами, передавали картинку на фургон с оперативной группой в переулке. У Минхо в ухе жужжал микронаушник.       Он стоял у левой кулисы, как и планировал, в чёрной футболке и джинсах, стараясь слиться с техническим персоналом. Его взгляд сканировал толпу, выискивая не ту жажду музыки в глазах, а что-то другое. Холодное. Расчётливое. Голодное.       Джисон в гримёрке пытался дышать. Его руки дрожали, но не от страха сцены — он рождался для сцены. Они дрожали от того, что знал. Знания, что за каждым вторым лицом в зале может скрываться тот, кто убил Хёнджина. Или тот, кто пришёл за ним. В отражении зеркала он видел не рок-звезду, а приманку. На нём был его привычный сценический образ: чёрные кожаные штаны, рваная майка с принтом старой панк-группы, тяжёлые ботинки. Глаза были густо подведены чёрным. Маска была надета. Теперь предстояло сыграть роль самого себя.       За десять минут до выхода раздался стук. Вошёл Минхо. Он закрыл дверь и прислонился к ней, изучая Джисона.       — Нервничаешь?       — Как сука на параде, — честно ответил Джисон, не оборачиваясь. — Заметил кого-нибудь подозрительного?       — Пока нет. Всё чисто. Слишком чисто.       — Что это значит?       — Значит, либо он не здесь, либо он очень, очень хорош.       Джисон обернулся.       — Очень обнадёживающе, детектив.       Минхо подошёл ближе, вытащил из кармана миниатюрный передатчик с тонким проводом и клипсой.       — Под майку. У левого соска. Если что-то пойдёт не так — не геройствуй. Кричи. Или просто сильно дыши. Мы ворвёмся.       Джисон взял передатчик. Их пальцы соприкоснулись. На секунду время замерло. Шум из зала стал приглушённым фоном.       — Минхо, — тихо сказал Джисон.       — Что?       — Про задницу. Это было не просто так.       Минхо вздохнул, но в его глазах не было прежнего раздражения. Была усталая нежность.       — Знаю.       — Я серьёзно.       — И я серьёзно говорю: сосредоточься на выживании. Всё остальное… будет после.       — Обещаешь?       — Обещаю, что если ты выживешь, мы как-нибудь обсудим мою… часть договора.       Джисон хмыкнул, прикрепляя передатчик к коже. Холодный металл был капелькой реальности.       — Ладно. Держись, детектив. Я сейчас выйду и устрою шоу.       Выйти на сцену было как шагнуть в бездну. Софиты били в глаза, слепя. Рёв толпы обрушился на него физической волной. Он стоял, щурясь, держа в руках свою старую, проверенную гитару, и чувствовал, как тысячи глаз впиваются в него. Среди них — пара глаз убийцы. Он знал это.       — Всем привет, — его голос, усиленный микрофоном, прозвучал хрипло, но увереннее, чем он ожидал. — Вы готовы забыть сегодняшний день?       В ответ взревел зал. Игра началась.       Первые песни он играл на автомате. Тело помнило движения, пальцы находили аккорды, но сознание было раздвоено. Одна его часть отдавалась музыке, кричала в микрофон, вкладывала в звук всю накопленную ярость и боль. Другая — сканировала зал. Выискивала в море лиц хоть что-то — странный взгляд, неестественную неподвижность, слишком пристальное внимание.       Он видел своих. Мускулистого парня у бара, который слишком аккуратно потягивал пиво. Девушку у сцены, чей взгляд блуждал не по нему, а по толпе позади. Минхо… он не видел его в темноте кулис, но чувствовал его взгляд на себе. Как прицел. Как щит.       На третьей песне что-то пошло не так. Один из прожекторов внезапно качнулся, ослепив его на секунду. Джисон споткнулся на простом риффе, голос сфальшивил. В зале кто-то свистнул. Он чувствовал, как по спине бежит холодный пот. Это он. Он здесь. Играет со мной.       Он сделал паузу, отпил воды со сцены, давая себе секунду собраться. Его взгляд упал на первый ряд у сцены. И там… он его увидел.       Не лицо. Лица он не разглядел из-за клубной темноты и света софитов, бьющего в глаза. Он увидел цветок. Одинокий, искусственный подсолнух, приколотый к груди чьей-то чёрной куртки. Человек стоял совершенно неподвижно, в отличие от беснующейся вокруг толпы. И смотрел. Прямо на него.       Сердце Джисона ёкнуло и замерло. Он чуть не выронил гитару. Его пальцы инстинктивно сжали капсулу-передатчик в кармане, который Минхо дал ему ещё вчера. Нажми. Кричи.       