Сдавшиеся.

— Принцесса Рейнис, Ваша милость.        Рейнис дождалась, пока из покоев брата зову сира Селми ответит её брат-король. Ждать пришлось недолго. Когда тихий голос приказал впустить, лорд командующий открыл дверь и склонил голову. Рейнис улыбнулась старому рыцарю, подхватила юбки и вошла в покои. И накрыл её стойкий аромат лекарств, болезни и духоты. Сердце принцессы застучало в её груди словно бешенное, хотя грудь словно сдавило в тисках. Она волновалась — сильно волновалась за брата. Брат — последнее, что осталось у неё от родителей. Так сильно она боялась потерять и его тоже.        Эйгон в детстве был достаточно здоровым ребёнком. Но годы шли и его здоровье начало его подводить. Сначала он начал гораздо чаще простужаться, тогда как она сама и Эймон простудой ни разу не болели. И если пончалу он просто часто болел, то к юношеству всё стало ухудшаться — брат выздоравливал всё медленнее и медленнее. Мейстеры говорили — всё из-за того, что их мать была слабой. Королева-консорт по словам их дядей чудом пережила младенчество. А во время родов Эйгона чуть не отдала богам душу. И слабость эта передалась её последнему выстраданному ребёнку и единственному сыну. Эйгону девятнадцать, но выглядит он также устало, как и их столетний двоюродный дед Эймон.        Эйгон сидел как всегда — напротив огромного портрета их матери. Королева-консорт была на нём изображена сидячей в красивом, золотом троне, подаренном ей Дораном Мартеллом, который до сих пор стоял у подножия Железного трона. Королеву часто называли замухрышкой. Само собой за глаза. Но даже не будучи такой красавицей, как леди Серсея Баратеон, или Кейтилин Старк, Элия Мартелл выглядела по-настоящему царственно. Спина её была ровной, плечи всегда грациозно расправлены, руки изящно сложены у живота. Лицо безмятежно, а в глазах та самая мудрость, которой не хватало многим старикам. Не один раз этот взгляд смущал учёных мужей. Не раз под этим взглядом сгибались самые несгибаемые спины.        Но спина самой Элии не сгибалась никогда. — Мне в детстве всегда казалось, что она меня не любит, — тихо, на грани слышимости произнём король. Рейнис наконец перевела взгляд с портрета на брата. — Чушь! Она любила тебя! — горячо возразила принцесса. Но стушевалась под усталым, слишком понимающим взглядом брата.        Он вновь отвернулся к портрету. Рейнис тоже. Мать была прекрасна, что бы не лепетал грязный язык драной кошки с Утёса. У мамы была её царская стать. Серсея ни разу не могла достигнуть того же уровня. На портрете мать была в традиционной одежде из Дорна — алое сари, с золотыми деталями. Платье то теперь находится в сундуке Рейнис. И те золотые узоры и правда были шиты нитями из настоящего золота. На шее — массивное ожерелье из жемчуга и золота. На голове — традиционная тика, тоже из жемчуга и золота. На ушах — массивные серьги. На фото не хватало её любимого натха. Мама любила одеваться в традиционные дорнийские одежды, гордо демонстрируя своё происхождение и не менее гордо игнорируя презрительные, неодобрительные взгляды. Дамы, хоть и нехотя, но перенимали её стили, в основном в украшениях. Мать в конце концов была великой женщиной, что удержала власть в руках Таргариенов после восстания. И смогла поставить на ноги династию, вырастила своих двоих детей, одного реюёнка своего мужа от другой женщины и брата с сестрой своего мужа. Королева Рейлла умерла, рожая Дейенерис, и тем самым Визерис и Дейенерис тоже перешли под опеку жены покойного брата.        Само собой у матери времени на них было ужасно мало. Но тем не менее мать никогда не обделяла никого вниманием. Обязательными у них были общие завтраки и ужины. Чтобы семья чувствовалась семьёй. И зачастую вечерами мать сажала их всех в своих покоях и они либо разговаривали, либо учились чему-то у матери, либо слышали рассказы о покойных членах семьи. — Мне кажется, мать знала, какая судьба меня ждёт. С тех самых пор, как родился, — вновь заговорил Эйгон.        Рейнис в этот раз не возразила. Как она могла возразить против правды? Мать к брату относилась так, словно ожидала — он не сегодня, так завтра умрёт. Рейнис теперь, когда у неё самой были дети, понимала — мама скорее всего жила с ожиданием дня, когда боги отберут у неё кусочек её души — её сына. Рейнис боялась даже представить, что было бы с ней, если бы её Рейгар, Дейрон или Нейрис были больны. То ли это присутствие их драконов, то ли другое.        На самом деле у них в одно время была большая надежда, что Эйгон может всё-таки поправиться — у них впервые за более чем полтора столетия появлись драконы. На свадьбу Эймона и Рейнис пентошийский магистр подарил им три драконьих яйца. Но они не обращали на них внимания, пока Дейенерис не похоронила первого их с Роббом Старком сына. Она положила на погребальный костёр кладку и с горя прыгнула туда сама. Но когда костёр потух — там были драконы. Трое птенцов и живая Дени. Как они тогда плакали — сначала с горя, а затем и от радости. Робба едва удержали от того, что он прыгнул в костёр сам. Ему бы точно не повезло, как-то случилось с Дени.        