Часть 29

Хорошо, сказал он себе, ненадолго остановившись и отложив в сторону верхний халат. Хорошо: то, что происходило в его жизни, и то, что происходило в его гареме, явно следовало пересмотреть. Или, точнее, пересмотреть предположения Хонджуна по поводу того, что там происходило; впрочем, поведение Юнхо хорошо вписывалось в невидимый ряд событий, ложилось в их череду так хорошо, словно никак иначе случиться попросту не могло. Пока Хонджун отсутствовал, произошло нечто, заставившее Юнхо изменить свою точку зрения на случившееся с ним. На некоторую часть, пожалуй, можно было предположить причину: точно так же, как испугался снова остаться в одиночестве Минги, чего-то похожего мог испугаться и Юнхо. Хонджун его совсем не знал, однако почему-то ему казалось, что это ещё не всё, что случилось нечто ещё. Нечто, заставившее Юнхо не только бояться, но и начать активно действовать, отвоёвывая своё место среди других. Хонджун изумлённо моргнул, осознавая заново то, о чём только что он сам подумал. В его гареме начинались внутренние войны?.. Шикса, следовало обязательно поинтересоваться у Хёнджина, как он справлялся с подобным у себя… а пока, пользуясь подаренными Великим Ваном днями отдыха, уделить внимание всем из омег равноценно, чтобы не провоцировать их ещё сильнее. К сожалению, в списке планируемых дел и без гарема уже находилось слишком много пунктов. Следовало поговорить с теми, кто занимался смертью Сынри, его умершего в тюрьме слуги, и узнать, что те выяснили. С утра Хонджуна ждала встреча с таном Чхве Сокмином, и по результатам её — ещё работа. Ждал и ответ Сынгёлю, над которым Хонджун пока ещё размышлял; пропажа Сынгвана, его помощника, всё ещё то и дело напоминала о себе, но хотя бы здесь можно было не держать всё под контролем: в случае появления каких-либо новостей ему бы доложили сразу. Кроме того, всегда оставались собственные дела: хотя Хонджун и доверял своему управляющему, он не должен был делать это слепо, тем самым образом провоцируя того на ещё большие преступления. Помимо этих достаточно сиюминутных дел и забот, всегда оставались куда более общие. Хонджуна по-прежнему волновало происходящее в стране, в столице и во дворце — и равно же его волновало происходящее в том же Ильсоне. В Мирохе; в конце концов, в Карате. В морях, где вновь принялись бесчинствовать одни пираты, а другие уходили в каперы и сражались против своих. Слишком много забот, решил он, глядя на мягкие линии молочно-белого тела Юнхо. Одной из этих забот, впрочем, сам Юнхо и являлся, и стоило ли искать иного шанса, чтобы разобраться с причинами его… уже повторного появления за короткий срок в этой постели? В прошлый раз Юнхо перенёс сюда негодник Минги, напомнил себе Хонджун; что, если сейчас произошло то же самое? С причинами, сподвигшими самого Минги на подобные шутки, он мог разобраться и позже, однако Юнхо… В покоях пахло морем. Неспокойным, мятущимся, почти охваченным бурей: несмотря на то, что Юнхо спал, видимо, и там его преследовали не самые приятные сны. Почти жалея его, Хонджун шагнул ближе к кровати — и остановился, только сейчас с запозданием придя к пониманию, что вновь способен ощущать запахи вокруг. Разумеется, острота его нюха разительно отличалась от прежней, но даже так он уже мог чувствовать себя цельным. Исправленным, словно сложная машина, которой добавили недостающую ранее деталь. К плечу Юнхо он прикоснулся уже куда более расслабленно и спокойно. Теперь стало проще разглядеть в нём всё того же омегу, что прижимался к нему в присутствии принца всё утро, и их первый разговор наедине уже казался привидевшимся в страшном