Часть 39

В его облике читалась непривычная Хонджуну по местным омегам невозмутимая уверенность. Все, кого бы он ни встречал ранее из халазийцев, так или иначе, но выдавали себя: Уджи и Сынгван стремились услужить, Сонхва и Минги не умели скрыть боязнь недовольства господина, Сан — страх вновь подчиниться в тех вещах, которые он не хотел бы делать вновь, Юнхо, вероятнее всего, как и многие другие при дворе, как и Ёсан, опасался быть зависимым и порабощённым. Разительно отличаясь от всех них, Чонхо единственный воспринимался Хонджуном как равный в первую очередь потому, что считал себя таковым сам. Услышав или, вернее, почувствовав приближение Хонджуна по запаху, Чонхо повернул голову и лишь бросил ему короткую, вежливую улыбку. Другой бы на его месте кинулся кланяться, но не он. — Тебе выделили покои? — опускаясь на соседний пёнсан, проверил Хонджун. Как бы ни хвалили Сонхву, неприязнь его к морякам настораживала, и не могла ли эта неприязнь вылиться в намеренное пренебрежение? В конце концов, Сонхва даже не смог соврать о своём отношении к новому омеге Юнхо, так стал ли бы он действительно прикладывать все усилия для его обустройства? Чонхо коротко кивнул. — Симпатичные, — признал он, явно ненамеренно на миг поджимая губы. Словно бы дома у себя вынужден был ютиться в собачьей конуре и пытался перебороть недовольство неожиданной щедростью кого-то для себя чужого. Впрочем, Хонджун опять додумывал за других. — Сонхва хорошо с тобой обращался? — Сонхва — это тот тощий с подведёнными глазами? — в голосе Чонхо явственно звучало презрение. — Минги лучше. Да и Санни забавный. У тебя здесь буквально гарем, хён? Сколько их? — Пятеро, — с улыбкой признал Хонджун. Пусть и про Сонхву слышать оказалось ожидаемо неприятно, но расположение Чонхо к другим его омегам не могло не радовать. Как и обращение: другие стеснялись называть его даже куда вежливее, однако Чонхо наверняка даже не понимал, что делает что-то не так.— С тобой — шестеро. — А, ну да, — хмыкнул тот и потянулся куда-то к большим, объёмным карманам на своих моряцких штанах. Почему его до сих пор не переодели?.. — На. — Что — «на»? — в первое мгновение то ли не понял, то ли не услышал Хонджун, но уже в следующее удивлённо приоткрыл рот: Чонхо бросил ему какую-то тёмную полоску, и рука сама собой дёрнулась поймать. Зачем-то рассматривая, словно видел в первый раз, знакомый кожаный ошейник с топазом, Хонджун кашлянул. — Ты обязан сам на меня его надеть, нет? — нахмурился Чонхо и принялся развязывать узел платка. — Или нет? Хонджун недоумевающе моргнул. Да, раньше существовал похожий обычай, однако касался тот исключительно заявления прав на омег, взятых в плен в бою. В мирное же время, конечно, бывали схожие случаи, но закон строго регламентировал, в каких случаях таковое могло бы быть возможным. Чаще всего казавшиеся свободными или ничьими омеги уже принадлежали кому-то, и за попыткой забрать себе чужое следовало наказание вплоть до повешения. Только Хонджуну раз за разом сходило подобное с рук, и раз за разом же он приводил кого-то нового домой. — Вообще-то нет, — пожал он плечами, но всё равно поднялся. — Но я могу. Что у вас ещё рассказывают о наших гаремах, кроме одежд и танцев? С сомнением щурясь, Чонхо отвернулся обратно в сторону моря и наклонил голову, подставляя шею. Платок он принялся наматывать на своё сильное, широкое запястье, точно браслет. — О праве первой ночи… — протянул он и тут же спохватился: — Нет, это не про гаремы. Что в гаремах хозяин выбирает себе наложника, вяжет, пока тот не ощенится, а потом