Вернутся к фанфику

Часть 12

6 июня 2026, 09:02
Дом Слэша на Голливудских холмах, который еще полгода назад был их тайным, пропахшим сексом и табачным дымом убежищем, окончательно превратился в штаб-квартиру. Теперь здесь пахло дешевым офисным кофе из пластиковых стаканчиков, лежалым табаком и густым, концентрированным страхом. ​Гостиная, где раньше на коврах валялись гитарные чехлы, пустые бутылки из-под виски и разбросанные медиаторы, теперь была заживо погребена под лавиной юридического мусора. Повсюду высились стопки папок с судебными документами, распечатки свидетельских показаний и глянцевые судебные фотографии, от одного взгляда на которые Слэша физически подташнивало. С этих снимков, безжалостно подсвеченные лампами медицинской экспертизы, на него смотрели багрово-черные синяки на коже Стефани. ​Адвокаты в дорогих, безупречно отутюженных костюмах тройках выглядели в этом рокерском интерьере как инопланетяне, случайно высадившиеся на планету после ядерного удара. Они сидели за массивным дубовым столом, вкрадчиво, монотонно зачитывая пункты обвинения. ​Эксл не сидел. Он лихорадочно мерил комнату шагами — от стены к стене, как дикий, загнанный в клетку. Его лицо шло бледными и красными пятнами, а пальцы судорожно, до крови впивались в растрепанные рыжие волосы. ​Слэш старался быть невидимым. Он ходил по собственному, ставшему чужим дому в растянутой домашней футболке и старых, дырявых трениках, сжимая в руке очередную банку ледяного пива. Его взгляд был отсутствующим, затуманенным глухой защитной анестезией. Он проходил мимо обеденной зоны, едва не задевая плечом одного из юристов, и даже не извинялся. Ему хотелось стать призраком. ​— …Согласно заявлению истицы, Стефани Сеймур, инцидент повлек за собой множественные гематомы в области предплечий и сотрясение мягких тканей, — ровным, лишенным каких-либо человеческих эмоций голосом бубнил старший адвокат, поправляя очки. — Мы должны выстроить линию защиты на том, что у Эрин Эверли были схожие мотивы для клеветы. Если мы докажем финансовую заинтересованность и скоординированность действий бывших партнерш… ​Каждое сухое слово юриста — «гематомы», «насилие», «виновен» — падало в уши Слэша как тяжелые удары молота. И в эту секунду внутри него обвалился последний, самый важный кирпич. Он перевел взгляд на Эксла и вдруг с ужасающей, трезвой четкостью понял: Эксл не был особенным с ним. Роуз не был просто «раненым гением», который срывался на Слэша от избытка любви и страсти. Он был системным, опасным психом. Синяки на теле Стефани, синяки на теле Эрин… и синяки на его собственной шее, которые Слэш еще неделю назад старательно замазывал перед репетициями. Это была одна и та же страшная колея. Вся романтика их отношений в секунду превратилась в кучу гнилого мусора. ​Но юристы видели перед собой просто капризную рок-звезду, которая боится потерять миллионы. Они не понимали, что Эксл сейчас физически уменьшался с каждым словом. Травмированная психика парня заклинила. В его ушах голоса адвокатов превращались в голос отчима из далекого детства в Индиане — того самого, что часами судил его, маленького и беспомощного, перед тем как сломать ему ребра. Для Эксла прошлого не существовало. Оно происходило с ним прямо сейчас. ​— Да какая, к чёрту, заинтересованность?! — Эксл внезапно взорвался, наотмашь ударив кулаком по дубовому столу. Подскочили ручки, зазвенели стаканы. Юристы инстинктивно отшатнулись. — Она просто хочет меня уничтожить! Они обе сговорились, чтобы запереть меня в дурке и отобрать группу! Сол, ты слышишь эту херню?! Скажи им! ​Слэш