Часть 42

— Уён-а! — поражённо выдохнул рядом Ёсан. — Что ты… — А что?.. Не ждал меня? — недовольно фыркнул этот Уён и напоказ вернулся взглядом к Хонджуну. — Ну так что, альфа? Повисла тишина; Ёсан несмело вытянул руку по направлению к Уёну, но, тоже покосившись на Хонджуна, тут же её опустил, словно вспомнив про предупреждение «не касаться» и испугавшись. Однако, в любом случае, было уже поздно. — Стражу, господин?.. — неуверенно, негромко предложил кто-то из охраны. — Повесить его, это ж вор, или руки отрубить… Или вы, как обычно, себе его? Осмелели, скрипнул зубами Хонджун. Стихшая было ярость в груди, получив новое топливо, вновь взвилась и породила низкое, раздражённое рычание. Слуги, — не рабы, но всего лишь слуги, всего лишь омеги, — осмеливались обсуждать его решения, насмехаться над ними и, похоже, даже делать ставки! Более того, в последнем предположении охранника явственно слышалось недовольство — совершенно недозволительная смелость для того, кому на деле даже не позволено было поднимать на Хонджуна взгляд! Всё пошло не так с появлением Чонхо. Всё сломалось, подумал он; даже собственные слуги перестали его уважать. Или, может быть, всё сломалось ещё раньше; может быть, всё разрушил уход Сынгвана? Появление Сонхвы? Юнхо? Решение Хонджуна взять Минги, которое потянуло за собой целую цепь событий и привело его к текущей ситуации, когда седьмой уже омега стоял перед ним и вёл себя так, будто это он здесь принимает решения?.. Или, возможно, дело было всего лишь в том, что, заподозрив в себе слабость, Хонджун специально теперь выискивал подтверждения этой страшной идее и напрочь не замечал всё то, что ей противоречило? А получив эти подтверждения, начинал бояться ещё сильнее и вёл себя уже гораздо более трусливо там, где раньше бы уже взял всё в свои руки? Ему нравилось это предположение; жаль, что даже если оно и оказалось бы верным — самое приятное из всех для его гордости, — к сожалению, ничто не отменило бы вероятную опасность длинного языка Чонхо для репутации Хонджуна. Для жизни Хонджуна — и сотен и тысяч жизней тех слуг и рабов, что зависели от него как главы рода Ким. Ничего бы не отменило того факта, что этот страх Хонджун сейчас уже испытывал, уже боялся… Впрочем, Чонхо здесь не было. В Сонхве же сомневаться не стоило: слишком уж тот чтил своё положение и если уж принимался за какие-то свои омежьи интриги, то исключительно лишь внутри определённых границ, не смея хотя бы приблизиться к ним, не то что переступить. По-видимому, Сонхва слишком держался за свой статус, но о причинах этого Хонджун сейчас размышлять не хотел и не собирался. Ощутив его неприкрытую злость, вновь очнулся Ёсан. Пусть в большей степени объектом раздражения Хонджуна сейчас являлись собственные слуги, а не наложники, Ёсан, похоже, испугался за своего друга и с широко раскрытыми глазами, с ошеломлённым выражением лица, вновь уже знакомо прильнул к груди Хонджуна. — Пожалуйста, альфа… — зашептал он. Где-то Хонджун это уже слышал. Ощущал странное чувство нелепого, смешного знакомства, когда каждое движение, каждый взгляд уже, казалось, случались раньше. Всё это уже случалось раньше, и он даже вспомнил, когда и где: точно так же просил за Юнхо Минги, разве что встав на колени и чуть ли не плача, умолял не казнить его лучшего друга. Чего же хотел Ёсан, Хонджун проверять даже не собирался. Хватило насмешек охраны. — Твоё высочество?.. — кое-как сдержав злость, нашёл он взглядом по-прежнему ухмыляющегося себе под нос Хёнджина. — Тебе не нужен ещё один наложник? — Хочешь отдариться? — сделал большие глаза тот. Аккуратно, плавно проскользнув меж Чаном и собственной охраной и мастерски умудрившись не коснуться ни того, ни других даже рукавами одежд, Хёнджин остановился перед не потрудившимся хотя бы на миг убрать с