Часть 40

Мгновенная вспышка страха пронзила всё его тело с головы до ног, молнией осветила разум и сделала предыдущую ночь куда более явной, весомой даже более, чем делали её мягкие прикосновения Чонхо. Самыми кончиками пальцев тот провёл по животу Хонджуна, погладил ведущую вниз дорожку волос и вопросительно задержал руку над членом. — Хён-а? — выдохнул он над ухом. С абсолютно пустым разумом, не находя в нём ни единой связной мысли, Хонджун рванулся прочь. На собственном опыте ощутив, чем отличаются омеги от альф и — ещё раз — почему не стоило этого делать, тем самым он причинил себе сильную боль. Но даже она не заставила Хонджуна остановиться, как не заставили остановиться и прикосновения Чонхо: почти скатившись с кровати и кое-как поднявшись на ноги, он сдёрнул свисавший с края стола свой халат. Набросив его на голое тело, не трудясь завязывать пояс, босиком, растерянный, напуганный, пахнущий омегой так, будто сам им и был, Хонджун вылетел в коридор. Ничего не разбирая перед собой, не соображая, он двигался туда, куда вёл его инстинкт — в безопасное место. По пути врезавшись в кого-то и чуть не сбив этого кого-то с ног, он успел ещё услышать вслед изумлённый возглас, но не замедлился ни на мгновение. Камень лестницы ожёг холодом голые пятки, остудил огнём горевшие ноги, ударил волной боли в забытое было колено. Оставшийся путь до кабинета Хонджун уже не бежал — постыдно хромал, на ходу ощущая, как к нему медленно начинает возвращаться способность чувствовать все последствия ночного бездумного решения. Игнорируя явственно заметное удивление стражи, он почти гордо прошествовал мимо, все силы прикладывая к тому, чтобы двигаться ровно и прямо, и с грохотом захлопнул за собой дверь прямо перед их ошеломлёнными лицами. Только оказавшись под защитой знакомых стен, он позволил себе хотя бы немного расслабиться и уже не пытался сдержать срывающееся с губ при каждом шаге болезненное шипение. Зад… горел. Жёг огнём так, будто вместо члена туда вставляли перец или корень имбиря, и садиться Хонджун откровенно боялся. Упав в кресло посетителя, он растянулся полулёжа поперёк подлокотников, свесил наружу ноги и растерянно поболтал в пустоте ступнёй. До сих пор от ужаса осознания почти трясло. Он, Ким Хонджун, второй казначей Халазии, Небо престола, в конце концов, альфа, хозяин гарема, спьяну подставился какому-то омеге с такой лёгкостью, словно втайне желал этого всегда! Словно бы Хонджун никогда не был готов принять свою роль до конца, быть тем, кем он был, брать на себя ответственность, признать слабость и доказать тем самым, что дед был прав!.. Инстинктивно сжавшись изнутри, он вновь не сумел и не стал сдерживать сорвавшийся с губ возглас, и недовольно поёрзал, пытаясь устроиться поудобнее. Было душно, страшно и немного трясло: мысленно сравнив себя с придворным подростком-омегой, в первый раз увидевшим вблизи альфу, Хонджун раздражённо сморщился и сполз с кресла набок. Нашарив пальцами пол, он поднялся и, стараясь не сдвигать ноги, чтобы не щипало так сильно, в позе пустынного всадника кое-как добрался до окна. Распахнул створки. В лицо ему ударило утренним, только-только успокоившимся было морем. Где-то внизу, вдали, на побережье, за портом, вокруг выброшенных на берег рыбацких лодок суетились мелкие человеческие фигурки, деловито сновали туда-сюда, словно термиты в гнезде или матросы, которым дед пригрозил поркой. Дед говорил, что тот, кто слушает омегу, слаб духом и плотью. Сынгёль, морщась, называл тех, кто позволял себе выходить за природой и Богами дарованные роли, глупцами. Или, в минуты злости, как-то куда хуже и обиднее. Впрочем, сами по себе омеги, даже слишком смелые для собственных ролей, у Сынгёля возражений не вызывали ни разу — или, возможно, об этом попросту ни разу не слышал Хонджун. Сдаваясь омеге, Хонджун выставлял себя не просто слабым и не просто нарушал законы природы — тем самым он недвусмысленно демонстрировал, что не в состоянии больше удержать в руках власть. Что не обладает более никакой силой, не достоин