Но он не стал. Потому что неподвижная фигура медленно подняла руку. И помахала ему. Нет, не просто помахала. Сделала знакомый жест двумя пальцами — «рожки», символ рока, но в данном контексте это выглядело как насмешка. Как вызов.       Он хочет, чтобы я запаниковал. Чтобы сорвал концерт. Чтобы показал всем, как я трушу.       Ярость, горячая и чистая, вытеснила страх. Эта сволочь убила Хёнджина. Запугивала его. А теперь пришла насладиться зрелищем. Нет. Не получится.       Джисон резко выпрямился, отбросил волосы со лба и впился взглядом в то место, где стоял человек с цветком.       — Эта следующая песня, — его голос зазвучал в микрофоны низко и опасно, — для одного пидораса в зале. Ты знаешь, кто ты. Наслаждайся.       И он ударил по струнам так, что из усилителей полетели искры искажённого звука. Это была не запланированная песня. Это был чистый катарсис. Крик, вывернутый наизнанку и пропущенный через гитарный перегруз. Он пел о предательстве, о боли, о друге, которого больше нет. Он пел, глядя в ту точку в зале, и каждый аккорд был вызовом.       Человек с цветком не двинулся с места. Но через минуту он начал медленно, очень медленно, пробираться назад, к выходу.       Уходит. Блять, он уходит.       Джисон не мог остановиться, не мог сорвать песню. Но его глаза метнулись к левой кулисе. Он поймал взгляд Минхо — тот уже смотрел не на него, а в ту же точку в толпе. Минхо что-то сказал в свой передатчик, и несколько «своих» у бара и в глубине зала тоже начали неторопливо двигаться к выходу, отрезая пути.       Песня подошла к концу на гребне яростного, диссонирующего аккорда. Зал взревал, не понимая до конца, что только что произошло, но чувствуя невероятную энергетику.       — Спасибо! — выкрикнул Джисон, уже отходя от микрофона. Его трясло изнутри, но он держался. — Сейчас будет небольшой перерыв! Не расходитесь!       Он повернулся и почти побежал за кулисы. Минхо уже ждал его, лицо было напряжённой маской.       — Он у выхода. Мы ведём. Группа задерживает всех, кто пытается выйти, под предлогом проверки. Идём.       Они быстро прошли через лабиринт закулисья к служебному выходу, который вёл в переулок. У выхода уже стояли двое оперативников.       — Вышел пять минут назад, — тихо доложил один из них. — Направился на парковку сзади. Мы не стали задерживать, как приказано. Следим.       Минхо кивнул. Он посмотрел на Джисона.       — Ты остаёшься здесь. С охраной.       — Да нихуя подобного! Нет! Я хочу его видеть!       — Это не обсу… — начал Минхо, но Джисон перебил его.       — Он пришёл на мой концерт! Из-за меня здесь вся эта клоунада! Я имею все права посмотреть ему в глаза, детектив!       В их взглядах снова вспыхнули молнии. Но времени на споры не было. Минхо сжал зубы.       — Хорошо. Но ты делаешь то, что я скажу. Понял? Одно неверное движение — и я собственноручно закую тебя в наручники и выброшу отсюда.       Джисон кивнул, его глаза горели.       Они вышли в холодный, тёмный переулок. Вдалеке, у одинокого уличного фонаря на почти пустой парковке, стояла фигура. Тот же силуэт. Куртка. И… он держал в руках не искусственный, а настоящий, живой подсолнух. Цветок ярко-жёлтым пятном выделялся в полумраке.       Фигура стояла спиной к ним, глядя куда-то в сторону города.       Минхо дал знак своим, и они начали медленное, бесшумное движение, окружая парковку. Джисон шёл рядом с Минхо, его сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в тишине переулка.       Они приблизились метров на двадцать. Фигура не двигалась.       — Полиция! Не двигаться! — скомандовал Минхо, выхватывая табельный пистолет.       Фигура медленно, очень медленно повернулась.       Свет фонаря упал на лицо.              Джисон услышал, как из его собственной груди вырвался нечеловеческий, хриплый звук. Не крик. Скорее стон, полный такого потрясения и непонимания, что мир вокруг перекосился.       Перед ними, с печальной, почти что извиняющейся улыбкой на лице, с живым подсолнухом в руке, стоял Ким Сынмин.       