сне. Словно никогда Юнхо не смотрел на него как на своего личного врага; никогда не предлагал взять себя насильно и не раздевался перед ним с откровенно мёртвым взглядом, веря, что и Минги уже успел пострадать раньше от рук Хонджуна, и теперь пострадает он сам. — Юнхо-я?.. Лениво шевельнувшись, тот медленно поднял веки и почти сразу же опустил их обратно. Хонджун был готов к новому испугу, к попытке отстраниться, откатиться прочь, сбежать… Однако оказался не готов к мягкому, еле заметному румянцу смущения, тронувшему его щёки. Не шевельнув ни пальцем, Юнхо тем не менее разом начал пахнуть куда слаще, будто ему совершенно конкретным образом нравилось положение, в котором он оказался. Или, может быть, понравилось увиденное: под верхним халатом Хонджун прятал сейчас совсем тонкую, длинную камису, сквозь которую, вероятно, можно было разглядеть очертания его тела, тёмные соски, и… Шикса, он сам тоже пах. Теперь Хонджун мог чувствовать древесную ноту, разбавившую острый запах моря и разом напомнившую ему о тех временах, когда он, будучи ещё ребёнком, вцепившись в какие-то снасти, зачарованно глядел на вздымающиеся и рушащиеся о палубу тёмно-сизые волны и чувствовал, как пахнут и само злящееся море, и разбухшие доски юта под ногами. Юнхо, конечно, на ту бурю, чуть было не сломавшую им одну из мачт, не тянул совершенно. Наоборот, он казался её полной противоположностью, с его гладкими, ровными изгибами тела, с неожиданно белой кожей — будто Хонджун себе северянина взял, а не такого же халазийца, как и он сам. — Юнхо-я? Юнхо открыл глаза и взглянул на него снизу вверх, — открыто, доверчиво, как мог бы, наверное, посмотреть Минги и как смотрел даже, пожалуй, в разгаре течки, там и тогда, когда забывал о своих страхах. Казалось, что у Юнхо никаких страхов не было вовсе — однако проглядывала, явно проглядывала на дне его глаз тщательно скрываемая тревога, которую в этот раз Хонджун решил проигнорировать, наверняка подозревая её природу. — Зачем ты здесь? Губы Юнхо дрогнули в слабой усмешке. Выглядел он так, будто собирался сказать или сделать что-то, что не нравилось ему самому, но всё отчего-то не решался. — Юнхо-я? — Хозяин-ним, — остро хмыкнул тот. И без лишних разговоров потянулся навстречу, вверх — решительный, быстрый. Прежде чем Хонджун осознал, что происходит, Юнхо уже стоял на краю кровати перед ним на коленях, тем не менее даже так оказавшись с ним почти одного роста — не ниже, как если бы на его месте находился, к примеру, Сан. Хотя Сан перед ним стоял в похожей позе лишь тогда, в борделе, когда они так и не смогли закончить начатое… Возбуждение пронзило его изнутри, будто вдруг расплескали огромный, уже почти переполненный сосуд. Уже потянувшиеся к нему, к его шее, руки Хонджун аккуратно перехватил за тонкие запястья и сжал, отводя в стороны. — Зачем ты здесь? — повторил он свой вопрос, проверяя, понимает ли этот глупый, слишком смелый омега, что делает и чем рискует. Если это была какая-то игра в расчёте на то, что Хонджун опять откажется, уйдёт к кому-то ещё, — то Юнхо мог очень, очень сильно сейчас просчитаться. Попросту выбрать неудачный день: только-только придя в себя после неудачной вылазки, так и не закончившейся хоть каким-либо облегчением, Хонджун ощущал себя так, словно просто отложил ту нужду в ком-то, отодвинул её ненадолго, на пару дней, чтобы сейчас столкнуться с ней вновь, ставшей гораздо сильнее, лицом к лицу. Ну и попросту тянуло полные яйца чуть ли не до боли, настолько хотелось уже хоть каким-то способом сбросить напряжение. В течение нескольких мгновений Юнхо сохранял почти невозмутимое выражение, и в