лица вызывающую ухмылку Уёном и уставился тому в глаза. Словно столп или изваяние Хёнджин обошёл его вкруг, оглядел сверху донизу и напрочь проигнорировал его медленно становящийся обеспокоенным взгляд. Вместе с Уёном заметно сильнее начал волноваться и Ёсан: пальцы его в молчаливом протесте сжались на вороте халата Хонджуна так, что отцеплять, вероятно, и его пришлось бы силой. — Я не… — раздражённо начал Уён, но Хёнджин лениво цокнул, выражая своё недовольство, и этого уже оказалось достаточно, чтобы заставить Уёна вновь замолчать. — Он уже коснулся тебя, Джуни?.. — Хёнджин не ждал ответа, казалось, размышляя вслух: — Нарушитель завета Богов, вор… Я бы отдал его палачам. Мне он не нужен. Впрочем… Чан-хён? — Да… Ваше Высочество? — осторожно отозвался тот и покосился на навострившую уши аджумму. Можно было не сомневаться, что уже через пять минут после их ухода содержание разговора вплоть до последнего слова, жеста и выражения лица мгновенно станет известно всему рынку. Если им не повезёт особенно сильно — то известным станет и то, чего не происходило здесь вовсе. — Тебе нужны ещё одни руки на корабле? Много, думаю, из него, не выбьешь, но всё же хоть какая-то помощь при переходе в бурю. — Взгляд Хёнджина оценивающе скользнул по фигуре Уёна, и Хонджун неминуемо заинтересовался им следом. Высокий, выше него, но ниже принца, Уён совсем не выглядел тем, кому хватило бы сил поднять хотя бы тонкую бухту каната. Затем Хонджун перевёл взгляд на Чана, вдруг озаботившись вопросом, что думает по поводу Уёна тот — и поймал вдруг неожиданную для себя картину: помедлив, Чан вопросительно вскинул бровь, а недвижно застывший за спиной принца Чанбин торопливо покачал головой. — Простите, Ваше Высочество, — виновато вздохнул Чан. Вновь непринуждённо улыбнулся, демонстрируя ямочки: — К сожалению, команде не нужен ещё один лишний бездельный рот, им хватает за глаза и одного меня. Почему бы не предложить решить его судьбу Хонджуну-ним самому? — Да он себе его возьмёт, — недовольно отмахнулся Хёнджин. — То от омег бегал как от шиксы, а то кого ни попадя в гарем собирает: то шлюх, то монахов, то моряков. Не думать о Чонхо, быстро приказал себе Хонджун. — Моряков?.. — Брови Чана взлетели к самой линии роста волос, и показалось на мгновение, будто на Хонджуна он уставился так, будто увидел в нём худшего врага. Стоило, однако, моргнуть — и это впечатление рассеялось, исчезло, словно туман, развеянный ветром. Чан вежливо улыбнулся Хонджуну: — Вы человек разнообразия, Хонджун-ним. То, что, вероятно, задумывалось комплиментом, в свете почудившейся мгновением ранее агрессии теперь звучало на редкость издевательски. Боец Арены, сын одного из придворных танов, монах — в прошлом вор, — шлюха, моряк. Вор. Среди них — Сонхва, чья рука за прошедшие минуты успела незаметно передвинуться в сторону, поймать и сжать Ёсанову ладонь. — Любитель диковин, — рассмеялся Хёнджин. — Первый у Джуна вообще с Арены, как и Бинни… Словно нарочно отвлёкшись, тот принялся рассказывать Чану о шиксовом посещении последних Игр, и наступившей паузой немедленно воспользовался Ёсан. Едва ощутимо шевельнулись пальцы Сонхвы, подбородок его на мгновение впился Хонджуну в плечо — точно тот кивком втайне подбадривал и выказывал поддержку; в волнении прикрыв глаза, Ёсан тихим шёпотом выдохнул: — Прошу, господин, возьмите его. Я не Минги, но… Я проведу с вами и гон, и течку, только заберите Уёна! Если ему отрубят руки, он… Я… Показалось, что запах Ёсана ненадолго стал сильнее, несдержаннее, но тут же стих, словно обрубленный насильно, вытесненный шоколадом Сонхвы. — Ёсан-а! — прямо над ухом Хонджуна зашипел тот. — Что ты творишь! — Юнхо сказал, что у Минги сработало, — жёстко, не глядя на него, отозвался Ёсан. — И ты думаешь, что сработает у тебя? — Нет. Но