переходит к следующему. Что всё, что умеют омеги в гареме — это травить друг друга, танцевать и ублажать альф. — Насчёт последнего — правда, — со смешком признал Хонджун, застёгивая на его шее оказавшийся неожиданно тугим ошейник. Впрочем, пара пальцев всё равно пролезала — получалось примерно как у Сана, — и оттого можно было обойтись и этим, но не заказывать новый. — По крайней мере, в других гаремах наверняка. У меня же… Минги тебе уже рассказал, наверное, что я забрал его с с Арены? — С этой бойни? — скривился Чонхо. Явно непроизвольно, не сознавая собственных действий, он вскинул руку к ошейнику и оценивающе потрогал, подёргал камень. — Он был одним из лучших, — хмыкнул Хонджун и всё-таки вернулся назад на своё место. Не услышав ответа, продолжил: — Юнхо и Сонхва уже были до меня при дворе, Ёсан — из Храма. — А… Сан? — Чонхо, похоже, старался казаться не слишком любопытным, однако здесь явно не выдержал: — Сан тоже где-то сражался? — Сана я забрал из борделя, — огорошил его Хонджун. — Чтобы подкладывать его под других? — Что?.. Это тоже у вас так говорят? — Это Сонхва… э-э-э… Сонхва-сси пообещал, что меня будут подкладывать под гостей, — равнодушно отозвался Чонхо, не выглядя ни на долю хоть как-то испуганным возможной перспективой. — Я тебе сразу говорю, что пообещал ему этим гостям оторвать что-нибудь, как только они ко мне приблизятся. Зачем бы ещё тебе забирать кого-то из борделей, как не за этим? И всё-таки Сонхва переборщил. Ощущая, как непроизвольно меняется его собственный запах, кислея и заметно отдаваясь даже для него самого какой-то странной горечью, Хонджун порадовался лишь, что большую часть того рассеивало ветром. — Не Сонхва принимает решения, — жёстко откликнулся он. — Сонхва лишь управляет домом… э-э-э… крылом, но если уж говорить о праве решать, то куда больше этого права у Минги. Чонхо поражённо хмыкнул: — Правда Минги? Почему он? — Потому что он был первым, — сформулировал для себя Хонджун. — Потому что я точно знаю, что он сто раз обдумает важные решения, перед тем, как их принять, и оценит риски. — Ты так ему доверяешь? Чонхо совсем не смущался обращаться к нему грубо и порой без уважительных постфиксов; почему-то Хонджуна это совсем не оскорбляло, но, пожалуй, даже приводило в некоторый, почти неожиданный для него самого восторг. Стоило бы ожидать, пожалуй, и раньше: в конце концов, его откровенно радовали смелость Минги, заигрывания Сана, невозмутимость Ёсана — или, в конце концов, слабые попытки противостоять Юнхо. Однако только сейчас, находясь рядом с омегой, которого, похоже, вовсе не волновали никакие условности, Хонджун почему-то ощущал себя так, будто сбросил с плеч невидимый, но очень тяжёлый груз. Странное было чувство. Странное, но очень приятное. Тем не менее отказавшись искать причины его возникновения сию секунду, Хонджун широко улыбнулся. В памяти само собой всплыло выражение лица Минги, довольно подставившего с утра шею для обнюхивания, шею, которую в первое время тот прятал и не давал коснуться совсем!.. — Да, — решительно кивнул он Чонхо. — Всем им, конечно, но Минги — да, больше всех. — Да если это Минги отравил того… который там отравлен? — затруднился вдруг с точной формулировкой тот. — Почему Минги, почему не Сан? Не Сонхва? — не выдержав, рассмеялся над его опасениями Хонджун. — Слушай, я тоже раньше подозревал кого-то из них, но сейчас уверен, что это кто-то со стороны. Может быть, за Сонхву он вступался авансом, но всё же вступался, потому что иначе не мог никак. — Но того омегу всё-таки отравили? — надавил Чонхо. — К