этот раз Хонджун опять убедился, что не только не знает его совсем, но и имеет о нём совершенно неверное представление. Казалось, будто омега, воспитанный при дворе — в конце концов, впервые Хонджун увидел его в кружевных, всех шиксовых тварей так и растак, перчатках! — должен был иметь очень специфический склад характера, и Юнхо на первый взгляд именно таким и обладал: знал своё место, но имел склонность к интригам, управлял своим запахом даже здесь и сейчас, явно пытаясь сделать себя привлекательнее… Однако на второй или даже на третий взгляд, словно бы где-то под красочной маскарадной маской, тот прятал совершенно иного себя: собаки, на которых Хонджун пока так и не добрался посмотреть, дружба с Минги уровня «я подставлюсь сам, чтобы не тронули его» и им самим организованная возможность передать тому какие-то мелочи, да куда — в подземелья Арены! В конце концов, неожиданное его расположение к Хонджуну, впервые продемонстрированное… да, пожалуй, именно после его возвращения из борделя, и отсутствие какой-либо ревности к Сану. Ко всем остальным омегам, в принципе. Окончательно поражая Хонджуна, Юнхо вдруг смущённо рассмеялся, демонстрируя ему непривычные ямочки на щеках, и вопросительно наклонил голову набок: — А ты не догадываешься? Хозяин-ним? — У меня есть несколько вариантов, — проворчал Хонджун себе под нос и разжал пальцы, по-прежнему всё это время стискивавшие его запястья. — Глупый хозяин, — попенял ему Юнхо. Вновь улыбнулся, на этот раз — одними глазами, вновь разительным контрастом с обращением игнорируя вежливый стиль речи. — Опять работал весь вечер? Оставил нас на нового омегу? — Ты против? — почти не удивился Хонджун. Вряд ли что Юнхо, что Минги, уже наверняка привыкшие к мысли, что они оба — первые, а оттого главнее, оказались рады уступить ведущую роль кому-то чужому, кем бы этот чужой ни оказался. — Что, если да? — Когда Юнхо злился, то смотрел исподлобья и чуть кривил губы. Хонджун старательно запоминал, впитывая и изменившийся, ставший разом куда горше запах, и выражение его потемневшего лица, и в результате чуть было не прослушал вопрос. — Что?.. — ненадолго растерялся он, но почти мгновенно сообразил: — Да твоё дело, как ты к нему относишься, я не собираюсь заставлять вас друг друга любить! Но разве он не предлагает… какие-то необходимые вам, омегам, вещи? Гнездо? Комнату для течек? — Неважно, — тряхнул головой Юнхо. На этот раз его напоказ натянутая улыбка не достигла глаз и почти совсем исчезла, стоило ему продолжить: — Ты знаешь, зачем я пришёл. Чтобы сюда не пришёл он. — Он — кто? Сонхва? — Да! — И почему ты думаешь, что он придёт? — с любопытством уточнил Хонджун, с неожиданной для себя сложностью игнорируя становящийся всё слаще запах. — Вот посмотришь, — фыркнул Юнхо, вновь изобразил на щеках ямочки и за камису потянул его ближе: — Ты так и будешь там стоять? Чуть было не потеряв равновесие, Хонджун против воли качнулся навстречу, но Юнхо выдержал — и удержал за пояс, и выдержал на своей груди его вес. Пожалуй, Хонджун бы куда меньше удивился, будь на его месте хотя бы Минги или Сан, но тонкий, казавшийся слабым Юнхо чуть ли не волшебством явно умудрялся где-то прятать собственную силу. — Ты уверен? — всё-таки ещё раз, уже из последних сил сопротивляясь ему — его шиксовым ямочкам, его горящим тревогой и волнением глазам, его манящему запаху — уточнил Хонджун. Но его руки уже зудели от желания прикоснуться, ощутить прохладу и нежность его гладкого, непривычно-белокожего здесь, на юге, тела, и, ещё не получив ответа, он уже сдался внутри и сам придвинулся навстречу. — Если бы не был уверен, меня