замер у открытого холодильника, медленно оборачиваясь. Он сделал долгий, обжигающий горло глоток пива. На него смотрели глаза, полные дикого, первобытного психоза. В этой искаженной реальности Эксл искренне считал себя беззащитной жертвой. Он не защищался от обвинений в избиении женщин — он, как испуганный ребенок, пытался перекричать свой вечный страх перед наказанием. Он перекладывал вину на весь мир. ​— Я слышу только, как ты орешь уже три часа, Экс, — тихо, почти безжизненно ответил Слэш. — Дай им работать. Они за это получают больше, чем мы за весь тур по Штатам. ​— «Дай им работать»? — Эксл оскалился, делая шаг к нему. Жилы на его шее вздулись, глаза лихорадочно блестели. — Это всё, что ты можешь сказать?! Мою жизнь, меня самого смешивают с дерьмом в прямом эфире, а ты просто шляешься тут со своим гребаным пивом и делаешь вид, что тебя это не касается! Ты должен защищать меня, Сол! Ты со мной или с ними?! ​— А как это должно меня касаться? — Слэш сделал шаг вперед, и в его обычно мягком голосе впервые прорезались опасные, бритвенно-острые нотки. — Мне пойти и набить морду судье? Или признаться под присягой, что я тоже видел, как ты заводишься с пол-оборота и крушишь стены? Ты сам заварил эту кашу, Роуз. Стефани, Эрин… Это твои призраки. Не мои. Я в этом дерьме не участвую. ​Адвокаты неловко переглянулись, спешно уткнувшись в бумаги. Они повидали многое, но эта семейная сцена, полная застарелой боли и кошмара, была чересчур даже для циничных юристов из Беверли-Хиллз. ​— Трус, — выплюнул Эксл, подлетая к Слэшу почти вплотную. От него пахнуло горьким, ядовитым потом, кофеином и чистым безумием. — Ты просто трус, Хадсон. Боишься, что эта грязь заденет твою драгоценную репутацию «крутого гитариста»? Ты сидишь в своем… в нашем доме и просто ждешь, когда я упаду, да? Ждешь, чтобы переступить через меня и пойти дальше? ​Слэш с глухим стуком поставил полупустую банку на тумбочку. Его крупно трясло от сдерживаемого, копившегося месяцами гнева. Кудрявый цепко схватил Эксла за предплечье и отвел на кухню, чтобы юристы не услышали слишком много. ​— Я сижу здесь, потому что полгода назад, сука, совершил самую большую ошибку — решил, что ты стоишь того, чтобы ради тебя измениться, — раздельно, калеча каждое слово, произнес Слэш, глядя Экслу прямо в зрачки. — Я ни с кем не трахался, Экс. Ни одной девки за шесть месяцев. Я слушал твои ночные истерики, я терпел твои кулаки и замазывал синяки. Я ломал себя каждый день, чтобы доказать тебе, что я рядом. Но если ты сейчас думаешь, что я буду врать в суде и играть роль твоей преданной сучки по делу об избиении женщин… то ты просто спятил окончательно. ​Внутри Эксла все вновь затряслось. Слэш отказывался подчиняться его безумию. В его голове заклинило: «Если ты не терпишь мою ярость — ты меня не любишь. Ты такой же, как родители, ты предатель». И рыжеволосый решил ударить первым. Уничтожить всё самому. ​— Пошел ты! — Эксл с силой толкнул Слэша в плечо, пытаясь спровоцировать его на привычную драку. — Пошел на хер из этой комнаты, из этого дома, если не можешь просто заткнуться и поддержать меня! Ты мне не нужен! Проваливай! ​— С радостью, — Слэш даже не пошатнулся от толчка. Внутри него словно выключили рубильник. Наступила ледяная, абсолютная пустота. ​Сол спокойно сорвал с вешалки куртку, даже не заботясь о том, что на нем надеты домашние треники. Ему было плевать. ​— Разбирайся со своими бабами сам, Уильям, — тихо бросил Слэш, впервые за долгое время назвав его настоящим именем. — Мне нужно подышать воздухом, в котором не пахнет судом. И тобой. ​— Если