сожалению, — вынужденно подтвердил Хонджун. В этом свете приглашение Чонхо в свой гарем, разумеется, выглядело куда менее безопасным, чем должно было бы являться на самом деле. — Я принял меры, отравителя ищут. Еду пробуют. Ничего больше не случится. — То есть пробуют слуги, которые и отравятся, если что, вместо тебя?.. Понятно, — бросил Чонхо и недовольно замолк. Если сладкий его запах до того почти совсем не ощущался на свежем воздухе, то теперь гнилью пахнуло очень и очень заметно. Морщась, Хонджун подышал в сторону и всё-таки не удержался, повернулся обратно и открыл рот, ввязываясь в бесполезный спор: — Что тебе не нравится? Я, второй казначей Халазии, должен пробовать всё сам? Или подавать сам еду своим омегам, чтобы не отравил кто-то из слуг по дороге? Да, я ставлю жизни своих омег выше жизней слуг, ты это хотел услышать? — Простая логика подразумевает… — начал Чонхо и на мгновение замолк, подбирая нужные слова, но закончить не успел: Хонджун не позволил. Вот и вновь: если утром его накрывало раздражённой ревностью, сейчас же — откровенной злобой хищника, защищающего себя. Своё. Своё право на защиту даже, пожалуй. Ему так понравился этот омега, и было жаль того разочаровывать, но в этой конкретной ситуации Хонджун это делал даже с некоторым, достаточно мстительным удовольствием. — Логика, — неприятно рассмеялся он, чувствуя, как сводит скулы, — это красивая обёртка для эмоций, которыми руководствуются люди. Я тоже им подвержен не меньше, а то и больше других, пожалуй, или больше других склонен к самообману. Люди непоследовательны, жестоки и глупы. Чего ещё от них можно ждать? Чего ещё ты ждёшь от меня? В первое мгновение Чонхо показался ему ошарашенным, однако, чем дольше Хонджун говорил, тем явственнее тот собирался и в конце концов даже подтверждающе кивнул, что лишь разозлило Хонджуна ещё больше. — Если подобная логика тебе недоступна, то я отправлю тебя обратно в Мирох на днях вместе с делегацией, — недовольно закончил он и уставился на Чонхо в ожидании реакции. — Ты прав, хён, — ошарашил его тот. Теперь уже Хонджун не успел ответить, как Чонхо, тряхнув головой, повысил голос, чтобы перекричать вновь поднявшийся ветер: — Ты имеешь право защищать своих омег, и не в моих интересах спорить с тобой, учитывая, что вместе с ними ты защищаешь и меня самого. Но ты не думал, что рабы, пробующие твои блюда, живут словно на пороховой бочке и почти наверняка не пылают верностью? Что в целом рабы наверняка и отравили твоего… как его зовут вообще? Это который? — Юнхо, — мотнул головой изумлённо смотревший на него Хонджун и тут же забыл про этот неожиданный вопрос. — Нет, Чонхо-я, у меня нет рабов не на кораблях. — Здесь? Во всём крыле — нет?! — Ни одного, — с удовольствием подтвердил он. — В том числе и потому, что сказанное тобой мне объяснили куда раньше, лет, может быть, в пятнадцать. — Похоже, умный человек тебя учил, — покивал Чонхо. Уголок губ его, правда, дёрнулся, но так и не перерос в ухмылку; тем не менее Хонджун даже не видел смысла обижаться, поскольку, если бы Чонхо сам познакомился с Сынгёлем, вероятно, тоже нашел бы того умным и предусмотрительным. — Хочешь услышать о нём поподробнее? — ради любопытства предложил Хонджун, но Чонхо ожидаемо отказался. — Куда больше меня интересует, как у тебя собрался такой странный гарем… И кто будет следующим. — Никто, — яростно возразил ему Хонджун. — Всё. Хватит с меня шестерых. И пятерых-то, но… — Но… — прикрыв рот ладонью, Чонхо тихо-тихо, смущённо рассмеялся, — хён не удержался, да? — Как и все предыдущие разы, — фыркнул