если Уён уйдёт, я уйду следом. — Куда ты уйдёшь? Вернёмся, я велю всыпать тебе плетей, чтобы чушь в голову не лезла! Игнорируя их обоих, Хонджун ещё раз осмотрел этого Уёна с ног до головы уже в третий раз за несколько минут и уже с совершенно новой, иной целью. Казавшийся задиристым, смелым, даже наглым, Уён смотрел странно знакомо, так, как на Хонджуна уже смотрел ранее кто-то ещё. Вспомнить бы, кто… Сквозь умело созданную иллюзию безумства в глазах Уёна виднелась некоторая странная безнадёжность, смешанная с обидой, ставшая лишь отчётливее после общения с принцем. Впрочем, все испытываемые Уёном эмоции явственно были направлены вовсе не на Хонджуна. Более того, переводя взгляд на Хонджуна, Уён явственно успокаивался, ловя на себе его взгляд — ухмылялся, облизывал губы и тыкал языком во внутреннюю сторону щеки; глядя же на Ёсана… Пожалуй, примерно так на Хонджуна смотрел поначалу Сан, пока не сообразил, что Хонджун его спас. Так — неприкрыто готовясь к смерти — смотрел в первые дни Минги; так смотрел, раздеваясь впервые ради того, чтобы спасти Минги, Юнхо. Как загнанная в клетку дикая тварь — вот как он смотрел. Ёсан сказал, что уйдёт за Уёном, но у Хонджуна отчего-то не возникало ни малейших сомнений, что, откажись сам он пополнять свой гарем, вскоре всё равно встретится с Уёном вновь, но уже против собственной на то воли. Или, возможно, попросту в один прекрасный день, проснувшись, недосчитается Ёсана в гареме в частности и во дворце в целом. Не то чтобы Хонджун испытывал хоть какое-то желание оставить себе именно его, именно Ёсана. Однако побег наложника бросил бы на его репутацию куда большую тень, чем он бы мог позволить себе сейчас, в свете произошедшего… Не думать о Чонхо. В любом случае, требовалось хоть что-то, но решать. Чем дольше молчал Хонджун, тем больший вред он причинял своей репутации сам. — До первой ошибки, — мрачно перебил он и своих омег, и принца разом. — Слышишь, Уён-сси? Если от тебя будут проблемы, я отдам тебя страже вместе с твоим другом. Над ухом едва слышно раздражённо фыркнул Сонхва и потянул ладонь Ёсана куда-то ближе к себе, точно Хонджун не стоял меж ними и не мешал им обоим. Впрочем, шагнувший ближе Уён разом отвлёк их всех. Широко ухмыльнувшись, он наклонился к уху Хонджуна и низко, провокационно шепнул, интонацией отдельно выделяя последнюю часть сказанного: — До первой ошибки, альфа. А не то сбежим мы́. Возводя глаза к небу и мысленно поминая сначала богов, а затем и шиксу, Хонджун уже сейчас жалел о принятом им решении. Пожалуй, этого омегу стоило ставить на место с самого начала. Взмахом руки привлекая внимание охраны, он кивком указал на Уёна и раздражённо бросил: — Заберите его. Смотрите, чтобы не сбежал и не украл ничего ещё. И не скальтесь так, половину выигрыша до ночи мне на стол! Оживившиеся было охранники — старые, в основном альфы, служившие Хонджуну много лет, — тут же, хмуро переглянувшись, поникли. Лишь один, помявшись, уточнил: — А как это, господин… Вашим наложникам-то сами скажете, отчего мы… — Каким наложникам?! — громко ахнул сзади Сонхва. Всё его волнение исчезло как по волшебству: по крайней мере, выпустив Хонджуна, он практически мгновенно оказался перед охранниками и угрожающе понизил голос: — Кто? — С-сан-ним, — заикаясь, буркнул дальний, казавшийся самым младшим в группе альфа, и немедленно потупился под испепеляющими взглядами остальных, но всё же не сдался: видимо, гнев Сонхвы ему казался страшнее. — И… Минги-ним… — Господин! — немедленно развернулся Сонхва и зло засверкал глазами. — Наложникам запрещено играть не с господином или не с его разрешения! Наложникам запрещено иметь собственные деньги!.. — Дак мы не на деньги… — буркнул за его спиной другой охранник. Уён издевательски рассмеялся, но взгляд, брошенный им на по-прежнему