Часть 43

Повешу охрану, решил Хонджун. Всю. Всех и каждого из тех, кто должен был Уёна обыскать, прежде чем пустить к омегам. И даже тех, кто торчал на входе в покои только ради того лишь, чтобы этих же омег охранять — верёвку на горло. Или кнутом забить до смерти, — не менее. Мгновенной яростью следом его опалило наконец очевидное: понимание, что должно было прийти к нему ещё часы, если не дни назад, наконец настигло его всей своей силой и ошеломило. Разом получили объяснение и поведение Уёна, и неожиданно сладкий запах Ёсана, и гнездо, что с таким упорством создавал в дальних покоях Сонхва, явственно готовясь к конкретному сроку, — всё говорило об одном. У Ёсана близилась течка — течка, которую он обещал Хонджуну. Вернее всего, поэтому — и потому ещё, что считал уже Сонхву своим, несмотря ни на что, — Хонджун наконец не выдержал. Может быть, если бы не копившееся внутри раздражение по поводу Чонхо, был бы терпеливее, но пусть и ставшая уже слабее искрящаяся боль внутри ещё не исчезла и делала его самоконтроль куда хуже обычного. Близость гона же лишила Хонджуна последних шансов и дальше придерживаться плана, наблюдая за омегами со стороны. Отправленная прочь пинком ширма улетела туда, где ещё минутой назад находился Сонхва, а сам Хонджун мгновением спустя уже оказался перед кроватью, заслоняя того от Уёна собой. К своему огромному изумлению, Хонджун опоздал. Только что лежавший неподвижно, расслабленно, сонно, Минги одним-единственным плавным, хищным движением стёк с кровати и, поймав Сонхву за пояс, оттолкнул себе за спину. Из ниоткуда, совершенно неожиданно и незаметно, куда более мастерски, чем всё тот же Уён, Минги извлёк простой, дешёвый кинжал и замер, готовый контратаковать. С Уёном же всё вышло совсем просто: персик в покоях Хонджуну вовсе не почудился, однако всё это время Сан действительно сдерживался и тем самым, похоже, заставил Уёна недооценить себя настолько же, насколько Сана недооценивал всё это время и сам Хонджун. Почти мгновенно оказавшись позади Уёна, Сан сгрёб его в охапку и заломил руки — без умений и приёмов, лишь грубой, безудержной силой. Вылетев из безвольно разжавшихся пальцев Уёна, кинжал со звоном прокатился по каменному полу и остановился наконец, пойманный и придавленный к месту ногой Хонджуна. Ярость по-прежнему кипела в его крови; зарычав, он обвёл раздражённым взглядом своих омег и с трудом сдержал низменный инстинкт, заставлявший его бросить всё и притащить сюда же двоих оставшихся. Не время было, совсем ещё не время… Сухой же злости, уставившись на Уёна, он поддался даже с некоторым, неожиданным для себя удовольствием. Шагнув вплотную и с лёгким дополнительным раздражением отметив, что даже Уён оказался выше него, Хонджун для острастки и приведения в чувство рыкнул на того вновь. И без того душный, спёртый воздух, полный феромонов, Хонджун целиком заполнил своими: гневными, злыми, явственно отдающими даже для него самого жжёным деревом. Попытавшегося отвернуться Уёна он поймал за волосы, грубо сжав пальцы на жёстких двуцветных прядях, и уставился тому в глаза. Природа брала своё: расширенные зрачки, явственно пересохшие губы, которые Уён нервно то и дело облизывал, из-за чего взгляд Хонджуна всё время соскальзывал ниже — феромоны близкого к гону альфы действовали на того, равно как и на прочих омег. Тяжело дыша, Уён смотрел на него в ответ и упрямо молчал. Шиксов идиот то ли не понимал, во что ввязался, то ли, наоборот, понимал отлично и на то и рассчитывал — на шумиху ли, на повторную защиту Ёсана, Хонджуна волновало мало. Куда важнее было иное: этот… ублюдок осмелился угрожать оружием его омеге! Не задушил его на месте Хонджун лишь потому, что тот сам являлся омегой, его омегой, пусть всего и несколько минут, — но болтавшийся на шее Уёна топаз каким-то немыслимым