Хонджун и, повинуясь внезапному желанию, поднялся на ноги. Махнул рукой, привлекая внимание тёмной фигуры охранника у дальней стены: — Эй! Пусть принесут вино! Два… ты будешь, Чонхо-я? Два кувшина. Такие истории нельзя рассказывать на трезвую голову. — Вино? — скривился тот. — Ладно уж, посмотрим, что здесь пьют сухопутные крысы. Только давай зайдём куда-нибудь, здесь скоро совсем польёт. Чинно сопроводив их обратно в покои Хонджуна, лишь после этого охранник растворился во тьме коридора, наконец оставив их наедине. Явно не испытывая никакого неудобства, Чонхо тут же отошёл вновь к стене и под неверным светом торопливо зажигаемых Хонджуном свечей принялся разглядывать рисунок висевшего там гобелена. — Ты собирался рассказать мне, как в компании к монаху и шлюхе попал п… моряк, — мирно напомнил он, запнувшись лишь отчего-то на последнем слове так, будто собирался назвать себя каким-то крайне неприличным ругательством. — А, хён? А этот твой Сонхва — он кто, напомни? — Сонхва — бывший наложник принца, — со вздохом опустился на кровать Хонджун. Мгновенно ударило собственным привычным древесным запахом, поверх которого вдруг лёг сладкий, нежный привкус патоки. По-видимому, Чонхо даже не обращал внимания, как пахнет и чем; даже если бы Хонджуну — или иному другому альфе — показалось, что тот пахнет желанием, Чонхо смог бы себя защитить. Может быть, именно в этом и заключалась изначальная причина его столь непривычного для омеги сильного облика — в провокационно-сладком запахе? — Принца? — вскинул брови Чонхо. — Ты отобрал омегу у принца? Или как у вас это устроено? — Вообще-то получил в подарок, — ухмыльнулся Хонджун. Уже на первых вдохах он ощутил вновь, как спадает злость и замещается чем-то голодным, жадным не до вязки — до близости. Знакомый цикл повторялся вновь и должен был повторяться и дальше, до самого начала гона, становясь то сильнее, то почти неощутимым и легко игнорируемым. Однако в своих желаниях относительно Чонхо Хонджун разобраться пока никак не мог: слишком плохо ещё его знал, слишком мало разговаривал, не представлял ещё, что тому нравится, а что наоборот отвращает. Мог предположить, разумеется, как и со всем остальным, но пока даже не намеревался без лишних причин этого делать. Чонхо казался… нарочито спокойным. Очередным зыбучим песком, на который наступать не стоило и пробовать: затянет, поглотит с головой. Может быть, Чонхо ещё походил на плотно обёрнутую во множество тканей драгоценность, которую Хонджун только начинал разворачивать, ещё не будучи уверенным, что встретит в конце. Однако пару раз за всё это время Чонхо улыбнулся ему, и это было красиво. Может быть, не такой откровенной, привычной и картинной идеальностью Сонхвы, но искренность превращала Чонхо в кого-то мягкого, нежного и ласкового. Вот что, пожалуй, больше всего испытывал Хонджун: желание получить ещё. Злости, раздражения, радости — чего угодно, чтобы содрать с Чонхо эту сдержанность и увидеть его настоящего. И, может быть, обнять. Правда, вот здесь он уже и сам до конца не был уверен, действительно ли этого хочет: в обычное время вне гона Хонджуну претила тактильность, но с появлением омег он всё чаще пересматривал свои обычные привычки. Стоило ли пересмотреть и эту? Того же Минги Хонджун трогал с удовольствием в любое время, Юнхо… с недавних пор — тем более, Сонхву и Сана, пожалуй, тоже мог бы, но отчего-то продолжал и перед ними держать лицо. Про Ёсана не шло речи: Хонджун напрочь отказывался обниматься с незнакомым человеком, будь тот хоть омегой в течке. Да и в принципе Ёсан