молчаливого Ёсана, всё ещё казался настороженным. — Что стоите?! — в голос рыкнул в ответ Сонхва так, что не знай, не видь и не чуй его Хонджун, то посчитал бы альфой. — Уберите его! И свяжите, пока и у вас ничего не украл! На что вы спорили, шиксовы идиоты?.. Послушно подставив запястья под верёвку, Уён игриво ухмыльнулся — не охране, Хонджуну. — Любишь пожёстче, альфа? — поиграл бровями он. — Я запомню… Дальше дразнить у него не вышло: резко дёрнув, охранник заставил его согнуться пополам и прямо в такой покорной позе потащил в сторону. Проводив его раздражённым взглядом, Сонхва помедлил ещё пару мгновений и вновь уставился на оставшихся охранников так, что на их месте Хонджун бы, пожалуй, определённо испугался просто на всякий случай, заранее. В дальнейший допрос он, однако, не вслушивался, вновь отвлечённый каким-то дурацким вопросом принца, уже явно забывшего все недошученные по поводу омег в гаремах шутки. Только Чан ещё несколько минут как-то странно поглядывал в сторону Хонджуна, но потом, словно что-то для себя вдруг решив, отвернулся и более, помимо минимально требуемого правилами приличия, больше внимания ему не уделял. Ёсан же ожидаемо всю дорогу совсем не оборачивался на Уёна, и лицо его оставалось равнодушно-нечитаемым, что заставляло Сонхву лишь злиться сильнее, а самого Хонджуна — мучиться любопытством. Пожалуй, из отведённого на работу времени хотя бы полчаса он мог бы выделить своим омегам?.. *** Несмотря на ревность Богов, ни Великий Ван, ни его предшественники не сделали ещё того, что, по мнению и Хонджуна, и Сокмина, и даже нервно оглядывавшегося по сторонам на обратном пути Хёнджина, следовало сделать уже многие годы тому назад: не запретили еретические секты. В большей мере, вероятно, причиной отсутствия подобного запрета являлась масса тех мелких халазийских племён, что расселились давным-давно вдоль границы пустыни: именно они, дикари и кочевники, выступали незаменимыми проводниками, знали все оазисы и умели не только выживать в песках, но и каким-то невероятным образом жить в них на протяжении долгих веков. Однако с религиозной же точки зрения… Являясь жителями Халазии, варварские племена верили в тех же самых Богов, что и Хонджун… до недавних пор, по крайней мере; в последнее время Хонджуну ближе был равнодушный к большинству религий Мирох. Частности отдельных граней веры, однако, на местах у разных племён также могли отличаться кардинально. Так, где-то считали, что есть можно лишь обескровленное мясо, а кровь, по мнению этих людей, могла бы нормально вытечь лишь из ещё живого тела. Сам Хонджун не видел, но отчёты рассказали ему достаточно, чтобы проникнуться отвращением, смешанным с ужасом. Где-то и вовсе существовали жертвоприношения: откровенно дикий, варварский, в центральной Халазии исчезнувший сотни лет назад, способ заработать расположение богов, применявшийся особенно часто в пору политических неудач. К примеру, если в ведущейся локальной войне племени грозил проигрыш, в дар богам могли заживо сжечь в ритуальном костре детей вождя племени. Омег. Где-то — приносили в жертву и альф. Однако большую часть Халазии занимала пустыня, и страна не могла обойтись без помощи дикарей, как бы ни хотелось что Хонджуну, что остальных пройтись с огнём и мечом по тем краям; но если жертвоприношение не запрещали варварским племенам, то не запрещали его и сектам. Разумеется, не все они выделялись столь… пугающе. Хотя про некоторые секты, особенно про располагающиеся в столице, всё равно ходили слухи; в общем и целом же в их основах веры особенно важных отличий имелось не так много. Одни называли богов иначе и говорили, что это те имена, что использовали предки сотни лет тому назад, другие в божественных законах видели нечто своё и заставляли омег прятать тела и лица, третьи