Время замерло, сжалось в ледяной, болезненный комок в груди Джисона. Звуки — далёкий гул из клуба, скрип шин где-то на улице, собственное свистящее дыхание — превратились в белый шум. Единственное, что существовало, было это лицо. Лицо человека, который шесть лет терпел выходки его лучшего друга. Который плакал у него на плече после похорон. Который готовил чай на его кухне и уговаривал рассказать всё детективу.       — Сын… Сынмин?! — имя сорвалось с губ Джисона хриплым шёпотом. Он сделал шаг вперёд, но сильная рука Минхо схватила его за предплечье, резко оттянув назад.       — Не двигайся, — сквозь зубы прошипел Минхо. Его взгляд не отрывался от Сынмина, пистолет был направлен прямо в центр его груди. Но в глазах детектива читалось не триумф, а острая, холодная настороженность. Что-то было не так.       Сынмин стоял неподвижно. Его улыбка была странной — не торжествующей, не безумной. Она была… усталой. Бесконечно усталой.       — Привет, Джисон, — сказал он тихо. Его голос был ровным, спокойным, как будто они встретились в кафе. — Хорошо спел. Очень… эмоционально.       — Ты… это ты? — Джисон не мог собрать мысли в кучу. Его мозг отказывался соединять точки. Сынмин в Тэгу. Сынмин, убитый горем. Сынмин… с подсолнухом в руке на пустынной парковке.       — Я проверял, — резко произнёс Минхо, не опуская оружия. — Его алиби было железным. Билеты, камеры, свидетели.       — Алиби может быть куплено, детектив, — мягко заметил Сынмин, как будто делал замечание по незначительному поводу. — Особенно в маленьком городке, где все друг друга знают. Особенно если у тебя есть деньги, которые ты переводил с счёта своего мёртвого парня.       Он посмотрел на подсолнух в своей руке, нежно провёл пальцем по лепесткам.       — Он так их любил. Говорил, они как ты, Джисон. Яркие, наглые, всегда тянутся к солнцу, даже если его нет.       — Зачем? — вырвалось у Джисона. Это был единственный вопрос, который имел значение. — Он же… он же любил тебя! Вы собирались… Зачем ты это сделал?       Улыбка на лице Сынмина дрогнула. В его глазах на мгновение мелькнула настоящая, невыносимая боль. Но почти сразу её сменила пустота.       — Любил? — он тихо рассмеялся, и в этом смехе не было ничего живого. — Он любил свои картины. Свой успех. Свою свободу. А меня… я был удобным. Менеджером. Парнем, который всегда рядом, чтобы выслушать, убрать, решить проблемы. Как домработница с бонусом в виде секса.       — Это неправда! — крикнул Джисон, пытаясь вырваться из хватки Минхо. — Он говорил о тебе! Он строил планы!       — Планы! — Сынмин резко бросил подсолнух на землю. Жёлтый цветок грустно ударился об асфальт. — Планы откладывались. Снова и снова. «Не сейчас, Сынмин, у меня выставка». «Не сейчас, у меня вдохновение». «Не сейчас, у меня встреча с важным коллекционером». А знаешь, с кем была эта встреча в день, когда он мне в очередной раз сказал «не сейчас»? С тобой, Джисон. Вы пошли пить пиво и обсуждать твой новый клип. Мой парень. И мой… его лучший друг.       Он посмотрел прямо на Джисона, и теперь в его глазах горел холодный, методичный огонь обиды, которая копилась годами.       — Я столько лет был тенью. Его тенью. И твоей тоже. Всегда на вторых ролях. Всегда тот, кто ждёт. А вы… вы были солнцами. Яркими, ослепительными. И вы сжигали всё вокруг, даже не замечая. В том числе и меня.       — Так ты убил его из-за ревности? Из-за меня? — голос Джисона дрожал от непонимания.       — Нет, — Сынмин покачал головой, и снова стал выглядеть усталым. — Я не хотел его убивать. Это была… Случайность.       Слово повисло в холодном воздухе парковки. Случайность. Оно прозвучало так чудовищно, так нелепо на фоне продуманных угроз, кровавых надписей и финансовых интриг, что Джисон просто онемел.       — Что? — выдохнул он.       Сынмин закрыл глаза на мгновение, как бы заново переживая тот момент. Когда он снова открыл их, в них не было ни злобы, ни безумия. Только пугающая, ледяная ясность.       — Я пришёл к нему в студию. Хотел поговорить. Наконец-то поговорить по-честному. Сказать, что я больше не могу. Что я ухожу. Но он… — губы Сынмина искривились в гримасе, похожей на улыбку. — Он был в ударе. Только что закончил эти проклятые подсолнухи. Был полон планов. И снова не до меня. «О, Сынмин, дорогой, как вовремя! Помоги отнести эту картину в угол, она ещё не просохла. И закажи нам еды, я голоден как волк. А, и позвони Джисону, скажи, чтобы вечером заходил, обсудим его последние демки». — Голос Сынмина стал тонким, передразнивающим. — Как будто я его секретарша. Как будто мои чувства, моя боль — это просто фон для его великих дел.       