у него ассоциировался с тем разочарованием в религии, а оттого Хонджун в принципе не желал о нём вспоминать лишний раз. Хватило, спасибо. — У вас и омег дарят… — Наложников, — торопливо уточнил Хонджун. — Хотя принц отдал мне его по другой причине: я потерял управляющего, и мне пообещали, что Сонхва его заменит. — То есть ты его не вяжешь? В принципе, как раз его Хонджун не вязал ни разу, однако он всё равно решил быть честным до конца: — Я был близок со всеми, кроме одного из своих омег. Считая тебя, кроме двоих. — И как это происходит? Мне готовиться, что меня вызовут, или как? — Почему тебя вообще это интересует? — не сумев прогнать игривые, предвкушающие нотки из голоса, мысленно Хонджун быстро повторил себе торопливое «это Мирох, не давить» и кашлянул. Чонхо вновь улыбнулся ему и широко, приятно рассмеялся, показывая зубы и щуря глаза в щёлочки. Вновь почти зачарованно уставившись ему в лицо, Хонджун пришёл в себя только тогда, когда тот вопросительно вскинул брови. — Господин?.. — донеслось от двери. Повинуясь указующему жесту, слуга водрузил поднос с кувшинами на стол и расставил вокруг глиняные чашки. Это вино привозили издали те самые корабли Хонджуна, и большая часть груза распродавалась уже в первый день, однако несколько кувшинов Хонджун всегда оставлял себе: вот на такие случаи и на подарки. Другой слуга, откупорив и разлив вино, попробовал первым по глотку и после заминки, прислушавшись к себе, кивнул: никаких посторонних привкусов не оказалось. Разумеется, какие-то яды сродни тому, каким отравили Юнхо, действовали не сразу, однако именно тот, как позже уточнил Кай, можно было обнаружить заранее по яркому миндальному привкусу. …Блюда с миндалём и на всякий случай абрикосами Хонджун подавать с тех пор запретил, как и велел вывезти и продать или раздарить жутко дорогую настойку из дальних солнечных земель, этим миндалём и отдававшую. Пробовавших же блюда омег или самого Хонджуна слуг еще какое-то время держали на глазах, чтобы не пропустить признаки отравления. Пока ни разу ничего не случалось, но Хонджун и приписывал это исключительно установленным чётким правилам, чем нежеланию неведомого кого-то причинять очередной вред. — А ничего, — оценил вино Чонхо, хмыкнул и залпом опрокинул в себя первую чашку. — Крепкое. — Вымороженное, — фыркнул Хонджун. Что, тот думал, что принесут слабый перегон, которым разбавляли в жару воду? — Из твоего же Мироха! — Мне нравится, — подтвердил тот и улыбнулся вновь, повторно лишая Хонджуна дара речи. — Налить тебе, хён? Молча кивнув ему, Хонджун закусил губу. Широкая, сильная спина, которой маячил Чонхо перед его носом, отвернувшись к столу, провоцировала встать, придвинуться ближе, обнять и потянуть обратно к кровати. Что примечательно, даже несмотря на обманчиво-сладкий запах, вязаться почти не тянуло, но здесь уже дело было скорее не в Чонхо, а в самом состоянии Хонджуна. — Держи, хён, — с готовностью подойдя ближе, протянул ему чашку Чонхо и взял другую. — За что пьём? Об этом мирохском обычае провозглашать каждый глоток в чью-либо честь Хонджун, разумеется, слышал и даже пил так несколько раз, но всё равно считал подобную манеру варварски дикой. В Халазии максимум желали друг другу здоровья или провозглашали традиционное «Выпьем!», но долгие речи… — За что вы пьёте в море? — поинтересовался он вместо прямого ответа. — За ветер, — пожал плечами Чонхо. — За море. За подходящие волны. За капитана, естественно. В твоём случае… мы бы пожалуй, выпили за омег. — Мне нравится, — согласился Хонджун, напрочь очарованный его