ты уйдешь сейчас — не возвращайся! Слышишь?! Никогда не возвращайся! — проорал Эксл ему в спину, срывая связки на хриплый, надрывный визг. ​Слэш не обернулся. Он лишь хлопнул тяжелой дубовой дверью — да так, что на стене в прихожей криво, со скрипом покривилась их общая фотография с концерта на «Ривер Плейт». Падая в салон своего автомобиля, Слэш впервые за полгода вздохнул полной грудью. В салоне «Корвета» пахло старой кожей, бензином и ментоловыми сигаретами Эксла, которые тот забыл в бардачке месяц назад. Слэш рванул рычаг коробки передач так, что шестеренки взвыли от боли, и вдавил педаль газа в пол. Машина с визгом покрышек сорвалась с места, вылетая на извилистую, залитую неоновым светом ленту бульвара Сансет. В голове звенело. Выпитое на кухонном полу пиво уже ударило в кровь, приятно и тупо анестезируя затылок, но Слэшу было не привыкать водить в таком состоянии. Для парня, который в свое время умудрялся отыгрывать двухчасовые стадионные концерты под завязку закинутым кокаином и залитым дешевым водным раствором водки, легкое алкогольное помутнение за рулем было нормой жизни. Своеобразным автопилотом. Руки сами помнили каждый поворот, ноги вовремя выжимали сцепление, пока сознание Слэша медленно распадалось на куски. Окна были опущены до упора. Встречный воздух — сухой, горячий, пропитанный смогом и запахом цветущих олеандров Лос-Анджелеса — с силой бил в лицо, швыряя кудри на глаза. Но этот ветер не приносил облегчения. Слэша по-прежнему душило. На каждом перекрестке, подмигивающем желтыми огнями светофоров, ему мерещились заголовки газет. В ушах все еще стоял этот ультразвуковой, срывающийся на визг голос: «Ты со мной или с ними?!» Слэш, крепче перехватывая руль. Ладонь, на которой подрагивали пальцы, вспотела. Его трясло не от пива и не от скорости. Его трясло от глубокого, подкожного отвращения к самому себе. За то, что так долго позволял вытирать об себя ноги. За то, что искренне верил, будто его любовь способна переписать детские кошмары Уильяма Роуза. Не способна. Мусорная корзина, доверху забитая грязным бельем, судебными исками и разбитыми жизнями — вот и всё, что они создали вместе за пределами сцены. Впереди, в низине Холмов, замигали знакомые, неоновые вывески. Бар «Canter’s» — круглосуточное пристанище для всех святых и грешников этого города. Место, где его знали с девятнадцати лет, где никто не задавал лишних вопросов и куда Эксл никогда, ни при каких обстоятельствах не заглядывал. Слэш резко затормозил у тротуара, едва не вписавшись колесом в бордюр, заглушил мотор и на несколько секунд просто замер, положив лоб на холодный обод руля. Сердце колотилось где-то в районе горла. Ему позарез нужно было смыть с себя этот день. Смыть этот запах адвокатской бумаги, запах чужого безумия и, самое главное, запах Эксла, который, казалось, въелся под саму кожу. Сол толкнул тяжелую стеклянную дверь бара и шагнул внутрь, навстречу спасительному, ровному гулу нормальной, человеческой жизни. Внутри «Canter’s» всё было привычным, до боли знакомым и родным. Желтоватый свет люминесцентных ламп, плотный запах жареного бекона, лукового супа и старого солода, соленый гул голосов, в котором тонули звуки кофейных автоматов и звон тарелок. Здесь была жизнь — простая, понятная и совершенно равнодушная к драме великих Guns N' Roses. Слэш тяжело опустился на круглый вращающийся стул у самой стойки. Кожа сиденья под ним тихо скрипнула. Он не стал снимать свои темные очки, хоть в помещении и было полутемно. Ему хотелось забаррикадироваться от этого мира, спрятаться за стеклами и стеной собственных