образом сдерживал инстинктивную злость и не давал совершить непоправимого. Заставлял думать. Терпеть. Сдерживаться даже в такой ситуации. — Ты. Никогда. Не. Поднимешь. Руку. На. Моего. Омегу, — зарычал он Уёну в лицо и крепче сжал на его затылке пальцы. Плеснуло запахом дома и выстиранных, чистых простынь, но, против ожидания, Уён слишком быстро пришёл в себя и нагло рассмеялся в ответ. — Что, альфа, до первого случая, да? Клянусь, ты больше его не увидишь. Не знаю, как ты его поймал, но он никогда не будет твоим — я уведу его сегодня же! О, на это у Хонджуна было что ответить, и ухмылялся в ответ он с нескрываемым удовольствием: — Я не шевельнул ни пальцем ради того, чтобы Рёсан стал моим. Тот всё сделал сам. Что, Уён-сси, не так ты хорошо знаешь «своего», — он выделил интонацией ироничное притяжательное, демонстрируя, что на самом деле со сказанным не согласен вовсе, — омегу? Стоило тебе исчезнуть, как твой друг побежал искать кого-то ещё? Выдохнул сзади Ёсан и, похоже, собираться встрять в их беседу с опровержением, но ему не дали издать ни единого звука: послышался яростный шёпот Сонхвы, и в следующий момент Ёсан подавился и замер на полуслове, точно ему вдруг зажали рот. Рыкнув и на него, Хонджун вновь взглянул на полыхавшего тихой яростью Уёна. — Ты… — дёрнулся тот, но, разумеется, не смог побороть заинтересованно блестящего глазами Сана. В целом в его руках откровенно худой Уён казался тростинкой, сродни тому, как выглядел Сонхва в объятиях Минги — или, возможно, как выглядел Хёнджин рядом со своим Чанбином. Поняв, что не сумеет освободиться, Уён разомкнул губы и зашипел, словно кот, но быстро замолк, подавившись новой волной феромонов. Всё же и здесь он быстро справился с собой и вновь рассыпался в обвинениях: — Ты врёшь! Я оставил его ненадолго! Ему не было нужды к кому-то идти! Я обеспечил его всем, что было ему нужно, и вернулся в срок! Сзади вновь издал сдавленный невнятный звук Ёсан, и взгляд Уёна немедленно метнулся Хонджуну за спину. Потянув за волосы, Хонджун заставил его опять посмотреть на себя и издевательски ухмыльнулся прямо в лицо: — Мне подарили его Боги, что бы это ни значило для тебя. Клеймёного вора в Храме — и либо он носит мой ошейник, либо возвращается туда. Что ты выберешь, Уён-сси? Тем не менее с середины предложения Уён, казалось, перестал его слышать. Вновь его взгляд устремился к Ёсану, и повысив голос, обращаясь уже совсем не к Хонджуну, он выдал поразительное, удивительное, странное: — Что за чушь! Ёсанни в жизни ничего не крал!.. Сан-а? Вновь вздрогнул державший его Сан, но, лишь мельком обратив на него внимание, Хонджун отвлёкся и сразу забыл о его слишком бурной реакции; ослабив хватку в волосах Уёна, он с издевательским интересом оглянулся и сам. Всё-таки не казалось тогда. Всё-таки Ёсан лгал ему… им. Сам же Ёсан возможности оправдаться был лишён вовсе. Пойманный жёсткой, но неожиданно нежной хваткой Сонхвы, зажавшего ему рот ладонью, Ёсан только и мог, что жалобно таращить глаза, точно по волшебству надеялся хоть так передать им с Уёном собственные мысли. Однако выслушивать его Хонджун сейчас не собирался вовсе: казалось, будто даже этот хам и наглец Уён, ещё не успевший осознать собственное место и свою роль здесь, куда вероятнее не солжёт. — И клейма у него нет, — хмыкнул Хонджун и кивнул по-прежнему державшемуся рядом с кинжалом наготове Минги. — Раздень его. Сонхва отступил прочь; без лишних церемоний протянув руку, Минги рванул ворот халата на Ёсане, открывая всеобщем взгляду его исчерченную знакомыми линиями грудь. Точно такие же — или, вернее, очень похожие — красовались и на самом Минги, и тот, не смущаясь чужого внимания, горделиво и довольно выпрямился, выставляя их напоказ. Тогда, в первый день их встречи, глядя на Минги из королевской ложи Арены, Хонджун