серьёзной рассудительностью, и потянулся соприкоснуться краями чашек, почти не удивившись, когда Чонхо стукнул своей о его с такой силой, что часть вина перелилась из одной в другую. Не доверял; в целом Хонджун его винить в этом, как и ни в чём ином, не мог. Отпив первым, он потянулся оставить чашку в стороне и, опершись на вытянутые позади себя руки, поднял на Чонхо свой наверняка даже слишком заинтересованный взгляд. Если бы тот вернулся к столу, было бы проще; однако Чонхо до сих пор оставался стоять рядом, провоцируя ассоциации с Саном или Сонхвой. Сана бы Хонджун, нимало не смущаясь, притянул ближе и подставился бы не по-альфьи для поцелуев, Сонхва же в прошлый раз опустился на колени сам. — Хён?.. — вот теперь Чонхо дрогнул и торопливо повторил предыдущий вопрос: — Как это у вас происходит? Ты вызываешь кого-то? Или… так, как сейчас? Нервно тот потянулся за вином и опять, ещё раз, выпил чашку до дна; Хонджун, словно в отражении, повторил за ним, нервно щурясь и пытаясь решить, как ответить. Ветер тревожно взвыл снаружи, словно добавляя происходящему сгущающихся мрачных красок. Успев поймать метнувшийся в сторону выхода взгляд Чонхо, Хонджун расстроенно отвернулся. *** Просыпаться после обильных возлияний Хонджуну никогда не нравилось. Болела голова, слегка подташнивало, ныло и ломило тело, и казалось, будто по нему пробежался табун верблюдов под командованием Сынгвана, а после ещё и попрыгал сверху. Если в обычном состоянии он просыпался более-менее быстро и быстро же начинал соображать, то после приходов Хёнджина в гости поутру приходилось временами вскакивать и собираться, вообще не успев сообразить, куда и зачем. Хвалу Богам за существование Сынгвана в такие дни Хонджун возносил ежеминутно. Сегодня тот, однако, где-то задержался: уже било солнце в глаза, а попытками разбудить и не пахло. Впрочем… Мрачно вспомнив о существовании Сонхвы, которое в обычное время более чем приветствовал, Хонджун недовольно сморщился. Ещё не до конца чувствуя собственное тело, без сторонних стимулов он даже не собирался открывать глаз; не тогда, когда Сонхва не торопился исполнять свои обязанности. Не тогда, когда Сынгвана, возможно, уже не было в живых в этом мире. Или был, но предал его. Зло брало. На себя и на Сынгвана, разумеется… и на Богов, которые дозволили этому случиться. Но только додумав эту мысль, он сморщился ещё больше: разом вспомнился Ёсан, с лёгкостью сломавший всю его картину мира, вспомнилось, что Хёнджин не заглядывал слишком давно и вообще словно бы позабыл про друга детства, поглощённый Чанбином по уши, вспомнился Чонхо, которого Хонджун захотел напоить вчера, чтобы содрать с него маску невозмутимости… Что-то ещё свербело в памяти, что-то очень важное, связанное как раз с Чонхо, что-то, что случилось позже, когда они прикончили уже первый кувшин на пару, и… Даже если Богов не существовало, всё ещё была шикса, в это Хонджун верил всей душой каждое подобное утро и сегодня лишь убедился в этом очередной раз, непроизвольно шевельнув бёдрами в желании потянуться и не сразу, но опознав странные, неожиданные, невозможные казалось бы ощущения. Сразу же прояснилось то, чего он не мог вспомнить, прояснилось с другого конца, но так и не стало понятным, ясным, не отвечало на вопрос «какой шиксы?», и совершенно не объясняло, каким образом Хонджун в принципе согласился на что-то подобное. Ощущая себя трусом, он так и не рискнул открыть глаза сразу же в следующие несколько минут, в мирной тишине анализируя непривычное состояние собственного тела. Одновременно и знакомо, и по-новому