кудрей. — Как обычно, Сол? — старый бармен Бобби, знавший Слэша еще со времен, когда тот воровал сигареты из автоматов, бросил на стойку картонную подставку. — Нет, Бобби. Давай сразу «Джек». Двойной. И не убирай бутылку, — глухо отозвался гитарист, разглядывая свои ногти. Под правым мизинцем до сих пор чернела засохшая полоска грязи — кажется, земля из цветочного горшка, который Эксл швырнул в стену еще позавчера. Когда перед ним материализовался тяжелый стакан, Слэш не стал смаковать. Он опрокинул его в себя одним резким движением, даже не поморщившись от того, как дешевый бурбон огненной волной полоснул по иссушенному горлу. Алкоголь упал в желудок, мгновенно смешиваясь с выпитым дома пивом. Голову повело сильнее, но это было именно то, что нужно. Стереть. Выжечь. Залить бетоном лицо Эксла — это искаженное паранойей, растерзанное лицо, которое он когда-то считал самым красивым и чистым на земле. — Выглядишь так, будто тебя переехал автобус, — раздался совсем рядом женский голос. Мягкий, немного хрипловатый от табака, но удивительно спокойный. Слэш медленно повернул голову. На соседнем стуле сидела девушка в простой джинсовой куртке поверх серой майки. Никакого боевого макияжа в духе групиз с Сансет-Стрип, никаких начесов и леопардовых лосин. На вид ей было около двадцати пяти. Мягкие черты лица, открытый, теплый взгляд. Она смотрела на него в упор, и в ее глазах не было этого лихорадочного блеска: «О боже, это же Слэш из Ганзов!». Там было только простое, трезвое человеческое сочувствие. То самое сочувствие, которого Хадсон не видел последние полгода, запертый в клетке чужого психоза. — Типа того, — буркнул Слэш, поворачивая пустой стакан в пальцах и наблюдая за тем, как Бобби плещет туда вторую порцию. — Только автобусом управлял мой лучший друг. И мой худший кошмар в одном флаконе. Скорее даже, локомотив. А я зачем-то лег на рельсы. Девушка негромко усмехнулась, качнув своими длинными черными волосами, и протянула ему руку. Ладонь у нее была теплая, с короткими аккуратными ногтями. — Я Меган. И, судя по всему, тебе нужно либо выговориться тому, кто вообще ничего не понимает в поездах, либо еще один стакан. — Давай и то, и другое, Меган, — Слэш слабо улыбнулся. Мышцы лица от этого непривычного движения отозвались легкой болью. Он впервые за долгое время почувствовал, что на него не давят. Не требуют клятв верности, не просят подтвердить, что весь мир — дерьмо, а они — святые мученики. Бобби молча придвинул Меган стакан с тоником, а Слэшу снова обновил виски. Они проговорили около часа, а может, и больше — время в «Canter’s» всегда текло по своим, подпитым законам. Меган оказалась совершенно другой, не смотря на свою работу. Она работала тур-ассистентом у одной из местных поп-певичек, жила в скромной съемной квартире и понятия не имела, каково это — делить постель с человеком, который собирает стадионы, а потом пытается вскрыть себе вены в ванной из-за плохой рецензии. Она слушала его путаные, хриплые излияния, не перебивая. Слэш не называл имен, не говорил про иски и Guns N' Roses, он просто говорил о «нем» — о человеке, который стал для него центром вселенной, но методично выжигал всё живое вокруг. — Он постоянно горит, понимаешь? — Слэш крутил в руках зажигалку, глядя на ровный огонек. — И ладно бы горел сам. Он требует, чтобы я стоял рядом и горел вместе с ним. А когда я пытаюсь отойти, он орет, что я предатель. Что я трус. — Знаешь, — произнесла Меган, мягко касаясь его ладони. Ее пальцы на мгновение накрыли его мозолистые, иссеченные струнами пальцы. Слэш инстинктивно