точно так же не мог отвести глаз от его счастливой ухмылки… бесследно исчезнувшей почти мгновенно после победы, стоило появиться в зоне его видимости конвоирам с баграми-удавками. Теперь же Минги держался гордо и смело, демонстрируя и клеймо, и свисающий поверх на длинной цепи родовой медальон Кимов, заменявший ему ошейник. Да, после случая с Юнхо на выходе Минги переносил тот с терпеливым стоицизмом, однако, наконец возвращаясь в стены дворца, немедленно сдирал ошейник с себя и даже близко к нему не подходил более. Клеймо же… С клеймом Минги существовал так, точно сросся с ним воедино изначально. — Сан-а, — голос Уёна прозвучал неожиданно робко. — О чём он?.. Откуда это?.. Неужели ты?.. Ёсан поднял голову. Когда-то он казался Хонджуну ледяным, безэмоциональным — не сдержанным, но неожиданно холодным здесь, в пустынной, жаркой Халазии изначально; теперь же в его взгляде без труда читалась грусть. — Ты ушёл, — просто сказал он, будто констатируя очевидное. — Я не знал, что ты вернёшься. — Но я… — Уён дёрнул плечом, пытаясь высвободиться. — Айщ, да отпусти ты! Ёсан-а, как я мог не вернуться? — Я даже о том, что ты ушёл, узнал не сразу, — покачал головой тот. — Почему я должен был ждать, что ты вернёшься?.. — Но твоя течка… — Уён выглядел умоляющим и… маленьким, сгорбившись, сжавшись и окончательно прекратив бороться с задумчиво щурящимся Саном. — Я же попросил передать Ёндже, что меня не будет всего пару месяцев… На лице Ёсана читалась жалость: — Во-первых, Ёндже повесили через день после твоего ухода. Во-вторых, прошло куда больше, чем два месяца. — Он устало покачал головой. — За это время всё успело измениться. — Как — «измениться»? — болезненно выдохнул Уён, не сводя с него глаз. Ёсан же лишь грустно улыбнулся ему и, отвернувшись принялся поправлять на себе халат. — Я пойду к Юнхо, господин, если мне будет позволено, — глядя в сторону, не то попросил, не то поставил Хонджуна в известность он и в ожидании ответа, неловко теребя пояс в руках, уставился куда-то в пол. Чувствуя, как уходит при упоминании Юнхо ярость, — вынужденно одиноком, всё ещё чувствующем себя откровенно нехорошо Юнхо, которого Хонджун не видел… со вчерашнего утра? — он торопливо, навскидку, оценил возможные риски. Выходило в неожиданно в плюс. Пожалуй, раньше стоило не доверять Ёсану куда сильнее — со всеми его рассказами о себе, наигранной, как сейчас постфактум Хонджун видел, похвальбой на пустом месте относительно краж, которых Ёсан, по-видимому, никогда не совершал. Выходило, что страже тот попался, украв что-то чуть ли не впервые в жизни, — специально ли, по неопытности, значения не имело никакого. Однако если Ёсану-вору Хонджун доверял быть с Юнхо и, главное, Юнхо того не прогонял тоже, так по какой причине Хонджун мог запретить то же самое иной, куда более безопасной версии Ёсана?.. Наоборот, такому Ёсану, не пытавшемуся уже натянуть на себя чужую шкуру, стоило верить даже больше прежнего. Кстати о чужой шкуре. Рассказанное тогда о себе Ёсаном Уёну подходило куда как более, и даже сама эта афера с внеплановой реакцией богов казалась куда более в его духе. У Ёсана же всё шло не так: кража и поимка стражей, Храм и отношения с настоятелем, и попытка сбежать, и гарем, и ссора с его хозяином, и несуществующее прошлое — и даже встреча с тем, кто сразу же его ложь раскрыл. В конце концов, обещание господину собственной течки, чтобы спасти глупого друга, — всё у Ёсана шло не так. Обладатель же той самой шкуры в своём страдании выглядел куда как искреннее. — Ёсани! — вновь дёрнулся он. Щурясь, впился острым, пронзительным взглядом почему-то в Хонджуна. — Альфа, почему ты молчишь! Останови его! Кто такой этот Юнхо?! — И почему я должен? — равнодушно уточнил Хонджун. Кивнув Сонхве, он указал взглядом на Ёсана, и тот, понятливо