ничьего уважения, что с омегами же только теперь и сравним. Это принц мог позволить себе развлекаться как угодно — у Великого Вана подрастало еще семеро детей, и что с того, если тех пришлось бы воспитывать дольше? Омег гарема, родивших этих детей, Сынгёль держал в кулаке, не давая зародиться даже призраку возможного соперничества за престол. Хёнджин был принцем, и оттого ему прощалось всё, кроме участия в возможном восстании. Хонджуну же бы подобного не простили. Он мог не заниматься делами, мог тратить всё своё время на омег, на бои, проигрывать деньги, пить невозбранно, но явственно омежий поступок, стань тот известным обществу, разом выбил его бы с пьедестала первых лиц Халазии и разбил бы репутацию на мельчайшие, невосстановимые крохи. Если бы это стало известным… Если бы Чонхо проболтался о случившемся хоть кому-то… Можно было не обращать внимания, что от Хонджуна несло довольным, явно не раз кончившим омегой: точно так же пахло бы и после обычного секса. Словам бы постороннего, первый день находящегося во дворце омеги бы всё равно никто не поверил — но в таком случае Чонхо без сомнений пришлось бы казнить за клевету. Да, за клевету, которой не было, но… Раздражённо вспыхнув запахом — снова слишком сладким, практически ненавистным ему в этот момент, Хонджун раздражённо отошёл к столу и потянулся к стопке пергаментов, надеясь хоть ненадолго отвлечь себя и перестать представлять наихудшие варианты развития событий. Три мирохских тонны дорогого вина в бочках, еще две — специй джонго, масло. Немного алхимических солей, немного притираний Храму… Три мирохских же тонны горючего мазута, две тонны пороха — вот что его встретило в списке отправленных товаров в Храм. Три тонны жидкостей в бочках. Две — сыпучих, сухих продуктов, хранить которые следовало исключительно не давая доступа влаге… Зло пробежав взглядом по обоим спискам, Хонджун не обнаружил более ничего нового и, недовольно скрипнул зубами, вновь вспыхнул от шедшей из самого его нутра искрившейся боли. Нет, не мог он думать, пока вокруг пахло так!.. Смяв пергаменты в кулаке, Хонджун подхватил с полки том Храмовых документов и второй — свои, корабельные, резким, хромым шагом вымелся за дверь. На по-прежнему принявшуюся глазеть стражу он рыкнул так, что те — омеги — испуганно замерли в основной стойке, схватившись за оружие и явственно распространяя в свою очередь вокруг чистый страх. Удовлетворённо ухмыльнувшись, Хонджун похромал мимо, к купальням. Там его ждал сюрприз: кто бы ни озаботился привести те в порядок и подготовить к посещению господина, тот с успехом предсказал охватившее Хонджуна желание смыть с себя все последствия новой ночи и сделать вид, что ничего даже отдалённо похожего не происходило вовсе; они оба просто спали. Бросив на край бассейна документы, Хонджун содрал с себя халат и с наслаждением нырнул в горячую, отчётливо пахнущую какими-то цветами воду. Погрузившись с головой, он вынырнул уже через пару мгновений и сразу же ощутил себя легче. Пусть сквозь толщу воды и легко различимы были следы рук на его бёдрах, кто бы вообще мог увидеть Хонджуна — здесь? Даже заглянувший слуга не осмелился подойти ближе и поклонился издали, ото входа. Без лишних объяснений тот внёс аккуратно сложенную стопку чистой одежды и оставил на низком столике; следом за одеждой последовал мгновенно распространивший свой аромат на все помещение кофейник, и наконец Хонджун, с изумлением узрев завершившую логический ряд прогулочную обувь, вдруг вспомнил данное вчера обещание Сонхве. Рынок. Ёсан. Минги? Фыркнув, он нырнул вновь, а потом, уже после ухода слуг, выбрался на бортик и навис над верхним пергаментом в стопке, стараясь наклоняться так, чтобы не слишком капала вода. Три тонны. И ещё две. Запах, идущий от воды в бассейне, чем-то напоминал ему о Ёсане, которого и просил сопровождать на рынке Сонхва. Если вчера Хонджун не желал соглашаться, пусть и никак не демонстрировал своё нежелание, то сегодня вдруг с удивлением ощутил собственное к нему равнодушие. Вся эта история с Богами