вздрогнул, ожидая подвоха, удара или упрека, но прикосновение было невесомым и успокаивающим. — Мой отец был таким. Он пил и ломал мебель, а наутро плакал и говорил, что мы его единственная опора. Мама терпела это двенадцать лет. Пыталась его «спасти», лечить, отогреть… А потом просто поняла одну вещь. — Какую? — Слэш поднял на нее глаза, спрятанные за черными стеклами очков. — Иногда нужно просто признать, что ты не можешь починить то, что изначально было сломано, Сол. И если ты останешься рядом, ты не починишь его. Ты просто сломаешься сам. Эти слова, сказанные простым, будничным тоном под звон вилок и смех за соседним столиком, ударили Слэша в самую цель. Словно кто-то включил свет в темной комнате. Он вспомнил Эксла, сидящего на полу среди папок с делами Стефани и Эрин. Вспомнил его дикие глаза. И понял: Меган права. Он действительно не может его починить. Дно у этой рыжей черной дыры было выбито задолго до того, как они встретились в подвалах Лос-Анджелеса. И, возможно, Слэш больше не хочет даже пытаться. Он просто устал быть клеем для чужих осколков. Меган что-то пошутила про своего кота, и Слэш поймал себя на том, что тихо, искренне смеется. И этот смех не был истеричным, надрывным, с привкусом железа и слез, как у Эксла. Это был нормальный, здоровый смех живого человека. В ту ночь Сол впервые за полгода не вернулся в дом на Холмах. Он поехал с Меган в ее крошечную, пропахшую лавандой квартиру на Уилшир. Ничего между ними не случилось, но он уснул на узком диване в абсолютной, звенящей тишине, где не было слышно шагов за дверью, криков и страшного звука разбивающегося стекла. * * * Они встретились на задней террасе дома Слэша, пока Эксл уехал по каким-то своим делам. Был душный, серый вечер, из тех, когда смог над Лос-Анджелесом сгущается до консистенции грязной жижи, а солнце садится в марево, похожее на остывающий пепел. Слэш сидел на плетеном стуле, лениво перебирая струны акустической гитары. Звук выходил глухим, ленивым. Дафф стоял у перил, повернувшись спиной к дому. На нем была простая черная футболка и джинсы, он выглядел непривычно собранным, подтянутым и… пугающе трезвым. В его руках не было привычной банки пива или стакана с водкой. Только дымящаяся сигарета. — Сол, — тихо сказал Дафф, не оборачиваясь. Его голос, обычно хриплый и надтреснутый, сейчас звучал удивительно ровно. — Я приехал сказать тебе кое-что. Лично. До того, как мои адвокаты отправят бумаги в офис лейбла. Слэш замер. Пальцы соскользнули со струны, оставив в воздухе жалобный, вибрирующий аккорд. Он медленно поднял голову, глядя на длинную, худощавую фигуру басиста. Внутри шевельнулось нехорошее, липкое предчувствие. — Бумаги? Какое еще бумаги? О чем ты? Дафф наконец повернулся. Под его глазами залегли глубокие, свинцовые тени, но взгляд был абсолютно чистым. Жутко чистым для человека, который годами уничтожал себя килограммами кокаина. — Я ухожу, Сол. Официально. Из группы, из этого дурдома, из этой жизни. Документы о моем выходе из состава Guns N' Roses будут у юристов завтра утром. Слова падали медленно, словно тяжелые камни, уходящие на дно болота. Слэш сидел неподвижно, чувствуя, как внутри него начинает медленно, со скрипом холодеть всё живое. Он ожидал чего угодно — новых судов, драк, истерик Эксла, отмены туров. Но не этого. Дафф был их фундаментом. Если Эксл был безумным сердцем группы, а Слэш — ее руками, то Дафф всегда был ее позвоночником. — Ты рехнулся? — Слэш хрипло усмехнулся, пытаясь перевести всё в шутку, но голос предал его. — Ладно тебе, чувак. Мы все устали. Это из-за судов со Стефани, да? Эксл