Чёрный — Балерион — привязался к Дени. Он не отлипал от неё. А Рейгаль стал ездовым драконом Эймона, полюбив его сразу. Они надеялись, что хотя бы Визерион выберет Эйгона. Но тот чуть ли не спалил молодого короля, едва спасли. Визерион в конце концов выбрал Рейгара — сына Рейнис. Само собой люди приняли это как знак — король Эйгон трона не достоин. Масла в огонь подливала и королева-мать, которая словно бы не замечая разговоров, ввела в совет Эймона в качества мастера над законами. И продолжала она давать уроки правления Рейнис наравне с Эйгоном. — Мама с самого моего рождения готовилась к моей смерти. Я знаю — с чувствую, что она даже порадовалась, когда драконы достались Эймону и твоему сыну. Это не только поставило под сомнения мои права на трон, но и стало гарантией, что Ланнистеры к трону не приблизятся никогда. Тем более сейчас, когда Тайвин мёртв, Киван слаб, Серсея творит беспредел в родовом замке, а Мирцелла до свадьбы ещё не доросла. Вопросов не будет ни к тебе, ни к вашим детям. Не с драконами на вашей стороне. — Ты всё ещё жив, — ком встал в горле Рейнис. Она не хотела. Нехотеланехотеланехотела. Ни за что не хотела потерять брата. Любимого брата, которому мурчала колыбельные с самого детства. Брата, который рос у неё на глазах и был таким благородным, каким не был ни один король в их истории. Эйгон был идеальным, но боги решили, что этот мир такого не заслуживает. Потому и сделали её брата таким болезненным. — Ненадолго. Я чувствую это, сестра. Чувствую, как Неведомый дышит мне в затылок. Я решил… решил, что объявлю тебя своим наследником. Прикреплю указом. Хотя и не уврене, что такой нужен — наш единокровный брат с его драконом, наша тётя замужем за его кузеном, они тебя поддержам. Единственный, который смог бы оспорить твои права крепко женат на кузине Арианне, которая его из Дорна не выпустит никогда. Но пусть будет, чтобы лорды не роптали. Хотя о чём это я. Они всегда будут роптать. — Эйгон… — Рейнис, — Эйгон взглянул на неё с таким отчаянием, что слова застряли в горле Рейнис, так и не вырвавшись. — Я должен. Мне это нужно — нужно знать, что оставлю тебе после себя стабильное государство. Что укрепляю трон именно за тобой. Ты моя сестра. Я люблю Эймона, правда. Но я должен признать за собой грех — он никогда не был мне так близок, как ты. Эймон всё то, чем я никогда не мог быть — он искусснейший воин, он не живёт с ожиданием смерти. Он женат на тебе. У него в конце концов трое прекрасных детей. И он не обременён троном. Я, каюсь, сильно завиду. Всегда завидовал. Даже наша мать, мне кажется, верила в него и любила его много больше, чем меня. Она его узаконила, она добыла для него Тёмную сестру аж из-за Стены, она отдала ему тебя.        Рейнис не знала, что ответить. Мать ещё в детстве составила им партии. Север, Долина и Речные земли уже были скреплены союзом через дочерей лорда Талли. Отдав Старкам Дейнерис, а Эймону Рейнис королева крепко связала эти три региона с троном. А Запад и Штормовые земли она связала с троном через Эйгона, составив пакт о том, что он женится на леди Баратеон — дочери Роберта Баратеона и Серсеи Ланнистер — которая тогда ещё даже не родилась. А брак Кассаны Баратеон — младшей дочери Баратеонов с Робином Арреном должен был скрепить страны друг с другом узами крови крепче любых верёвок. — Когда ты станешь королевой, единственный Великий дом, который возможно восстанет — Ланнистеры. Если власть там останется в руках Серсеи. Лорд Старк преклонит колени с честью, его добрый брат прислушивается к его воле, а племянник по браку и того считает его своим настоящим отцом, пребывая столько лет у него в воспитанниках. И возможно Штормовой предел, хотя я совневаюсь, что Роберт поднимет задницу со своего трона — он уже давно не Демон Трезубца.        Он всё предусмотрел. Он готовился. Кровь стучит в висках. А глаза ещё наполняются слезами. — Прости меня, — Эйгон, шатаясь, подходит к ней и заключает её в свои объятия. — Прости. Мне правда хотелось бы остаться рядом с тобой подольше. Я ни за что не зотел скидывать на тебя бремя правления. Видят боги, это неблагодарное дело. Но Рейнис — я не смогу больше. Я так устал — так устал ждать смерти. Каждый день просыпаться с мыслью, доживу ли я до заката или нет. Прости меня, милая сестра, но я слаб. Я сдаюсь. Видимо, крови Мартеллов в моих жилах слишком мало.        Рейнис хочется зарыдать. Эйгон — единственный ребёнок их отца, который выглядит как валириец. Рейнис и Эймон копии своих матерей, тогда как Эйгон унаследовал от их отца его неземную красоту, его красивый голос. Ум брата бы острее многих учёных мужей, разум чист даже несмотря на постоянные болезни. Как боги могли лишать их его? — Я не хочу. — Знаю. Прости меня, прошу. Я правда хотел бы, чтобы боги были милосерднее ко мне.        Сердце принцессы, которое она после смерти матушки так старательно собирала по кусочкам, вновь разбивается на миллионы мелких частиц.