бы здесь не было, — возразил тот. Хонджун не стал ему указывать на очевидную ошибку в рассуждениях: с утра Юнхо оказался в этой же кровати совершенно не по своему собственному желанию. Или?.. В любом случае, очевидно отличаясь от Минги, да и от Сана, вероятно, тоже, — а Хонджуну в последнее время было больше не с кем сравнивать, — Юнхо совершенно точно испытывал куда более заметный энтузиазм по поводу происходящего, как, впрочем, и куда более заметную тревогу. Однако ему это было простительно: пожалуй, когда Хонджун вспоминал, что для того это было впервые, то нервничал и сам. Он вязал многих омег, но никогда не брал девственников. Не специально, так выходило само собой: в гаремах девственники появлялись нечасто, и ещё реже они доставались кому-то, помимо самого хозяина гарема. Пожалуй, стоило бы спросить у Хёнджина, ждать ли чего-то особенного от омеги в такой ситуации, — но эта мысль пришла в голову Хонджуна с большим запозданием и почти сразу исчезла, проигнорированная им, стоило Юнхо лишь смущённо прикрыть глаза. Может быть, мгновение или два Хонджун ещё ловил отзвук его дыхания, в глубине души ожидая, что вот-вот тот опомнится и сбежит, но хватило его ненадолго. До первой дрожи, до вновь стиснувшихся пальцев Юнхо на ткани камисы и потянувших его на себя. Да, тот явно боялся — и одновременно был ужасно смел так, как не снилось Минги; пожалуй, так, как не снилось и Сану. Страх, осмотрительность и доверие — вот чем были эти трое, и Юнхо целиком заключал в себе последнее. В прикосновении губ и мгновенной реакции облегчения, в инстинктивном движении тела навстречу, в жадном вдохе и ощущаемой Хонджуном улыбке — всё это Юнхо доверял ему одному; ему первому. По сравнению с тем, что происходило с Саном, сложно было назвать хотя бы подобием поцелуя то, произошло здесь и сейчас. Сан был демонстративно страстен — и, может быть, заинтересован, но лишь на какую-то часть, — Юнхо же… Одно касание — и, смущённо рассмеявшись, он отпрянул прочь и уставился на Хонджуна так, будто ничего этого не случилось вовсе. Он думал, что это всё? Что на этом всё закончится и Хонджун перейдёт к делу? Как же глубоко он ошибался и сам ещё этого не знал — не знал, как много упускает. Впрочем, недостаток знаний Юнхо вполне компенсировал энтузиазмом. Стоило Хонджуну надавить ему на плечо в молчаливом намёке, Юнхо извернулся и опустился на постель в самой предсказуемой и очевидной позе подставляющегося альфе омеги. Возможно, его вели инстинкты, возможно — чьи-то советы, хотя вряд ли Минги. Сана? Хотя тот пытался повернуться задом лишь поначалу, но потом быстро осознал, что это не самая любимая поза Хонджуна — и вряд ли бы, наверное, посоветовал тогда подобное Юнхо. Какая, к шиксе, разница, почему он вообще думал в такой момент о других омегах, почему опять пытался анализировать причины его поступков вместо того, чтобы взять его — зовущего своим запахом? Вероятнее всего, потому, что запаха Хонджуну было недостаточно. Или, может быть, не хватало чего-то в запахе; опустив взгляд, он убедился в своих подозрениях. Как бы Юнхо не умел управлять собой, демонстрируя внешнюю иллюзию чувств, он никак не мог изобразить того, чего ещё не испытывал, чего ещё не понимал и не представлял себе во всех тонкостях. Он был сух. Буквально: если в случае с Минги Хонджуна удивило количество смазки, у подготовленного же Сана валялись неподалёку склянки с маслом на случай необходимости, то Юнхо… Юнхо требовалось готовить самому. Благо масло было в запасе и у Хонджуна, не в последнюю очередь — для собственного гона. Айщ, следовало ещё посмотреть на свои заметки и на календарь, сколько