Он помолчал, его взгляд стал отстранённым, будто он видел не парковку, а ту самую студию.       — Я сказал, что мы должны поговорить. Серьёзно. Он отмахнулся. «Поговорим за ужином, милый». И потянулся к тюбику с краской. А я… я увидел на столе мастихин. Тот, который он только что использовал. Он лежал, весь в жёлтой и красной краске. И что-то во мне… щёлкнуло. Не ярость. Не ненависть. Просто… тихий, холодный щелчок. Как будто все эти годы ожидания, все эти «не сейчас» сконцентрировались в одной точке. В этом тупом куске металла.       Джисон слушал, застыв. Рядом Минхо не шевелился, его пистолет всё ещё был наведён, но в его позе читалось напряжение человека, который понимает, что слушает не оправдания, а исповедь.       — Я взял его в руки, — продолжил Сынмин, его голос стал монотонным, бесцветным. — Просто взял. Он обернулся, увидел. Сначала не понял. Потом его лицо исказилось… не страхом. Нет. Раздражением. «Сынмин, не дури, положи на место». Он шагнул ко мне, хотел забрать эту дурацкую вещь. И… я не помню точного движения. Это было быстро. Он поскользнулся на краске, которую сам же пролил. Или я… не важно. Мастихин вошёл… туда. В горло.       Он показал рукой на собственную шею, легонько ткнув пальцем. Жест был ужасающе будничным.       — Он не закричал. Только что-то хлюпнуло. И он посмотрел на меня. Не с ненавистью. С удивлением. Полным, абсолютным недоумением. Потом он упал. А я стоял и смотрел, как ярко-жёлтые подсолнухи на его картине постепенно покрываются… другим оттенком красного.       Тишина, наступившая после его слов, была громче любого взрыва. Джисон чувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он представил это. Каждую деталь. И это было в тысячу раз хуже, чем любая жестокая, спланированная расправа. Это была… глупая, нелепая, чудовищная случайность, выросшая из годами копившейся горечи.       — А потом… — Сынмин вздохнул, и в его голосе впервые появились нотки чего-то похожего на сожаление. — Потом пришла ясность. Я убил его. Случайно. Но факт оставался фактом. И я подумал… почему я всегда должен быть тем, кого топчут? Тем, кого не замечают? Даже в этом. Даже в его смерти. Она станет сенсацией на день-два, а потом все забудут. Забудут и его, и меня. А ты, Джисон… ты будешь страдать, да. Но потом ты напишешь про это хит, сорвёшь овации, и снова будешь сиять. Как ни в чём не бывало.       Он посмотрел на Джисона, и в его взгляде теперь была странная, извращённая логика.       — И тогда я решил… нет. Так не пойдёт. Если уж всё пошло прахом, то я хотя бы стану режиссёром этого цирка. Хотя бы наконец-то привлеку к себе внимание. Твоё. Полиции. Всех. Я создам историю. Историю мести, одержимости, страха. Я сделаю из тебя главного героя кошмара. А из себя… невидимого кукловода. Чтобы ты почувствовал, каково это — жить в тени страха. Чтобы ты наконец увидел меня.       Всё стало на свои места. Угрозы, кровь, деньги — не план с самого начала. Это был импровизированный, чудовищный спектакль, который Сынмин начал ставить после того, как совершил непоправимое. Спектакль, чтобы оправдать бессмысленную смерть, чтобы придать ей вес, смысл, чтобы самому не сойти с ума от осознания того, что он натворил в одну секунду глупой, истеричной ярости.       — Ты сумасшедший, — хрипло сказал Джисон. В его голосе не было ненависти. Было отвращение. И бесконечная жалость.       — Возможно, — согласился Сынмин. Он посмотрел на оперативников, которые снова сходились в кольцо. — Но игра закончена. И проиграл, кажется, я. У меня не было плана на такой финал.       Он медленно поднял руки, демонстрируя, что не сопротивляется. Но его взгляд был устремлён куда-то поверх голов, в ночное небо.       — Надеюсь, его подсолнухи там, где он сейчас, всё-таки цветут, — прошептал он почти неслышно.       