сейчас невменяем, я знаю, но это пройдет. Мы запишем пару треков, съездим в Европу… — Не пройдет, Сол, — мягко перебил его Дафф, и от этой мягкости Слэшу захотелось выть. — Посмотри на меня. Моя поджелудочная размером с футбольный мяч. Врачи сказали, что если я выпью еще хоть одну пинту, она просто лопнет, и я сдохну в течение получаса в луже собственной блевотины. Я хочу жить. Оказывается, я очень хочу жить. Дафф сделал глубокую затяжку и выпустил густой клуб дыма вверх, в серое калифорнийское небо. — Но дело даже не в бухле. Дело в нем. И в том, что он делает с нами. Посмотри вокруг. Мы больше не музыканты. Мы — обслуживающий персонал для одного-единственного психопата, который жрет нас и не давится. Я больше не могу быть посредником между вами. Не могу собирать твои зубы с пола после ваших кухонных разборок и не могу выслушивать его бредни про заговоры ЦРУ по ночам. Я пуст, Сол. — Чувак, но мы же банда, — Слэш поднялся со стула, гитара со стуком повалилась на деревянный настил террасы, но ему было плевать. Он подошел к другу, заглядывая ему в глаза. — Мы же обещали друг другу. В тех вонючих клубах, помнишь? Если ты уйдешь, всё рухнет. Я один его не удержу. Дафф посмотрел на него с бесконечной жалостью. Он протянул руку и крепко, до боли сжал плечо Слэша. — Его нельзя удержать, Сол. Ты пытаешься склеить человека, у которого дно выбито еще в детстве. От Guns N' Roses ничего не осталось, брат, — тихо добавил Дафф, отпуская его плечо. — На стадионах мы продаем труп нашей прошлой юности. Я ухожу, чтобы спасти себя. И тебе советую сделать то же самое. Беги отсюда, Сол. Пока он не похоронил тебя вместе со своими кошмарами. Дафф развернулся и пошел к выходу. Его шаги — тяжелые, уверенные шаги трезвого человека — прозвучали в тишине дома и затихли. Через минуту внизу, у ворот, глухо зарычал и отдалился мотор его машины. Слэш остался стоять на террасе один. Словно на пороге склепа. Он поднял с пола гитару, занес ее над перилами, желая с размаху разбить о бетонные ступени, но руки не поднялись. Он просто прижал ее к животу, как щит. Он так и остался дома, сил не было никуда ехать, пока сумерки лениво, словно нехотя, затапливали каньон. Воздух остывал, становясь тяжелым и сырым. Эксл вернулся непривычно рано. Не ночью, как обычно, а ранним вечером, когда небо над Лос-Анджелесом только-только окрасилось в грязный, тревожно-бордовый цвет. Дверь дома не просто открылась — она с грохотом влетела внутрь, ударившись о стену. Слэш даже не вздрогнул. По звуку шагов, по жесткому, рваному ритму каблуков его сапог Сол мгновенно понял: катастрофа уже здесь. Эксл влетел в гостиную, не снимая куртки и солнцезащитных очков. Лицо его было бледным, почти прозрачным, а губы — сжаты в тонкую, побелевшую линию. В правой руке он намертво, до хруста бумаги, сжимал плотный конверт с логотипом юридической конторы Маккагана. Накануне адвокаты Даффа сработали на опережение и вручили Роузу предварительное уведомление прямо на выходе из студии. — Ты знал? — голос Эксла был тихим, но в этой тишине сквозило такое безумие, что у Слэша поползли мурашки по спине. Эксл остановился в трех шагах, швырнув скомканный пакет с документами прямо под ноги гитаристу. Бумаги веером разлетелись по полу. — Знал о чем, Экс? — Слэш постарался, чтобы его собственный голос звучал максимально спокойно, хотя внутри всё сжалось в тугой ком. — Не прикидывайся идиотом, Хадсон! — Эксл резко сорвал очки, и Слэш увидел его глаза — дикие, воспаленные, с расширенными в кучу зрачками. — Дафф уходит! Этот ублюдок подал документы на выход из состава