ещё оставалось до следующего — месяц? Меньше? Больше? Требовалось ещё подстроить долговременные планы под неминуемую неработоспособность — при наличии омег он не строил лишних иллюзий, что сможет, как и в прошлые разы, перемежать дрочку и очередные расчёты. Стоило ему отстраниться, Юнхо вздрогнул и обернулся. Между тревогой и смущённым ожиданием его сознание заметно выбирало тревогу, и стоило ли его винить в такой ситуации? — Подожди минуту, — бросил ему Хонджун, буквально на ходу стаскивая с себя камису. Полка у умывальни казалась слишком забитой всем и вся, и попадавшийся в обычное время слишком часто и неуместно под руку стеклянный пузырёк он в этот раз нашёл совсем не сразу. Стекло холодило кожу, словно пытаясь остудить слишком разгорячённый разум, заставить не торопиться так — но Хонджуна ждал омега, как он мог не торопиться?.. Бросив куда-то рядом с Юнхо пузырёк, под его пристальным, взволнованным взглядом он решительно принялся раздеваться, рассудив, что и без того осталось нечего скрывать. Ткань в районе гульфика провокационно топорщилась, темнела мокрым пятном на ярко-синем фоне; конечно, Юнхо во все глаза смотрел именно туда — и тут же отвернулся, стоило Хонджуну потянуть завязки пояса. Минги пытался помочь ему; Юнхо же молча ждал, и со своего места Хонджун отлично видел дёрнувшийся кадык и подрагивавшие уже руки. Конечно, неопытность сказывалась и здесь: вместо того, чтобы улечься как можно удобнее, Юнхо опёрся на локти так, словно тренировал выносливость примерно как требовали в своё время и от самого Хонджуна: держал руки абсолютно правильно, подобрав их к телу. Разве что задранная задница не входила в подобные упражнения, — так что с таким дополнением быстро бы выдохся и Хонджун. Пинком отбросив прочь штаны, он наконец вернулся к кровати и, подобравшись вплотную, для начала позволил себе погладить узкую выгнутую спину, напряжённые, задрожавшие под его прикосновением бёдра — и на этом счёл издевательства законченными. — Ложись нормально, — хлопнул он Юнхо по призывно белеющей ягодице и то ли переборщил, то ли это оказалось последней каплей: со стоном облегчения Юнхо распластался на кровати и лишь секундой спустя повернул в его сторону голову: — А как тогда… — Да прямо так, — пояснил ему Хонджун, нашаривая масло. — Лежи, получай удовольствие… М-м-м… Или говори, если вдруг больно будет. — Больно?.. — Юнхо заметно насторожился, и в воздухе плеснуло горьким страхом. Выходило, что сам же Хонджун его и напугал, а чем сильнее омега напрягался, тем хуже потом выходила сцепка; болезненнее точно. Мысленно сам себя кляня, Хонджун покачал головой: — Не должно. Расслабься. — Айщ. — Юнхо отвернулся и почти сразу, стоило вновь коснуться его бедра, фыркнул: — Это смущает. Хонджуна, честно говоря, опять смущало его неожиданное доверие: не дай Боги, присутствуй здесь родители Юнхо, того бы уже наказали за завуалированную, но всё же ругань. Однако и вчера, обзывая Минги «засранцем», и сейчас тоже Юнхо не слишком следил за языком. Значило ли это, что за время отсутствия Хонджуна произошло нечто, заставившее Юнхо сознательно выбрать доверие ему? Его сторону?.. …его сторону между Хонджуном — и кем? Не имело смысла вновь задавать вопросы; Хонджун уверен был, что не получит значимого ответа — по крайней мере, до тех пор, пока сам Юнхо не решит их дать. И, вероятно, требовалось этот остаток доверия заработать, дав понять, что ему можно доверить всё, включая самого себя? — Не смотри, — хмыкнул Хонджун, предлагая тот единственный вариант, что пришёл ему в голову: — Просто чувствуй. Стекло флакона по-прежнему холодило руки. Выдрав