Минхо резким движением головы дал знак оперативникам. Те быстро сомкнулись, надевая на Сынмина наручники. Тот не сопротивлялся. Он позволил себя вести, его плечи были ссутулены, голова опущена. Он выглядел не как грозный мститель, а как сломленный, усталый человек, который наконец-то сложил с себя непосильную ношу своей чудовищной лжи.       Джисон смотрел, как его уводят. В груди была пустота. Огромная, чёрная дыра, где раньше была боль, страх, ярость и даже какая-то странная тоска. Теперь там не было ничего.       Только когда машина с Сынмином скрылась в ночи, Минхо наконец опустил пистолет. Он обернулся к Джисону, его лицо в свете уличного фонаря было жёстким и нечитаемым.       — Всё кончено, — повторил он, но теперь это звучало не как обещание, а как констатация факта.       Джисон кивнул. Он хотел что-то сказать. Поблагодарить. Выругаться. Заплакать. Но ничего не вышло. Он просто стоял, чувствуя, как холод ночного воздуха проникает под кожу, до самых костей.       Правда оказалась банальной и уродливой. Не было гениального злодея. Не было изощрённого плана. Была обычная человеческая горечь, глупая случайность и чудовищная попытка прикрыть эту случайность грандиозным, кровавым спектаклем.       И он, Джисон, был и жертвой, и причиной, и публикой в этом спектакле. А теперь занавес упал. Осталась только пустая, тёмная сцена и страшная, безвкусная правда, от которой хотелось сойти с ума.

***

      Следующие несколько дней прошли в туманной нереальности. Формальности. Бесконечные допросы, где Джисон снова и снова пересказывал всё, что произошло на парковке. Где он видел, как Сынмин, уже в наручниках, с тем же отстранённым видом раскладывал свою уродливую историю перед следователями. Финансовые махинации, подкуп свидетелей в Тэгу — всё было продумано им уже после, чтобы создать образ хладнокровного маньяка, а не случайного убийцы, запаниковавшего и решившего спрятать свою ошибку за грандиозной ложью.       Минхо был рядом, но теперь между ними стояла стена. Не та, что была раньше — из флирта, напряжения и невысказанного влечения. Новая стена, возведённая из усталости, профессионального долга и той ледяной пустоты, что поселилась внутри Джисона. Они говорили только о деле. О деталях. О том, что будет дальше с Джисоном как свидетелем. Ни одного слова о том, что было между ними в пустой квартире. Ни одного намёка на обещания, данные в минуты страха.       Казалось, со смертью Хёнджина и разоблачением Сынмина умерла и та странная, электрическая связь, что тянула их друг к другу сквозь кошмар.       Квартиру для свидетелей Джисон покинул на пятый день. Его собственная студия была ещё местом преступления, опечатанным полицией. Он вернулся в свою старую, пыльную однушку на окраине, в которой жил до того, как музыка начала приносить какие-то деньги. Здесь пахло старыми книгами, пылью и одиночеством. Он не включал свет, просто сидел на полу у окна, смотрел на дождь и пытался заставить себя чувствовать что-нибудь. Печаль. Гнев. Облегчение. Но внутри была только вата. Глухая, звукопоглощающая вата.       На седьмой день раздался звонок в дверь. Джисон не шевельнулся. Звонок повторился, настойчивее. Потом в щели под дверью просунулся листок бумаги. Он подошёл, поднял. На нём было написано всего два слова: «Открывай. Минхо».       Почерк был знакомый, мягкий, но требовательный.       Джисон всё же открыл. На пороге стоял Минхо. В своей обычной, немаркой одежде, но без пиджака. В руках он держал два бумажных пакета, от которых пахло едой. Он выглядел так же устало, как и сам Джисон.       — Можно войти? — спросил он без предисловий.       Джисон молча отступил, пропуская его. Минхо прошёл в крошечную кухню, разложил на столе контейнеры с чем-то домашним, кимчи и пончиками. Он действовал с деловитой сосредоточенностью, будто выполнял протокол.       — Ешь, — сказал он, поставив перед Джисоном палочки. — Ты не ел нормально с того вечера, я знаю.       — Ты следишь за мной, детектив? — голос Джисона прозвучал хрипло от неиспользования.       — Нет. Я позвонил твоему соседу снизу. Он пожаловался, что не слышит твоего топота и музыки. Для него это тревожный знак.       Джисон слабо усмехнулся. Это было похоже на правду. Он взял палочки, поковырялся в еде, но есть не стал.       