напрочь меркла рядом с произошедшим этой ночью, и в этом же свете в один ряд ложилась уступчивость Хонджуна омегам, чрезмерная к ним доверчивость — сначала к объяснению, данному Ёсаном, затем к уговорам Чонхо… О том, как Хонджун верил остальным, не стоило и вспоминать. Мог ли Сонхва отравить Юнхо? Мог ли Чонхо сделать жизнь Хонджуна невыносимой и собственными руками уничтожить его статус? Чонхо, Чонхо, опять Чонхо… Ни минуты не проходило, чтобы мысли Хонджуна не возвращались вновь к нему. Пусть и то, что привело к их… близости, он помнил совсем смутно, зато до сих пор словно наяву ощущал на себе его нежные, заботливые руки, загривком чувствовал следы поцелуев — и не мог в глубине души не признаться себе, что хочет повторить всё это вновь. Что боится, что Чонхо захочет повторить это вновь. Ещё Хонджун боялся увидеть во взгляде Чонхо превосходство. Тогда бы остался чуть ли не единственный способ ощутить себя главным вновь — настоять на своём, взять Чонхо как омегу, насильно, разжечь в нём — и в своём гареме — ненависть, которой Хонджун пытался избежать с самого начала и успешно избегал до сих пор лишь чудом Бо… то есть просто чудом, поправил он себя мысленно. Противостоять Чонхо не хотелось; Хонджун знал, что одержит верх любой ценой, но отчаянно эту цену платить не желал. Соскользнув обратно в воду, он принялся омывать себя с ног до головы, уничтожая следы ночного безумия. Чонхо гладил его так, будто действительно наслаждался каждым прикосновением, словно удивлялся не его податливости и подчинению, но тому, какое удовольствие это приносило самому Хонджуну, и нежеланию это удовольствие скрывать. Действительно поменявшись с Чонхо ролями, Хонджун позволил себе ненадолго расслабиться, вверить бразды правления другому… Пугало ещё и то, что Чонхо ничего не испортил. Будто заглянув Хонджуну в душу, тот точно знал где надавить и потребовать больше («ты можешь двигаться быстрее, ты выдержишь»), а где — смягчиться («раздвинь ноги, хён, вот так, дай мне позаботиться о тебе») и действовал ровно так, как и требовалось Хонджуну, как хотелось ему где-то глубоко внутри. Вновь ненадолго нырнув, он проплыл пару метров и вынырнул у противоположной стены бассейна, рядом с пологими ступенями, на которых и растянулся полусидя, вспоминая, как сидел здесь же с Саном в его первый день во дворце. Смог бы Хонджун довериться так же, как доверился Чонхо, Сану? Сонхве? Юнхо? Не лежалось спокойно; на этот раз из-за полезших в голову слишком возбуждающих мыслей где-то на образе Юнхо, тянущегося к нему своими длинными, изящными руками в тех кружевных перчатках, Хонджун вновь ощутил всплеск возбуждения. Сразу заныл натёртый узел и попытался раздуться вновь так, будто Хонджуну и в самом деле вновь исполнилось пятнадцать. С возмущённым стоном вновь скатившись в воду, он схватился за член и раздражённо потёр головку, надеясь, что грубость и боль успокоят тягу хотя бы ненадолго, но ошибся. Вновь по воздуху разлилась сладость, смешанная с древесной злой нотой самообвинений и типично Хонджуновской ненавистью к себе. Хватило нескольких движений, чтобы слабо, испытывая лишь малую долю обычного удовольствия, кончить. Всё же сумев удержать себя в руках, Хонджун не завязал кулак и в наступившей ясности задумчиво побултыхал ладонью в воде, разгоняя мутные потёки спермы. Казалось, что документ из Храма попал к нему по ошибке, причём в любом из возможных смыслов. Во-первых, Храм не вооружался, потому что не вооружался никогда, и тайная закупка настоятелем оружия могла значить слишком многое, а могла — ничего: в свете бунтов последних дней разве не подстраховался бы заранее умный человек? Не позаботился бы о защите? Даже во дворце в последнее время стало больше стражи… Во-вторых, список поставок не походил по формату оформления ни на один из тех, что попадал ранее в руки Хонджуну. Ни номера свитка, ни раздела хранения, ни даже номера помещения — ни единой пометки он так и не нашёл, даже вернувшись и внимательно осмотрев тот со всех сторон. Более того, Хонджун пролистал