пробку, он вылил на руку небольшое количество масла и растёр его между пальцами. Подумал — и налил ещё. Пусть будет больше, чем вдруг не хватит. Отставив открытый флакон вниз, на пол, он выпрямился обратно и наконец придвинулся ближе. Прижался губами к спине, в первую очередь отвлекая от главного прикосновения, собирая мурашки; на вкус Юнхо тоже был словно море. Остро-сладкий, и пах… Пожалуй, он пах удивлением, но голоса не подавал. Легко обводя кончиками пальцев напряжённые мышцы, размазывая масло, Хонджун заставлял себя не торопиться. В конце концов, под ним был не Минги… Шикса. Предыдущие его мысли о девственниках можно было выбросить в костёр: технически один у Хонджуна уже был. Минги. Конечно, там всё прошло совершенно иначе в первую очередь благодаря течке, но — технически Минги боялся тоже. Боялся подставлять шею, поворачиваться спиной, поначалу боялся и самого Хонджуна… В любом случае опираться на тот опыт было сейчас совершенно бессмысленно и даже более того: казалось, что стоило в этот раз сделать всё наоборот. Не торопиться, не выдаивать оргазмы до сцепки, не следить за каждым своим движением, словно перед лицом зверя; в глазах Юнхо, вероятно, зверем был сам Хонджун — и именно это впечатление он стремился переломить, оставляя мелкие, осторожные поцелуи на кажущемся хрупким позвоночнике. Под его прикосновениями Юнхо медленно, еле заметно, но всё же расслаблялся и не сразу среагировал на проникновение внутрь первой фаланги. Вздрогнув, он попытался отстраниться, отползти, но Хонджун удержал его за бедро и надавил ещё. — Больно? — на всякий случай уточнил он. — Нет, — буркнул Юнхо, но ёрзать не перестал. — Долго ещё? — Как пойдёт, — неожиданно для себя развеселился Хонджун. Терпение у него тоже было не бесконечным, и он уже явственно ощущал, что закруглить всё ещё раз и обойтись без вязки у него не получится. Или получится, конечно, но последствия ему не понравятся. — А что, надоело? — Скучно, — явно пытаясь его поддеть, протянул Юнхо. То ли всё-таки не врал, то ли до сих пор боялся и пытался заставить его ускориться, руководствуясь идеей «раньше начнёшь — раньше закончишь». — Ах, «скучно»… — передразнил его Хонджун и, оценивающе глянув на его позу — неудобная, — убрал руку и приказал: — Перевернись на спину. Раздвинь ноги. Пока казалось, будто верным был в самом деле первый вариант: Юнхо перевернулся с демонстративной готовностью и напоказ развёл колени. Однако смущённая ухмылка и отведённый взгляд по-прежнему выдавали его. — Положи руку на член, — потребовал Хонджун. — Подрочи себе. — При тебе?.. — заметно удивился Юнхо. Поначалу Хонджун решил, что тот застеснялся, но потом встретил его прямой, чистый взгляд и мысленно оценил его ответ с другой точки зрения. Действительно, с чего бы это наложнику вдруг было позволено делать самому то, что мог ему подарить хозяин лишь в качестве великой милости? В обычном гареме, разумеется. По крайней мере, считалось, что удовольствие омег принадлежит их альфе — оттого в Халазии, в отличие от их юго-западных соседей, по умолчанию не имелось отдельной должности смотрителя или охранника гарема, пусть даже заранее оскоплённого. Одно дело, когда возбуждённые омеги играли друг с другом, но приставлять к ним постороннего человека не рискнул бы даже Хонджун. — И в самом деле, — хмыкнул он в ответ Юнхо. — Что это я? Колени согни. Так — с согнутыми коленями — угол был чуть лучше, хотя Хонджун быстро осознал, что всё же первое положение Юнхо оказалось куда более подходящим и инстинкты не врали: здесь же требовалась повышенная аккуратность, чтобы банально не поцарапать его ногтями изнутри. Не