склонив голову, приобняв за плечи и сходу принявшись нашёптывать что-то на ухо, повёл Ёсана в сторону выхода. Следом за ними, одними губами спросив разрешения, набросив на себя одеяло, направился и Минги. — Ты же его альфа! — возмутился Уён. Сощурился вновь: — Ты же мой альфа! — И ты угрожал моему омеге, — констатировал факт Хонджун. Этот мальчишка уже начинал его утомлять; хотелось заняться другими, куда более полезными делами вместо того, чтобы сродни базарной торговке переругиваться с каким-то отбросом. Отойдя назад, он наклонился и поднял с пола забытый до сей поры кинжал, с интересом прокрутил тот меж пальцев: скорее похожий на стилет, с узким длинным клинком, отличной стали, без каких-либо украшений в рукояти, замотанной грязной, полустёртой уже верёвкой, кинжал выглядел дорогим и часто используемым. Хонджун бы, пожалуй, отдал за него пару сотен вон, не меньше. Настороженно следя за каждым его движением, Уён молчал, но не так, как молчали стыдящиеся своей вины люди, нет; весь его вид, казалось, говорил: «А что такого? Да, напал, но от меня прятали моего омегу!». Если бы Хонджун промедлил, если бы не среагировал Сан, да если бы не вскочил Минги — Сонхва мог пострадать, и повезло бы, если бы один только Сонхва. К шиксе, решил вдруг Хонджун. Его это всё достало. — Иди, — махнул рукой он Сану. — Отведи его к охране, пусть высекут. Двадцать плетей. Сан молча кивнул, но Хонджун по глазам видел — не одобряет. Впрочем, не то чтобы его мнение имело в текущей ситуации хоть какое-то значение. — Ах так… — протянул Уён раздражённо, разочарованно, зло; Хонджун лишь моргнул, только было опустил веки, а когда поднял — Уён уже оказался на свободе. С болезненной гримасой придерживая руку, растерянный Сан оказался в стороне, явно не понявший даже, что случилось и что ему делать дальше. Уён же… Хонджун только и успел, что, защищаясь от него, вскинуть руку. Почти наугад парировал один удар, другой, и вынужденно отступил назад, сдавленно охнув, когда от колена вверх и вниз вдруг пронзило резкой, слепящей болью. С трудом сохранив равновесие, он сердито зарычал и сам разозлился на себя: то ли всему виной был омежий запах, то ли близость гона, то ли и вовсе слишком долгое пребывание на суше, но отчего-то Хонджун всё никак не мог испугаться и начать принимать угрозу всерьёз. Не видел он в Уёне угрозы, как не видел её ни в одном из своих омег — и в этом, как оказалось, была главная его ошибка. В первую очередь Хонджуна предал недостаток опыта. Слишком редко он тренировался в последние годы, слишком часто предпочитал кинжалу любимую саблю; слишком доверял омегам. Как минимум два раза он не ударил исключительно потому, что слишком удачно Уён подставлялся именно под остриё. Навершием же Хонджун провёл серию слабых ударов, последний — в бок, и в третий раз соблазнившись пырнуть под рёбра, еле успел удержаться; зря. Следовало бить. Зашипев, Уён повторил с ним тот же трюк, что и с Саном: руку резко вывернуло, пронзило болью, пальцы Хонджуна разжались сами собой — и мгновением спустя кинжалом уже играл невыносимо довольный Уён. — Ну же, альфа, рискни, — издевательски-жадно поманил он Хонджуна к себе двумя пальцами и широко ухмыльнулся. Знал, шиксов подлец, себе цену — но и Хонджун себе цену знал. Правда, в руках он себя сейчас держал куда хуже. Реагировал на провокации, злился, действовал раньше, чем думал, — но всё же в некотором отношении Хонджун умел куда больше. Да, ему не хватало опыта, но ярость задетого за живое альфы в груди толкала его вперёд на безрассудства. Уёна он поймал на самом простом, дурацком просчёте: оказавшись слишком близко, тот явно не ожидал, что вместо того, чтобы оттолкнуть, Хонджун потянет его на себя, и с трудом удержался на ногах. Мгновения Хонджуну хватило, чтобы знакомо уже поймать его растрёпанный