и остальные храмовые документы и не обнаружил ничего подобного — вот почему у него не сходились в тот день основные цифры? Потому что он изначально вносил лишнее? Свистнув слугу, он велел передать Сонхве, что выход на рынок откладывается до вечера или даже до следующего утра, и вновь уставился в мелкие, местами наползавшие друг на друга строки. Эту руку он не знал: предыдущие отчёты составлял хороший писарь, не допускавший лишних помарок, однако как они противоречили грязному, неровному стилю того, что Хонджун держал в руках сейчас!.. Потом он полез сверять цифры — не воны, а вес и объём. Более чем вполовину груз, доставленный тартаной, уходил Храму и по изначальной задумке: масла для ритуалов, благовония для подавления запахов и окуривания помещений и так далее, и тому подобное — и с тем самым неизвестно откуда взявшимся отчётом из Храма цифры совпадали едва ли на четверть. Куда делась ещё половина и почему не фигурировала в списке, пусть даже и был этот список случайно попавшим к нему отчётом по приходу контрабанды — в чём Хонджун уже почти не сомневался, — ещё стоило уточнить. Пришлось возвращаться в кабинет, чувствуя, как натирают ноги уличные тяжёлые туфли, и сбрасывать их сразу за порогом. Выписав себе основное сочетание конкретных цифр, Хонджун задвинул подальше кипу, касавшуюся тартаны, и с трудом потянул из шкафа те, что содержали данные по остальным его кораблям. С одной стороны, не следовало даже начинать собирать гарем: первое сходство с парой пунктов Хонджун заметил в отчётах, поданных ещё за прошлый месяц, приблизительно в те дни, когда он сам ещё ходил кругами вокруг смертельно перепуганного Минги и думать ни о чём другом не мог, кроме его лимонно-травянистого запаха. Более того, стоило ему просмотреть предыдущие сводки, как оказалось, что все его корабли последние приблизительно полтора года возили одинаковый груз. Тот, что числился в бумагах, или иной — но одинаковый. С другой же стороны, секс — даже не вязка, а секс любого рода в его умеренном количестве, совмещённый с отдыхом, достаточно прочищал разум, чтобы получалось посмотреть на ситуацию свежим взглядом. Любопытства ради Хонджун глянул и отчёты рода Чон, обеспечивавшего едой дворец и Храм; около полутора лет назад и в их списках поставок прочно обосновались невинные на первый взгляд пункты. Род Ян: то же самое Хонджун нашёл уже в первые минуты. Род Ли. Род Чхве, род Ким, род Пак, род Хван… Семеро великих родов, основа и опора престола, те, кому Великий Ван верил как себе, последние полтора года возили в Храм… что-то. Если среди собственной документации Хонджун нашёл с тем списком всего три совпадающих пункта, то у рода Чон, например, у рода Юнхо, — целых семь. Вновь дохромав до двери и велев передать, что ждёт у себя Гу Гониля-ним сегодня или же завтра в любое время, Хонджун вернулся в кабинет и недолго, задумчиво постоял у входа. Что случилось полтора года назад? Спросить было не у кого; сам Хонджун не помнил совершенно ничего примечательного из произошедшего в те дни — впрочем, сам он, кажется, прятался тогда на побережье и мог пропустить нечто на первый взгляд незначительное. Пришлось лезть за старыми копиями и проверять… — Господин? Сонхва вошёл без стука. Едва слышно приоткрыв дверь, он вплыл в кабинет: высокий, в длинном ханбоке с явно не предусмотренными изначальной идеей глубокими разрезами по бокам, на спине и груди, впрочем, кое-как замаскированными полупрозрачной кисеей, с полным макияжем, делавшим его взгляд больше похожим на шиксов, чем на омежий. Заставляя себя вернуться обратно к бумагам, Хонджун окончательно утвердился в подозрении: гаремы, по-видимому, специально придумали, чтобы мешать альфам работать. — Да?.. — буркнул он, не поднимая головы. Не стоило смотреть: хватило и запаха, чтобы организм вновь оживился и намекнул, что пьяной ночи и одной последовавшей за ней короткой дрочки ему оказалось мало и что Хонджун мог бы организовать ещё вязку, а то и не одну. — Господин собирается посетить приём?.. — уточнил Сонхва. Пожалуй, голос его