же — сами в жару носили по десятку одежд, меховые шапки и стыдливо вязались сквозь простыни. Ничто из этого не противоречило учению Храма, а лишь дополняло его, и в том числе и поэтому на секты чаще или смотрели сквозь пальцы, или даже поддерживали избранные из них, если имелась в том польза казне и стране. Впрочем, слухи ходили всё равно, и на обратном пути, заставив их всех подозрительно оглядываться, им встретилось несколько членов одной из таких сект — быкопоклонники, как их называли: по их мнению, богов воплощали не люди, а туры, но тем не менее тоже безликие, — как раз подозреваемой простым народом в жертвоприношениях. Причин бояться их вроде бы не имелось, но после произошедшего на рынке в воздухе всё равно вновь звенело, точно натянутая струна, неизвестно откуда взявшееся напряжение. *** — О, такой же в Храме мазали, классная штука, — оценил Минги, лениво и томно растягиваясь на кровати голой спиной вверх. Только после его слов Хонджун вспомнил: действительно, в тот же самый день, когда с ними вернулся ещё и Ёсан, Минги водили исправлять клеймо на… храмовое?.. Закончив с работой, мастер тогда наложил какую-то водорослевую мазь, смутно похожую по запаху на ту, что держал сейчас в руках Ёсан, и посоветовал использовать её и в будущем, чтобы заживало быстрее. Пусть Хонджун об этом успешно забыл, понадеявшись на Кая, исправленное клеймо на груди Минги, похоже, всё равно выглядело достаточно неплохо, чтобы не беспокоиться лишний раз. Видимо, хорошо зажило и без посторонней помощи — или, вероятно, с помощью Кая, поскольку всё же Хонджун не так часто видел в последние дни Минги обнажённым, как ему бы хотелось. При желании тот мог бы разгуливать с любого рода повязкой неизвестно сколько; даже вчера Хонджун… не думать о Чонхо. Даже вчера Хонджун хоть и пообещал Минги провести с ним ночь, но обещания не выполнил; да, они виделись тогда на террасе, и если бы тогда с клеймом оказалось что-то не так, Хонджун обязан был бы заметить. Сейчас же Минги, лениво растянувшись на постели, демонстрировал ему — им — собственную спину с застарелыми и не очень шрамами от порки. Присевший с другой стороны на край кровати Ёсан, опустив глаза, вертел в руках одну из купленных на рынке склянок — похоже, пытался согреть, прежде чем приниматься за дело. — Да, — тихо, неловко пробормотал он, соглашаясь с Минги. — Так и есть. Хонджун вдруг задался вопросом: а секли ли плетьми омег — монахов — в Храме? Или Ёсан соглашался лишь из-за клейма, которое лечили точно так же, как тогда — Минги? Уточнять, однако, не тянуло, как не тянуло в принципе нарушать тишину. Более того, Хонджун предпочитал делать вид, что его здесь нет совсем, отойдя к умывальне за ширму, да там и оставшись: наблюдать со стороны за своими омегами оказалось куда как интереснее, чем принимать участие в разговоре и смотреть, как те вынужденно подбирают слова. Впрочем, сегодняшним вечером источником неловкости, царившей в покоях Минги, являлся впервые не сам Хонджун, а очевидно хмурый, раздражённый Уён. Замерев подле окна, прислонившись спиной к занавешенной лазурным ковром стене, скрестив руки на груди, Уён молчал так выразительно и не сводил глаз с Ёсана, что ясно было даже Хонджуну: ждал, пока всё разойдутся и появится возможность поговорить наедине. Тем не менее Боги… нет, обстоятельства явственно складывались не в пользу Уёна: как не собирался уходить сам Хонджун, так и Ёсан определённо затягивал время и нарочито не торопился, двигался медленно и размеренно, и, похоже, совершенно не горел желанием с Уёном разговаривать в принципе. Наклонившись к Минги, он едва слышно что-то шепнул — и, получив, в ответ широкую, довольную улыбку, едва заметно дёрнул уголками губ, но тут же вновь принял равнодушный, независимый вид. Стеснял Уёна и Сонхва, даже не подозревавший