затылок и с силой потянуть к своей шее. Шипение стихло сразу. Отсутствия сопротивления Хонджуну показалось недостаточно: омега мог притворяться, ожидать, что он расслабится, и сразу снова напасть. Какое бы растерянное блаженство не читалось на лице омеги — этого было мало. Омега злил его одним своим существованием: откровенно некрасивый, тощий под своей одеждой так, что торчали наружу рёбра — точно голодал последние месяцы сильнее Минги, омега не желал подчиняться и даже сейчас моргал, точно пытался взять себя в руки. И всё равно, было в нём нечто такое — улыбка, быть может, иногда мелькавшая ярость в глазах, или эта слепая преданность и ухмылка «я умру, но унесу тебя с собой»?.. Нечто неописуемое заставляло Хонджуна хотеть одновременно и свернуть ему шею, — он не забыл попытку нападения на Сонхву, — и завязать его узлом. Может быть, всё, что было в Уёне — ошейник Хонджуна. Пока он пытался разобраться в себе, Уён вдруг расслабился, перестал сопротивляться и вскинул лукавый взгляд. Ошарашенно уставившись в ответ, Хонджун промедлил слишком сильно — и оттого едва успел парировать новый удар. В этот момент злость окончательно взяла над ним верх. И на шиксовых омег, и на Сана в частности, даже не делавшего вид на этот раз, будто собирается вмешаться — точно изначально тот уже был на стороне Уёна, а не Хонджуна, и заранее же давал шанс тому сбежать. Злил вновь Уён: слишком быстрый, слишком соблазнительно пахнущий, слишком… весь он был слишком. Улучив момент, Хонджун ударом в бок оттолкнул его к Сану и, пользуясь возникшей неразберихой, шагнул следом. В его не самых больших ладонях — меньше, чем у Минги, меньше, чем даже у Сана, — запястья Уёна оказались неожиданно худыми, тонкими, хрупкими, и Хонджун сдавил их со всей силы, оставляя синяки. Дёрнувшись, Уён вдруг не смог вырваться — и на этот раз неожиданно испугался. Зрачки вновь расширились, запах дрогнул и изменился — и, сдаваясь, признавая себя побеждённым, слабым, низшим, Уён задрал подбородок. Из-под тёмно-золотой кожи проступали жилы. Нервно дёрнулся кадык: Уён сглотнул. — Твоя светлость?.. — вопросительно шепнул Сан. Затылок Уёна почти лёг ему на плечо, и руки Сана — Хонджун шестым чувством откуда-то знал — опасно были близки к тому, чтобы обнять Уёна и защищающе притянуть к себе. Уёна, который почти напал на Сонхву десятком минут ранее. Сана, который тем же десятком минут первым же и скрутил Уёна, защищая Сонхву. Где-то в глубине души ощущая себя преданным, Хонджун вновь зарычал — но в этот раз исключительно на Сана, напугав и его. — Господин?.. — впервые за всё время Сан перешёл на куда более почтительный тон. — Господин, я не… Что я сделал не так? В другое время Хонджун бы среагировал иначе, но — увы, не сейчас. В другое время он бы вспомнил и то, откуда сам же привёл Сана, и то, как шарахнулся в первый день Сан в сторону от простого хлопка по столу, — и, в другое время, наверное, Хонджун осознал бы, что напугал его, как пугали, верно, многие клиенты, — но не сейчас, когда подчинённо подставлявший шею Уён ухмылялся так мстительно-удовлетворённо. Словно бы и добивался их ссоры, хотя для этого не сделал совсем ничего — и всё же почему-то именно его считал виновником случившегося Хонджун. Кадык Уёна вновь дёрнулся, стоило тому сглотнуть — и взгляд Хонджуна против воли прилип к его горлу, где затем неминуемо соскользнул к знакомой, привычной уже по другим омегам синей полоске кожи. В такой позе, против изначальной задумки, ошейник совсем не перекрывал железу, и пахло… пахло омегой, Уёном пахло куда сильнее, чем кем-либо ещё. Вновь рыкнув на неловко шевельнувшегося Сана, Хонджун опустил нос и повёл им вдоль линии горла. Ему не стоило этого делать. Ему не имело ни малейшего смысла этого делать. Однако Уён злил его так, что у него не оставалось иного выбора.