звучал достаточно мрачно, но о причинах Хонджун допытываться пока не имел ни малейшего желания. Вероятно, обиделся из-за отложенной прогулки по рынку или на проведённую не с ним ночь — или за не дождавшегося вчера Хонджуна Минги… — Всё готово? — напоследок пытаясь успеть заглянуть ещё в пару сводок, уточнил Хонджун. — Для предварительного заседания — да, — ровно согласился Сонхва. — Позволено ли будет этому несчастному наложнику сопроводить господина помочь собраться? К сожалению, вопрос был явно риторическим, и, учитывая, что Сонхва явственно пребывал не в духе, отказ мог Хонджуну обойтись слишком дорого. Если бы Сынгван просто ворчал и на этом — по крайней мере, на территории его собственного крыла — всё обошлось бы, с Сонхвой ворчание казалось только началом. Конец же Хонджун даже боялся себе представить: слишком жива в памяти была та ярость в его глазах, после которой ни Юнхо, ни сам Хонджун не осмелились отказаться от обеда. К слову об обеде… — Пусть принесут ещё кофе, — распорядился он, поскольку чуть ли не впервые за несколько лет забыл про принесённый слугами в купальню кофейник. — И поесть что-нибудь. — Как прикажет господин. Против ожидания, на лице Сонхвы, словно высеченном из мрамора — белом, равнодушном, — не мелькнуло ни единой эмоции, и отчего-то это пугало. Почему-то казалось, будто последние сутки Сонхва беспричинно ненавидел не только Чонхо, но и самого Хонджуна. По дороге Хонджун принюхался: от Сонхвы в этот раз пахло чем-то острым, ярким… Помучившись с минуту, он вспомнил наконец: так пах Ёсан. Вот с кем в моменты пренебрежения Сонхва взялся проводить время?.. Вновь вспомнились слова Минги о доверии омеге — и тут же, сразу уверенное стремление Юнхо быть ближе к Сонхве. Путаница раздражала; куда лучше Хонджун разбирался в цифрах, и на них и следовало обращать сейчас внимание. Не отвлекаться. Никаких больше новых омег, уверенно сказал себе Хонджун. И этих — поменьше. Особенно Чонхо. *** Оставив Сонхву в одной из омежьих комнат, сам Хонджун наконец вошёл в кабинет, как и в прошлый раз, использовавшийся для проведения малого Совета. Собравшиеся здесь и сейчас придворные числом малый Совет несколько превышали, но и причина в этот раз наличествовала особенная. Улыбаясь, Великий Ван жестом пригласил Хонджуна занять отведённое ему место и, не давая даже оглядеться, громко хлопнул в ладоши — точно одного Хонджуна только и ждал. — Настало время… — негромко начал он, и все голоса вокруг разом стихли. — Настало время почтить одного из премудрейших заслуженным. На покой мы провожаем одного из тех, кто был рядом долгие годы, стоял у опоры нашего престола, помогал справиться с первыми трудностями свежеобразованной Халазии и имел наидрагоценнейший ум… «То есть был редким пройдохой», — перевёл мысленно на человеческий Хонджун. В дальнейшую речь он не вслушивался, уже и так понимая, о ком идёт речь. Впрочем, по причине отсутствия виновника Великий Ван удовлетворился уже через пару минут и, договорив, выжидательно уставился на Хонджуна. Старательно пряча непроизвольную гримасу, Хонджун кое-как поклонился — как и должен был, согнувшись пополам и очень радуясь в душе болям лишь в ноге и заднице, но никак не в спине. — Клянусь, что не посрамлю доверия. Казна Халазии будет крепка, как сталь наших мечей, — пообещал он почти от всей души: в конце концов, состояние казны зависело далеко не от него одного. — Если же хоть одна монета пропадёт по моей вине, пусть небо лишит меня тени, а предки отвернутся от моего рода… — Да хватит, — лениво прервал его Хёнджин. Ропот окружающих он просто проигнорировал, будто его и не слышал, и помахал рукой: — Неужели каждый раз так будет на полчаса, а то и дольше?.. Явственно скрипнув зубами, Великий Ван заметно сдержался и не отвесил собственному сыну приводящую разум в порядок пощёчину. Тем не менее подобная сдержанность значила лишь, что после окончания приёма Хёнджину достанется вдвое — хотя расстроенным тот всё равно не выглядел. Лёгким движением поднявшись с сэйдза, тот подхватил со стола