о присутствии здесь Хонджуна. Но если с места у стены Уёну, которого Сонхва и привёл, отлично было видно всё пространство за ширмой, Сонхва же сидел чётко на другой стороне и, вероятно, даже не подозревал, что омеги здесь не одни. Поначалу Хонджун ожидал, что, развязав уже нацепившего ошейник Уёна, Сонхва удалится заниматься своими делами, но ошибся: скрутив верёвку в нервную, неровную мини-бухту, Сонхва принялся вертеть её в руках и кусать губы. Глаз он не сводил с Уёна, точно сам по собственной воле принял на себя роль охранника наложников гарема господина и с первых же минут следовал ей неукоснительно. Возможно, Сонхвой неучтённые гости не ограничивались: в покоях царила такая безумная смесь омежьих запахов, что в сторону Хонджун поначалу отошёл, попросту чтобы остыть и взять себя в руки. Сам заведя порядок не сдерживаться там, где не видел бы никто сторонний и не осудил бы — кроме периодически забегавшего без предупреждения принца, впрочем, такой свободой лишь наслаждавшегося, — Хонджун сам же из-за этого порядка в результате и страдал, из-за близости гона вынужденный держать себя в руках и терпеть, чтобы не начать несусветную оргию в духе тех, что сам же всегда и избегал. В воздухе висел раздражённый, терпкий шоколад, поверх которого волнами наслаивались расслабленные, почти медовые нотки травяного цитруса, мешались с острыми, почти перечными ароматами явственно смущённого и недовольного Ёсана. Ещё пару мгновений Хонджуну чудились нотки персика, но либо Сан как раз сдерживался и чудом молчал, либо, что было куда вероятнее, его запах принёс на себе кто-либо ещё. И, разумеется, пахло Уёном, пахло так же, как на рынке: Хонджун не ошибся и запах домашнего, чистого, лёгкого хлопка принадлежал именно ему. Каким-то немыслимым образом именно этот, казалось бы совсем чужой, несочетающийся аромат дополнял их все и соединял совершенно разное воедино, в целое, словно белый лист, служивший основой для самой красивой в мире картины. Вдобавок откуда-то тянуло морем и сладостями, но если море Хонджун списал на открытое окно, то сладости, сказал он себе, ему просто почудились. О Чонхо не стоило даже начинать думать: в условиях какофонии запахов вокруг нечто внутреннее, что во время гона срывало его с цепей, просыпалось и явно раньше времени поднимало голову. Кого бы оно выбрало своей целью — и взяло бы омегу само или так же, как и с Чонхо, услужливо наклонило бы голову? Нет, шикса, Хонджун не был зверем, в отличие от многих других не был, сохранял разум даже в самые тяжёлые моменты. Сам он, однако, объяснял это совершенно иным образом: любой мог бы стать зверем, поддайся тот низменным желаниям и забудь про воспитание, мораль, репутацию… Многие, кого Хонджун имел несчастье знать, становились зверьми с омегами в первую очередь из-за безнаказанности. Всё это было не для него. Но как тянуло — ах, как тянуло пнуть ширму в сторону и наброситься, вгрызться в шею сидящего в нескольких метрах Сонхвы!.. Или Минги… или Уёна, слишком худого, слишком напряжённого, но такого провокационного в каждом своём движении, в каждом вздохе!.. Но если Сонхва молчал, как молчал и Ёсан, то Минги же, напротив, заметно мучился любопытством и искоса, с любопытством то и дело поглядывал в сторону Уёна. При себе это любопытство он удержать мог, но, разбалованный добрым к себе отношением, уже явно даже не старался пытаться. — А ты откуда? — заинтересованно сощурился он и понюхал воздух. — С севера? Уён смерил его задумчивым, оценивающим взглядом, но, приподняв голову, Минги открыто ухмыльнулся ему — и этого оказалось достаточно. — С востока, — буркнул тот. — Востока?! — Минги тут же оживился и, мешая наконец принявшемуся за дело Ёсану, приподнялся ещё сильнее. — А как ты здесь оказался? Вы с Ёсанни друзья, да? — Да?.. — Отчего-то