Минхо сел напротив, тоже не притрагиваясь к еде. Он смотрел на Джисона, и его взгляд был тяжёлым, оценивающим.       — Дело закрыто. Формально. Сынмин даёт полные показания. Его адвокат будет пытаться давить на непреднамеренное убийство, аффект… но с учётом всего, что он сделал после, ему светит долгий срок.       Джисон кивнул. Ему было всё равно.       — Что теперь? — спросил он, глядя в стол.       — Теперь ты живёшь, — просто сказал Минхо. — Ты возвращаешься к своей жизни. К музыке.       — К какой музыке? — Джисон фыркнул. — Все песни теперь о нём. О ненависти к невидимому врагу. А враг оказался… вот этим. Случайностью в лице друга. Как это петь? Как выходить на сцену и орать о боли, когда причина этой боли — просто жалкая, бытовая трагедия?       — Ты найдёшь способ. Или не найдёшь. Это твой выбор.       Наступило молчание. Дождь стучал по стеклу. Минхо отодвинул контейнер с едой и сложил руки на столе.       — Я пришёл не только поэтому, — сказал он наконец. Его голос потерял профессиональную ровность, в нём появилась какая-то неуверенность, несвойственная ему. — Я пришёл, потому что у нас остался нерешённый вопрос.       Джисон поднял на него глаза. Впервые за неделю в его взгляде промелькнуло что-то живое. Настороженность.       — Какой вопрос?       — Тот, что ты задал перед концертом. Про мою… задницу.       Слова прозвучали так же нелепо, как и тогда. Но сейчас за ними не было ни бравады, ни истерического юмора. Была только голая, неловкая прямота.       Джисон уставился на него.       — Ты серьёзно? Сейчас? После всего этого?       — Особенно после всего этого, — тихо, но твёрдо сказал Минхо. — Потому что всё «это» показало, что завтра может не быть. Что планы рушатся. Что правда может быть уродливой и бессмысленной. И что единственное, что было реальным в этой всей… херне из крови и лжи… есть вот это. — Он махнул рукой между ними, не уточняя, что именно «это». — Это напряжение. Это безумие. Это обещание, которое ты дал, когда мы оба думали, что можем не дожить до утра.       Джисон почувствовал, как в груди, сквозь вату, пробивается что-то тёплое и колючее одновременно. Надежда? Страх? Желание?       — Я думал, ты… передумал. Испугался. Решил, что это была ошибка.       — Это и есть ошибка, — без обиняков согласился Минхо. — Профессиональная, карьерная, человеческая ошибка колоссального масштаба. — Он сделал паузу. — Но я, кажется, устал всегда поступать правильно. Особенно когда «правильно» чувствуется как… вот это. — Он кивнул на Джисона, на его опустошённое лицо, на тёмные круги под глазами.       Джисон медленно встал из-за стола. Он подошёл к окну, спиной к Минхо, и снова уставился на дождь.       — Я ничего не чувствую, Минхо. Всё внутри выгорело. Я боюсь, что если мы что-то начнём… там просто нечего будет дать. Ты получишь пустую оболочку.       Он услышал, как позади него встал со стула и Минхо. Шаги приблизились. И вот он уже стоит сзади, не касаясь, но его тепло, его запах — кожи, мыла, чего-то неуловимо миновского — окутывает Джисона.       — Я не жду от тебя спектакля, Джисон. Не жду твоей наглой улыбки или игривого тона. Я видел тебя настоящего. Испуганного. Сломленного. Злого. Пустого. И именно с этим человеком я хочу разобраться. Потому что я, кажется, тоже весь выгорел. И, возможно, две пустые оболочки — это как раз то, что нужно, чтобы начать заполнять их чем-то новым. Чем-то настоящим. Без масок.       Джисон закрыл глаза. Его рука непроизвольно потянулась назад, ища опору. И нашла руку Минхо. Тот не отнял её. Наоборот, его пальцы сцепились с его пальцами, крепко, почти до боли.       — Это ужасная идея, — прошептал Джисон, повторяя свои же слова из той ночи в безопасной квартире.       — Знаю, — так же тихо ответил Минхо, и в его голосе прозвучал отголосок той же усталой усмешки. — У меня, кажется, с тобой только такие и бывают.       Джисон повернулся. Они стояли лицом к лицу в полумраке кухни, под стук дождя. Никто из них не улыбался. Не было страсти, нетерпения, флирта. Была только усталость. И решимость. И какое-то странное, хрупкое доверие, выкованное в аду общих потерь и страхов.       — Я всё ещё хочу твою задницу, — сказал Джисон, и это прозвучало уже не как похабная шутка, а как обет. Как самое простое и понятное желание в мире, пережившем крушение.       Уголки губ Минхо дрогнули.       — Я знаю. И, кажется, я готов её отдать. Но не сегодня.       — Почему?       — Потому что сегодня ты поешь. Ты просто ешь этот холодный рис. А потом спишь. А завтра… завтра мы посмотрим. Медленно. С самого начала. Без туалетов, допросов и угроз убийством.       Он отпустил его руку, сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию. Но это уже была не стена. Это была граница новой, неизведанной территории, на которую они только что ступили.       — Договорились, — хрипло согласился Джисон. Он почувствовал, как впервые за неделю в его животе сквозь вату пробивается слабый, но настоящий голод. Не к еде. К жизни.       Минхо кивнул, повернулся, чтобы уйти. На пороге он обернулся.       — И, Джисон?       — Да?       — Приберись тут. Воняет похлеще, чем в том туалете после твоего концерта.       И он вышел, оставив дверь приоткрытой. Джисон стоял посреди своей грязной, тёмной квартиры, и впервые за долгое время ему захотелось включить свет. Захотелось убраться. Захотелось съесть этот чёртов рис, даже если он уже остыл.       Он подошёл к столу, взял контейнер. И, стоя у окна, глядя на уезжающую в дождь машину Минхо, сделал первый, неуверенный глоток.       На вкус было просто еда. Ничего особенного. Но это было начало. Начало чего-то после. После смерти, после лжи, после страха. А что будет дальше — он не знал. И, возможно, в этом теперь и была самая большая свобода.

***

      Зал суда пах старым деревом, пылью и формальностью. Воздух был тяжёлым, безжизненным, будто опустошённым от всех эмоций, которые бушевали здесь на протяжении всех слушаний. Джисон сидел в первом ряду на стороне публики, прямо за столиком прокурора. Он был в простом чёрном костюме, который сидел на нём чуть мешковато — похудел за эти месяцы. Волосы, снова выкрашенные в его фирменный синий, были аккуратно убраны. Никакого макияжа. Никаких вызывающих деталей. Он был просто свидетель. Потерпевший. Выживший.       Напротив, за стеклянной перегородкой, сидел Ким Сынмин. Он был в простом костюме, лицо его было бледным и опустошённым, но спокойным. Он смотрел в пространство перед собой, почти не реагируя на происходящее. Иногда его взгляд скользил по залу, находил Джисона, задерживался на секунду — без ненависти, без мольбы, без чего-либо узнаваемого — и отводился.       Судья монотонно зачитывал приговор. «Непредумышленное убийство… отягчающие обстоятельства… сокрытие преступления… создание атмосферы террора…» Слова сливались в одно гудящее пятно. Джисон уже слышал всё это. Знакомился с материалами. Знакомился с психологической экспертизой, которая описывала Сынмина как человека с накопившимся расстройством личности, чья спонтанная агрессия переросла в продуманную, но всё равно болезненную игру в месть. Цифры лет звучали как что-то абстрактное. Пятнадцать. Двадцать. Что это меняло? Хёнджин не вернётся.       Джисон почувствовал чей-то взгляд на себе сбоку. Не со стороны скамьи подсудимых. Он медленно повернул голову.       У самого выхода из зала, в тени у колонны, стоял Минхо. Он был в своём рабочем костюме, но без галстука, руки засунуты в карманы брюк. Он не смотрел на судью. Он смотрел на Джисона. Его лицо было непроницаемым, профессиональным, но в глазах, прищуренных от плохого света, Джисон уловил едва заметный вопрос. «Держишься?»       Джисон едва заметно кивнул. Да. Держится. Каким-то чудом.       Приговор был оглашён. Двадцать два года с возможностью условно-досрочного через пятнадцать. Шёпот пробежал по залу. Сынмина увели. Он шёл, не оглядываясь. Его адвокат что-то суетливо собирал в портфель.       Всё было кончено. По-настоящему кончено.       Джисон встал, его ноги немного дрожали. Он вышел в коридор, заполненный людьми — журналистами, зеваками, другими участниками процесса. Кто-то попытался сунуть ему под нос микрофон, задать идиотский вопрос о «чувствах». Он прошёл мимо, не останавливаясь, отмахиваясь, как от назойливых мух.       