стопку дорогой розовой бумаги и с ухмылкой сунул Хонджуну. — Ну?.. — в нетерпении осведомился он. — Отец, я просто хочу видеть его лицо, когда он поймёт!.. Каждым словом Хёнджин загонял себя всё глубже в зыбучий песок наказания; в этом Хонджун убедился, мельком просмотрев документы и не увидев ничего нового и неожиданного: приказ о назначении себя первым казначеем, приказ об изменении суммы жалования, приказ о передаче под ведение Хонджуна имущества короны, выделенного Великим Ваном его предшественнику, в том числе и ещё одного особняка в глуши, дома в столице… Пожалуй, плантации винограда могли бы понравиться Сонхве, явному знатоку вина, но нагружать его ещё больше специально Хонджун не собирался. Более того, как минимум с особняком существовала явная проблема: во-первых, тот действительно находился в глуши, и, во-вторых, насколько Хонджун знал, на те земли уже не первый год точил зубы Храм. При попустительстве местных жителей дело могло закончиться и поджогом, и бунтом, и даже случайной смертью господ, то есть Хонджуна же, в случайном пожаре. Скорее всего, какие-то проблемы сопровождали и остальные ослиные дары, и тогда азарт Хёнджина мог объясняться нетерпением человека, сделавшего сюрприз лучшему другу и желавшего как можно быстрее увидеть его реакцию. Настоятель, на присутствие которого Хонджун обратил внимание далеко не сразу, довольным, к слову, не выглядел. И именно он и встрял с нижайшим поклоном, меняя тему на иную: Храм просил о выделении новых земель, в чем настоятелю несмотря на кажущуюся дружбу с Великим Ваном, немедленно было отказано. Мимоходом задумавшись, не решил ли тот стравить Храм с родом Кимов ради собственной безопасности, Хонджун вынужденно отвлёкся от размышлений почти сразу, поглощённый вопросом тана Чхве Сокмина по поводу текущего состояния бюджета войск, и в дальнейшем прослушал большую часть спора, реагируя только на прямые обращённые к себе вопросы по поводу тех или иных цифр. Если забыть про неожиданное повышение, в остальном Совет же оказался неимоверно скучным, так что в каком-то смысле Хонджун даже начал разделять чувства явственно тосковавшего Хёнджина. Разумеется, можно было попытаться всколыхнуть это болото и выложить на стол свои утренние находки, сопроводив их указаниями, куда нужно смотреть и что нужно увидеть — но такой степени импульсивностью Хонджун, к своему счастью, не страдал. К сожалению, приём оказался тоскливым тоже, не менее, а и более даже скучным. Поначалу, выводя вслед за собой Сонхву, Хонджун понадеялся развлечься хоть как-либо за его счёт, но, тряхнув головой и тоненько, нежно зазвенев хрустальными, блестящими словно звёзды, серьгами, Сонхва дождался, пока Хонджун займёт своё место у подножия трона, и опустился на колени на несколько ступеней ниже, оказавшись как раз на расстоянии вытянутой руки и ещё приблизительно ладони. Всё, что мог Хонджун разглядеть — его ровную линию спины, широкие плечи, атласную кожу, убранные в затейливую причёску волосы — притягивало взгляд с такой силой, что делегации в результате он уделил куда меньше внимания и слушал их тоже лишь краем уха. Лишь на мгновение его заинтересовал новичок — не предводитель или посол, но его первый спутник: невысокий, сильный альфа с приятной ухмылкой и вьющимися волосами. Казалось очевидным, что перед приёмом альфа много сил уделил внешнему виду, но волосы предали его и от жары сразу же завились вновь. Хонджуну казалось это смешным, и несколько минут он потратил на его разглядывание, однако, столкнувшись с прямым, открытым встречным взглядом и широкой, откровенно настораживающей улыбкой, сразу же отвернулся. Альфа смотрел так, будто что-то уже знал о нём, именно о Хонджуне, о человеке, а не о казначее, о Небе престола — но, впрочем, точно так же тот смотрел и на Хёнджина. Пожалуй, на Хёнджина — даже куда более заинтересованно; Хонджун удостоился лишь любопытства. В процессе представления делегации, разумеется, имя альфы назвали среди прочих, однако к тому моменту Хонджун уже вновь отвлёкся на прямую, строгую