ныла поясница: так, как будто он вчера активно вязал кого-то, много двигался, шевелился и в принципе не берег собственное тело. Доказывало этот факт и ноющее колено: на него Хонджун вчера опирался явно много и всем весом. Чесался и ныл опавший уже узел, чесался живот. Втайне, медленно, неторопливо сунув под одеяло руку, Хонджун нащупал засохшие, заскорузлые, прилипшие к коже и белью корочки собственной (?) спермы. В общем и целом картина почти совпадала с тем, как он чувствовал себя во время гона: много-много дрочил, вязал кулак, забывал вытираться и непроизвольно кончал во сне. Точно так же, как и во время гона, болел сейчас натёртый узел. Однако существовало кое-какое «почти», менявшее всё разительно, от начала и до конца делавшее всё совершенно иным, незнакомым. Никогда раньше Хонджун, просыпаясь, не чувствовал себя настолько близким к взрывному срыву до крика, до желания крушить всё, что попадётся под руку, до дрожи страха, смешанного с ужасом. Тёплое, сильное тело, прижимавшееся к нему со спины, чуть шевельнулось; ритм дыхания его изменился. Явно проснувшись, Чонхо тоже, по-видимому, соображал, что произошло вчера и что именно из произошедшего привело к тому, что его член, по-утреннему упругий, твёрдый, омежий, шикса всех богов разъеби, до сих пор находился в заднице Хонджуна. Не стоило столько пить. Точно не стоило. *** Сладко выдохнув, Чонхо притёрся к нему сзади всем телом. — Ты действительно никогда не пробовал?.. — мягко шепнул он на ухо Хонджуну. — Хён-а… Я вижу, как ты краснеешь. По ощущениям, Хонджун не краснел, а походил цветом щёк на рубин. Чонхо был с ним не просто милосерден — Чонхо был мучительно, до отвращения и боли в душе, добр и ласков, хоть и пьян, и только потому Хонджун и согласится попробовать. Мысленно он клял Сана, распахнувшего в его разуме эту дверь: даже подставлявшийся Чанбину Хёнджин не пробудил в нём желания ощутить нечто подобное ранее. Однако Сан, Сан… Хватило одной улыбки Чонхо, одних объятий сзади и удивлённого, точно тот почуял впервые, «ты так хорошо пахнешь, хён», чтобы Хонджун поплыл. Откинув голову назад, на плечо Чонхо, он повернулся, пьяно ловя его губы своими и расслабляясь, отдавая право вести кому-то более сильному. Может быть, он был бы готов сделать то же самое с Саном; с Минги; с Сонхвой. Но — не сделал, не решился, прятал эти мысли, даже если они и были, слишком глубоко даже от себя самого, не давая заподозрить в себе кого-то слабого, кого-то, словно омега, жаждущего объятий. От других его омег Чонхо выгодно отличался особенностью восприятия. Ни мгновения не думая, насколько это уместно, дозволено ли это и не размышляя над иными подобными глупостями, Чонхо попросту обнял его сзади и прижал к себе, словно прятал его от других. Словно стерёг, оберегал собой. Целовался он так же, как и следовало ожидать от мирохца — неуверенно, но восторженно, весь уходя в ощущения и не скрывая ни звука, ни ноты в запахе. Из каменного человека, в котором не сразу можно было опознать омегу, он становился мягким, нежным и довольным, превращался из стекла в лучшую гнездовую перину. Выглядел он так же — улыбался, искренне щуря глаза, широко растягивая губы, пах так, что кружилась голова, — и ощущался кем-то неожиданно надёжным и уверенным. — Хён-а, — он неправильно использовал обращение, но Хонджун не возражал совсем, — я хочу тебя. Ты пробовал снизу?.. «Я хочу», сказал ему тогда Хонджун опьянённый и вином, и неожиданным представлением, как это будет — как его продолжат обнимать эти сильные руки и будет по-новому хорошо. Хорошо будет — он знал это точно по рассказам Хёнджина, — и теперь желал узнать, как именно. «Обними меня», приказал ему Хонджун, будто по его пьяным попыткам омеги в течке притереться ближе Чонхо не догадался и так. Сильные руки обхватили его со спины, горячее, обнажённое тело прижалось сзади и дразняще скользнуло влажной, мокрой головкой по бедру. Одуряюще пахло сладостью; по ощущениям, Чонхо растягивал его, пользуясь собственной смазкой, так же бережно, как Хонджун впервые брал Минги, и это сводило с ума ещё сильнее. Казалось, в процессе он медленно трезвел — с каждым толчком боли внутри, с каждой попыткой Чонхо приблизиться вплотную, и совершенно не ожидал от себя растерянных, жалких, омежьих слёз обиды. — Хён-а, — бормотал Чонхо, выцеловывая его затылок и вжимая собой в матрас, накрывая своим сильным телом, — ещё немного, я обещаю. Дальше будет только лучше. Его сладкие губы прошлись по железе, и Хонджун, не узнавая себя ни тогда, ни потом, в воспоминаниях, тонко заскулил, прося чего-то большего, не осознавая сам, чего именно так жаждет, но получил совершенно иное: подняв руку, Чонхо обхватил ладонью его шею и медленно надавил подушечкой большого пальца туда, где целовал только что. Чувствуя, как против воли расслабляется тело, подчиняется волне удовольствия и как начинает ныть распухающий узел, Хонджун впервые вдруг осознал, что чувствовали в такие моменты рядом с ним другие омеги, и уже позже поразился вновь оказанному ему Минги доверием. Доверием, оказанным ему Саном. Пользуясь моментом, Чонхо сместился выше и на мгновение выскользнул наружу, почти полностью. Однако первый же толчок внутрь заставил Хонджуна резко передумать относительно ощущаемого им безумия: поверх боли, смешиваясь и оттого становясь лишь сильнее, удовольствие пронзило его с головы до пят и заставило закричать. Казалось, он всё ещё был пьян. Казалось, он сорвал тогда голос. Лежа на боку, Чонхо держал его напряжённый узел и мерно, коротко двигался внутри, каждый раз делая испытываемые Хонджуном ощущения всё более и более невыносимыми. Это ничем не походило на вязку омеги; это было нечто новое, странное, пугающее и наверняка ужаснувшее бы Хонджуна с огромной вероятностью, не будь это Чонхо. Чонхо, оказавшийся тем, кого Хонджун никогда не ожидал встретить в омеге — кем-то заботливым, нежным и ласковым. Кем-то, с кем Хонджун даже после двух кувшинов вина без причины чувствовал себя в безопасности. Кем-то, кто каждым движением своего тела, своих рук, своих губ, казалось, задался целью доставить ему как можно больше удовольствия. Мешаясь, ощущения, испытываемые Хонджуном, сливались в одно сильное, тянущее, нестерпимое, каковым оно не бывало никогда при гоне. Горячо выдохнув, Чонхо впился зубами в его плечо — совсем слабо, явно стараясь не оставить следов, и коротко, сдавленно выстонал его имя, уже без каких-либо обращений и постфиксов в принципе, с прорезавшимся вдруг ярким акцентом родных островов. Именно это «Хонджуни», именно эта стиснутая вокруг его талии рука, а не сжавшиеся вокруг узла пальцы, отправили за грань и его. Жалел в этот момент Хонджун лишь об одном: что выпил так много, поскольку всё, чего он хотел — ощутить Чонхо без туманящего разум вина, без примесей, начистоту. Видимо, следовало меньше пить. *** Видимо, следовало больше не пить совсем, напряжённо предупредил сам себя в мыслях Хонджун и попробовал было отстраниться, но знакомая сильная рука вновь сжалась вокруг его талии. — Хён-а, — тихо-тихо, тянуще, жалобно пробормотал куда-то ему в затылок Чонхо и ласково потёрся носом. — Куда ты? Не уходи.