давая ему вновь испуганно сжаться, Хонджун обхватил его пока ещё вялый член. Под его пальцами тот затвердел почти мгновенно, куда быстрее, чем Хонджун рассчитывал — и это успокаивало, равно как успокоило его и взволнованное выражение лица Юнхо со сжатыми губами, точно тот старательно пытался скрыть собственную реакцию. На пробу Хонджун повёл рукой, сначала медленно, затем ускорил темп — и Юнхо, зажмурившись, откинул голову на подушку. Повторное проникновение он, казалось, не заметил вовсе: ни первую фалангу, ни вторую — ни даже, когда Хонджун, вытащив пальцы, надавил вновь двумя, Юнхо не отреагировал вовсе, явно подавленный и отвлечённый тем, что происходило с его членом. Хонджун играл с ним с любопытством: мало когда ему удавалось рассмотреть омежий член вот так близко, оценить всё его отличия от члена альфы и буквально ощупать со всех сторон. В принципе, ничем, кроме отсутствующего утолщения в основании, член Юнхо и не отличался. Ни какой-то особенной формой, ни длиной — у Хонджуна, пожалуй, был даже короче, — ни цветом или ещё чем-либо. Однако реагировал Юнхо на прикосновения к нему так сильно, как будто являлся не омегой, а альфой в самом разгаре гона. Интересно, везде ли он был настолько чувствительным?.. Немедленно проверяя эту теорию, Хонджун вдавил пальцы глубже, по самые костяшки, и согнул их в поиске нужной точки. Мгновенно выгнувшись навстречу, Юнхо непроизвольно попытался насадиться на его руку глубже и открыто, совершенно несдержанно, в голос простонал. Вероятно, ещё немного — и его услышало бы всё крыло. Ухмыляясь, Хонджун немедленно повторил последнее движение — и ещё раз, и снова. Вот теперь наконец его запах сменился, и призрачная поначалу сладость наконец подавила острую соль: пахло не столько Юнхо, сколько его смазкой. С интересом вытянув пальцы, Хонджун лизнул их, проверяя на вкус. К его огромному удивлению, если исключить масло, то в остальном результат напомнил ему соевый соус, — нечто такое же терпко-кислое, но имеющее сладкое послевкусие. — Вот так, молодец, — похвалил он и вернул уже три пальца сразу на их место. Спрашивать, не больно ли Юнхо, явно не имело смысла: под первым же его прикосновением тот буквально выгнулся в дугу вновь. Минги — и Сану — трёх пальцев, пожалуй, хватало. С учётом того, что эта поза не подразумевала особенно глубокого проникновения и не подходила для вязки, Хонджун всё равно решил начать именно с неё: убрав руки, он растёр смазку с пальцев по собственному члену, стараясь касаться его как можно меньше, и аккуратно свёл ноги Юнхо вместе. Не обращая внимания на недовольный стон, он потянул лодыжки наверх — очень красивые, ровные лодыжки, увидев подобные ещё пару месяцев назад, Хонджун бы только благодаря им одним заработал стояк, — заставляя Юнхо приподнять задницу выше. Блестящее от масла и смазки отверстие он нашёл головкой практически на ощупь. Стояло у Хонджуна так, что ему даже не требовалось помогать себе рукой. Несмотря на лёгкое сопротивление мышц, головка надавила и почти сразу с тихим хлюпающим звуком проскользнула внутрь — разом до половины, и уткнулась как раз туда, куда только что Хонджун только что примерял свои пальцы. Юнхо вскрикнул. Он действительно оказался чувствительнее многих, если не всех омег, что были вообще у Хонджуна: его искажённое в гримасе удовольствия лицо с открытым ртом с тяжёлым, рваным дыханием Хонджун бы мог принять за актёрскую игру или спутать с болезненным, если бы не запах. Только совсем безносый не понял бы, что происходит: стенки Юнхо изнутри обхватили Хонджуна, содрогнулись и собственным напряжением вобрали глубже. Не выдержав, он