спину перед собой и попросту прослушал. Казалось важным понять, во-первых, смотрит ли альфа в сторону Сонхвы, и, во-вторых, а не смотрит ли случайно в ту сторону сам Сонхва? Омеги — наложники — в подобных местах не имели права даже поднимать голову без приказа, и в выучке Сонхвы Хонджун в целом не сомневался, но… В его сторону, в сторону своего господина, чей приказ тот обязан был ждать и ловить каждый вздох, за всё время Сонхва так и не повернулся ни разу. Уверенно сдерживая запах так, чтобы Хонджун не сумел ощутить ни ноты сквозь обычную здесь забивающую нюх до тошноты траву, Сонхва не показывал ни собственных чувств, ни предпочтений, ни… чего-либо ещё. Едва заметно смещаясь правее, чтобы увидеть выражение его лица, Хонджун мысленно пытался осмеять себя, но выходило с трудом. Разве не смешно ли было ловить знаки внимания от собственного омеги, имея в то же самое время право взять его на любой поверхности чуть ли не здесь и сейчас? Ходить вокруг него кругами, точно вокруг дикого зверя, и о — совершенно в ином смысле, чем происходило с Минги, боясь хотя бы попробовать задать тому вопрос? Смешно ему не было ни капли. Даже когда, после окончания приёма коротко поклонившись, Сонхва молча сопроводил его до кабинета Совета, а затем церемонно испросил разрешения удалиться к себе, было лишь откровенно неуютно. — Если я вернусь не позже, чем через час, проследи, чтобы всё было готово к выходу, — решившись, окликнул того в последний момент Хонджун, надеясь, что немедленное исполнение просьбы Сонхвы хотя бы немного исправит ситуацию. — Я, ты, Ёсан, охрана. — Как будет угодно господину, — прикусив губу, сдержанно отозвался Сонхва, но всё же Хонджуну показалось, что, даже несмотря на видимое безразличие, того полученный приказ обрадовал. — Иди, — уже куда более довольно махнул он и кивнул одному из своих омег, замерших у входа в кабинет, приказывая сопроводить Сонхву и проследить, чтобы ничего не случилось. Стоило ли удивляться, что первым, кого Хонджун увидел в кабинете, оказался тот альфа из делегации? Стоило ли удивляться, что Великий Ван решил продолжить Совет в усечённом и одновременно в расширенном составе, не включавшем в себя ни Хонджуна, ни настоятеля Храма, ни даже глубоко расстроенного этим фактом, откровенно надувшегося Хёнджина? — Вино будешь?..— парой секунд спустя, почти сразу прекратив обижаться, наклонился тот к уху Хонджуна. Не выдержав, Хонджун скривился. Вот только с принцем ему заняться сексом не хватало — для полного набора впечатлений. Кроме того, от воспоминаний о выпитом вчера всё ещё едва заметно подташнивало — но только если Хонджун об этом специально думал. — На рынок пойдёшь? — выдвинул встречное предложение он. — Пойду! — немедленно загорелся восторгом Хёнджин, показал через плечо Хонджуна кому-то язык и, подпрыгнув, умчался с воплем: — Сейчас, Чанбинни с охраной возьму только, я догоню, иди! …Обернувшись, абсолютно предсказуемо, но от этого всё равно не менее неприятно Хонджун увидел горевший неприкрытой ненавистью взгляд настоятеля Храма, направленный — вот тут, признаться, Хонджун действительно удивился, — исключительно вслед принцу и только ему одному. Присутствие же самого Хонджуна, казалось, настоятель попросту игнорировал, что, в общем, нервировало не меньше, поскольку объективных причин этому факту подозрительно не находилось. Решив не задумываться пока об этом слишком глубоко, Хонджун тряхнул головой, бессмысленно надеясь таким образом освободить её для чего-то куда более полезного, и отправился выполнять приказ Хёнджина — то есть похромал переодеваться на выход, то есть на куда более приятную, чем обычно в компании принца, прогулку. Единственное, на что Хонджун надеялся — что тот не потащит с собой полный двор. В конце концов, омег в гареме хватало уже за глаза. Ради собственного спокойствия он искренне собирался вцепиться с одной стороны в Сонхву, с другой — в Ёсана, точно прикрываясь ими, и не подпускать к себе больше никого иного. К шиксе. Никаких больше омег. Главное было — не вспоминать о Чонхо.