это прозвучало как вопрос. Задрав брови, Уён вновь перевёл взгляд на Ёсана и с вопросительно-издевательской интонацией повторил: — Мы же друзья? Опять плеснуло острым перцем со смесью благовоний: пачули обожгли нос Хонджуну, и он слабо поморщился. Впрочем, прикрывать лицо рукавом не тянуло, наоборот, хотелось выйти и прижаться к шее, утешить, успокоить — или, наоборот, разозлить. По-прежнему глядя вниз, исключительно на спину Минги, Ёсан тем не менее крепко сжимал зубы: напряжённые желваки виднелись на скулах. Глаза же его… На мгновение вскинув голову куда-то в сторону Сонхвы, Ёсан сразу же опустил взгляд обратно, но Хонджун уже успел увидеть выражение неприкрытой ярости на его лице. — Друзья… — тихо наконец проронил тот. — Что такое «друзья», Уён-сси? Растерянно выдохнув, не выдержав и мгновения, Уён сорвался с места. Вплотную, впрочем, не подошёл: хватило одного резкого, быстрого, точно плеть, взгляда Ёсана, чтобы заставить его резко остановиться на месте. — Сан-а, — умоляюще позвал того Уён, заставляя как минимум Хонджуна вздрогнуть: показалось — или вновь повеяло персиком? При чём здесь вообще был Сан? Однако оказалось, что Уён имел в виду одного лишь Ёсана и таким образом обращался к нему ласково, нежно — как младший к старшему, как ребёнок ко взрослому; так Юнхо обращался к Сонхве: «Хва-хён». Однако со звательным «-а» на конце, обычно использовавшимся лишь по отношению к младшим… обращение Уёна становилось обращением к равному. Близкому. Наверное, к кому-то родному — по крайней мере, если можно было судить по тому, как вновь начал злиться Ёсан. — Что?.. — тот вновь не поднял головы. Плечо, которое он растирал Минги, уже покраснело под его настойчивыми, жёсткими пальцами. — Но я вернулся… — едва слышно жалобно выдавил Уён и широко распахнул глаза. — К крайнему сроку, как и обещал! Благовония взвились вновь, вспыхнули неожиданно и неуместно сладкой нотой. Пока Хонджун, вцепившись ногтями во внутреннюю сторону собственной же ладони, сдерживался, чтобы не покинуть убежище, там, снаружи, вперёд него не выдержал Сонхва. Вскочив на ноги, он пересёк разделявшее их с кроватью Минги расстояние и остановился, прикрывая собой зло сгорбленного Ёсана. — Оставь его в покое, Уён-сси, — сухо приказал Сонхва. В воздухе вновь, перекрывая все остальные, разлился запах горячего, даже на нюх обжигающего шоколада. — В покое?.. — Уён изумлённо вскинул брови, но что-то в выражении его лица подсказывало Хонджуну, что на самом деле тот ожидал чего-то подобного с самого начала. Возможно, не от Сонхвы, а от самого Хонджуна — но ждал и, возможно, даже провоцировал. — Да кто ты вообще такой, чтобы указывать мне, что делать? Лишь побледнев от сдержанной злости, Сонхва молча кусал губы ещё несколько секунд и лишь потом уже открыл было рот для ответа, но осёкся. — Это Хва-хён, — вновь встрял явно по-прежнему глубоко заинтересованный происходящим Минги. — А ты кто, Уён-сси? Скорее всего, Минги ожидал услышать в ответ нечто, дополнившее бы ряд «боец-дворянин-шлюха-монах-моряк», из которого выбивался лишь Сонхва, но вместо того получил, как и все они, впрочем, нечто неожиданное. Помедлив, Уён некоторое время рассматривал видимый ему угол кровати, а потом, точно на что-то решившись, вскинул голову и жёстко, уверенно хмыкнул: — Кто я? Его пара. Тихо фыркнул Ёсан; не обращая на него ни малейшего внимания — не видя за Сонхвой, — Уён вновь вскинул брови: — И у моего омеги скоро начнётся течка. Пусти меня к нему, или я пройду сам. Рука его легла на пояс. То ли не соизволив, то ли не догадавшись раздеть Уёна, Сонхва притащил его в эти покои всё в той же рыночной чёрной одежде, и теперь откуда-то из невидимых складок, словно по волшебству, Уён выдернул тонкий, хорошо заточенный кинжал и, ядовито улыбаясь, шагнул навстречу к Сонхве.