толкнулся до конца, вжался в него на всю длину, вновь заставляя кричать, и зажмурился сам. Может, вне течки девственники были теснее, возможно — тонкий Юнхо и внутри оказался узок по сравнению всё с теми же Саном и Минги, но Хонджуну вдруг показалось, что настолько тяжело держать себя в руках ему не приходилось никогда. Его почти трясло от накатившего возбуждения, и уже первая попытка отодвинуться, вынуть хотя бы на пару сантиметров, показала, насколько далеко всё зашло: начавший увеличиваться в основании узел уже сейчас зацепился за край его дырки, но всё же мокро выскользнул наружу. Уже понимая, что не выдержит долго, из последних внутренних сил Хонджун вышел совсем и бесцеремонно перекатил его обратно на живот. Вошёл обратно разом, почти силой раздвигая вновь сжавшиеся стенки, опять до конца, навалившись всем весом, всем телом распластав его под собой и с трудом удерживаясь, чтобы не вцепиться зубами в очень удобно находящееся чётко перед ним плечо, переходящее в шею. Не сдержись он — и кое-какого омегу пришлось бы оставить своим навсегда. Или, может быть, навсегда только для самого омеги: отказ от феромонов партнёров в течку обходился для тех слишком тяжело. Приходилось терпеть; сжав зубы, он выдвинулся, словно из ножен и, игнорируя вскрик, ворвался внутрь, втолкнул узел и выдернул его снова, несмотря на уже заметное сопротивление. Его положения хватало только на короткие, сильные толчки, но Юнхо явно было за глаза и этого: уткнувшись в подушку, он издавал сдавленные, но вполне различимые звуки болезненного удовольствия и лишь принимал его, как и до́лжно было правильному омеге, крепко сжимал ноги и с каждым разом сжимался всё сильнее изнутри. По ощущениям, Хонджун заходил не так глубоко, как мог — но и сменить позу он уже не сумел бы тоже, буквально проходя на грани. Не помогало думать ни о стране, ни о бунтах, и окончательно он сорвал себя в пропасть, пройдя ассоциацией от бунтов к борделю и там к сладкому персику Сана-Даниэля. И все же Юнхо не выдержал за мгновение до. Именно его стиснувшиеся внутренние стенки, сомкнувшиеся и не выпустившие больше узел мышцы заставили Хонджуна ускориться, в мыслях находящегося сразу и здесь — и там, в борделе; приподнявшись на коленях, он толкнул себя внутрь до конца, до шлёпнувшихся о зад яиц и сорвался в голос, в громкий стон от удовольствия, смешавшегося с мгновенным облегчением. Юнхо под ним трясло; сам не понимая, что делает, ощущая всё сквозь туманную дымку пульсирующего извержения, Хонджун из последних сил навалился на него обратно всем весом и перетащил их обоих набок. Резкое движение заставило Юнхо сжаться на нём вновь, и новая волна экстатического наслаждения поглотила разум Хонджуна на неопределённый срок. Всё, что он мог — лишь продолжать крепко обнимать Юнхо и прижимать со всей силы к себе, даже сейчас продолжая бессознательно защищать своего омегу и охранять его от чужих. Только в какой-то момент он всё же инстинктивно же плеснул защитной злостью, почувствовав рядом чужого, и кое-как оглянулся на дверь: испуганно вцепившись в не до конца отдёрнутую занавеску, там стоял омега, от которого так и несло подслащённой шоколадом обидой и раздражением. Стоило рыкнуть, тот сразу исчез; но почти сразу жалобно заскулил Юнхо, и пришлось вернуть всё своё внимание ему. Всего парой движений руки вдоль члена Хонджун заставил его кончить вновь, и повторное сжатие мышц вокруг узла немедленно отправило его самого обратно в слепое, безграничное наслаждение, время от времени подпитывавшееся новыми выплесками семени в жаркое, тесное и очень, очень мокрое от его собственной спермы омежье нутро.