***

— Дракарис!        Такое простое слово. И так сложно далось. Эймон никогда не думал, что брат умрёт так рано. Эйгон всегда закался ему эталоном настоящего короля. Тем самым идеальным мужем, каким мечтал стать сам принц. Эймон родился бастардом, но королева-мать узаконила его. Подарила ему семью. Подарила тепло. Подарила свою дочь, которую Эймон крепко-крепко любил. Но самое главное — мать подарила ему того, на кого хотелось всегда ровняться.        Эйгон всегда был борцом. Он с самго их детства боролся с болезнями, день и ночь. Даже болея постоянно, брат умудрялся был таким умным, хитрым и разумным. Брат словно предвидел всё, у брата всегда были ответы на все его вопросы. И Эйгон выглядел так, как всегда хотелось выглядеть Эймону — брат был настоящим валирийским красавцем. Эймон так надеялся — так надеялся, что Визерион выберет брата и он выздоровеет. Он уже видел, как румянец возвращается на дицо брата, как болезненная синева покидает его губы. Он видел, как плечи брата становятся шире. Как сам брат растёт на глазах. Эймон уже видел, как брат сидит на троне, пока с одной стороны трона стоит Рейнис как его десница, с другой матушка в качестве королевы-матери и его верной советчицы.        Но надежды разибилсь вздребезги. А затем умерла матушка. Рейнис слегла на две недели, Эйгон на целый месяц. Страна свалилась на плечи Эймона, который этого вообще не хотел. Он мечтал служить брату в высокой должности. Может в детстве даже завидовал брату и хотел стать королём, но видя сколько трудятся матушка и Эйгон, а затем и сам войдя в совет, Эймон расхотел получать какую-либо власть.        А за матушкой отправился и Эйгон, не прошло и года. Эймон был в какой-то прострации. Взгляд сам по сбее блуждал по толпе, выискивая силуэт брата. Но натыкался лишь на плачущую родню, деланно-сочувствующих лордов. И Рейнис — непреклонную. Несгибаеммую. Несдающаюся. Эймон волновался. С того вечера, как она неделю назад поговорила с братом, она словно закрылась в коконе. Закрыла чувства и эмоции под семью замками. Рейнис не проронила ни слезинки по этому поводу. Даже чёртовы Песчаные змейки Оберина Мартелла стояли с карсными глазами и хлюпающим от соплей носами. А Рейнис застыла словно статуя самой себе. — Рейнис!        Эймон заключил её в объятия после похорон, как только они остались одни в покоях. Рейнис мелко дрожала. А затем её и вовсе накрыла полноценная истерика. Она билась в его объятиях, рыдала в голос и молотила его по груди. Эймон терпел. Даже легче становилось. Физическая боль на короткие мгновения давила в его груди боль сердечную. — Он сдался! — в иступлении шептала Рейнис. — Он сдался! Он не смел! Он же был крови нашей матери! — Он боролся. Всю жизнь боролся с самой смертью. — Он сдался. Он оставил меня. Они все меня оставили. Они все сдались.        Эймон крепче прижал к себе жену. Своих родителей он знал лишь с рассказов и портретов. Но Элия стала ему настоящей матерью. Он тоже страдал. К его тихому ужасу, Элию он любил много больше Лианны. Эйгона он тоже любил. Не смела Рейнис упрекать их в чём-то. Эйгон до последнего боролся, как и их мать, которая умерла лишь когда увидела счастье дочери, но всё ещё не желая пережить своего другого ребёнка.        Но сказать этого Рейнис он не мог. Ведь в конце концов как бы это не звучало несправделиво по отношению к их родным, жена была права.        Они сдались.