Он хотел воздуха. Хотел тишины. Вышел через боковой выход на пустую лестничную площадку. Здесь пахло сыростью и чистящим средством. Он прислонился к холодной стене, закрыл глаза и сделал глубокий, дрожащий вдох.       Шаги. Неторопливые, твёрдые. Он узнал, даже не открывая глаз.       — Всё. Теперь точно конец, — сказал голос Минхо. Он стоял рядом, не касаясь его.       — Да, — выдохнул Джисон. — Конец. Осталась только… пустота.       — Она заполнится. Чем-то другим. Возможно, чем-то лучшим.       Джисон открыл глаза, посмотрел на него. Минхо выглядел уставшим, но не сломленным. В его взгляде была та же решимость, что и в ту ночь на кухне.       — Ты же помнишь наш разговор? — спросил Джисон, и его голос прозвучал тише, чем он хотел.       — Про твои неприличные планы на мою анатомию? — уточнил Минхо, и в уголке его глаза дрогнула та самая, редкая, почти невидимая искорка. — С трудом забывается.       — Я… я всё ещё не в порядке, Минхо. Я не тот наглый ублюдок, который к тебе приставал на допросе.       — Слава богу, — сухо парировал Минхо. — Тот был невыносим.       — Я серьёзно. Я могу быть… тяжёлым. Грустным. Пустым.       — Я знаком с твоим пустым вариантом. Он мне тоже нравится. В нём есть потенциал.       Джисон невольно усмехнулся. Это было слабое подобие улыбки, но первое за много дней.       — Ты странный, детектив.       — Это взаимно, музыкант.       Они помолчали, слушая, как эхо шагов стихает в коридоре.       — Так что? — спросил Джисон, глядя прямо на него. — Мы начинаем? С самого начала? Без… всего этого? — Он кивнул в сторону зала суда.       Минхо задумался. Потом медленно, будто взвешивая каждое движение, протянул руку. Не для объятия. Не для поцелуя. Простодушно, почти по-дружески, похлопал Джисона по плечу. Но задержал ладонь там на секунду дольше, чем нужно. И в этом прикосновении было всё: и понимание, и обещание, и вызов.       — Мы уже начали, Джисон. Там, в туалете «Гаража». И в безопасной квартире. И на той кухне. Мы начали в самом пекле. Так что «с самого начала» — это уже пройденный этап. Теперь… теперь мы просто продолжаем. В нормальном мире. Со всеми его скучными, прекрасными, обыденными сложностями.       Он убрал руку.       — У меня сегодня ещё отчёты. А у тебя, насколько я знаю, первая за полгода студийная сессия. Не опаздывай.       Джисон уставился на него.       — Ты следишь за моим расписанием?       — Я эффективный детектив. Я всё помню, — с лёгкой усмешкой ответил Минхо. Он сделал шаг назад, к выходу. — Удачи на сессии. И… Джисон?       — Да?       — На этот раз попробуй написать что-нибудь не про смерть и разрушение. Миру, кажется, этого уже хватит.       И он развернулся и ушёл, его шаги уверенно отстукивали ритм по каменным ступеням.       Джисон остался один на лестничной площадке. Он снова прислонился к стене, но теперь не от слабости. От странного, нового чувства. Оно не было радостью. Не было облегчением. Это было… направление. Точка на карте, к которой можно двигаться. Не убегая от прошлого, а просто оставляя его там, где оно и было — в пыльном зале суда, в запечатанной студии, в воспоминаниях, которые со временем, возможно, перестанут жечь так сильно.       Он выпрямился, поправил пиджак. До студии было полчаса езды. Он достал телефон, чтобы вызвать такси, и на экране увидел новое сообщение от неизвестного номера. Сердце на мгновение ёкнуло старым, привычным страхом. Он открыл.       «Не забудь про задницу. Это не угроза. Это напоминание о будущем. М.»       Джисон рассмеялся. Тихим, хриплым, но настоящим смехом, который отозвался эхом в пустом бетонном пространстве.       «Чёртов детектив», — подумал он, набирая номер такси. Но на лице его, впервые за долгое-долгое время, играла улыбка. Не наглая. Не защитная. Просто… улыбка.       Он вышел на улицу, где светило солнце, непривычно яркое после тусклого света зала суда. Впереди была студия. Пустая, чистая, новая. Потом — неизвестность. Но в этой неизвестности теперь был якорь. Странный, суровый, совершенно невозможный якорь в лице детектива Ли Минхо.       И это было, пожалуй, лучшим приговором из всех возможных. Приговором к жизни. К сложной, запутанной, неидеальной, но жизни. И, возможно, к чему-то ещё. К чему-то, что только предстояло написать. Уже новой песней.