группы! Официально! Он бросает нас! Бросает меня! Роуз внезапно закричал — громко, срывая связки на хриплый, надрывный визг. Он наотмашь схватил с полки тяжелую хрустальную пепельницу — подарок Слэшу из японского тура — и со всей силы швырнул ее в противоположную стену. Хрусталь с глухим, страшным звоном разлетелся на тысячи сверкающих брызг, которые мелкой крошкой осыпали ковер, словно мертвый, искусственный снег. — После всего, что мы прошли! После всех этих вонючих подвалов! Дафф — такая же дешёвая тварь, как и все остальные! Он просто смылся! Оставил нас здесь в этом дерьме! — Он просто больше не может, Экс, — тихо, почти безжизненным шепотом ответил Слэш. Он медленно опустился в глубокое кресло в углу комнаты, инстинктивно потянувшись к лежащему рядом «Gibson». Он не собирался играть, на нем даже не было ремня. Сол просто судорожно, до белых костяшек вцепился пальцами в холодный гриф, словно гитара была единственным щитом, способным защитить его от этой лавины чужого психоза. — Никто больше не может, Экс. Мы выгорели. Все. Группы больше нет. — Что ты сказал? — Эксл резко замер посреди комнаты. Его тяжелое, свистящее дыхание эхом разнеслось по гостиной. Он медленно, словно через силу, повернул голову к Слэшу. В его глазах вспыхнуло то самое первобытное, опасное пламя, за которым всегда следовала кровь. Для него уход Даффа не был решением взрослого человека — в его искривленной реальности мир снова сговаривался, чтобы предать и наказать маленького Уильяма. — Ты его оправдываешь? — прошипел Эксл, делая медленный шаг к креслу. — Ты стоишь здесь, в нашем доме, и защищаешь этого предателя? Ты на его стороне, Хадсон?! Отвечай! Ты с ним?! — Я на стороне здравого смысла, — Сол поднял на него усталый, пустой взгляд из-под черных кудрей. В этом взгляде больше не было страха или желания спасать. Только выжженная пустыня. — Посмотри на нас. Мы не группа. Мы — кучка трупов, которые ненавидят друг друга до тошноты. Дафф ушел, потому что хотел выжить. Чтобы его поджелудочная не лопнула от водки прямо на сцене. И я его, блять, прекрасно понимаю. — «Хотел выжить»? — ядовито, с клокочущей в горле слюной выдавил Роуз, сокращая расстояние между ними до минимума. — А я, по-твоему, не хочу?! Меня распинают в прессе, меня судят мои собственные бабы, а ты просто сидишь тут и одобряешь тех, кто вонзает мне нож в спину?! Ты — лицемер, Сол! Ты спишь со мной в одной постели, а за спиной ждешь, когда я упаду! — Я просто больше не хочу врать. Ни тебе, ни себе, — Слэш аккуратно отставил гитару, понимая, что черту они уже перешагнули. — Мы превратили нашу жизнь в помойку, Экс. — Это ТЫ превратил всё в помойку своим безразличием! — взревел Эксл и кинулся на него. Это не было красивым броском — Слэш словно в замедленной съемке видел, как Эксл срывается с места, как его лицо искажается в гримасе детской боли и взрослой ярости. Роуз налетел на него всем телом, выбивая воздух из легких, и они вместе с грохотом вывалились из кресла прямо на журнальный столик. Толстое закаленное стекло с оглушительным, костяным хрустом лопнуло под весом их тел. Острые грани мгновенно впивались сквозь одежду в спины и бедра, но в угаре драки они оба не замечали боли. Эксл мертвой хваткой вцепился Слэшу в воротник футболки, упираясь коленями в его ребра и пытаясь вбить гитариста затылком в паркет. Его движения были хаотичными, дикими — это была чистая, животная агрессия испуганного ребенка, который бьет первым, чтобы не успели ударить его. — Не смей говорить мне о здравом смысле! — хрипел Эксл, вжимая тяжелый локоть прямо в горло Слэшу и перекрывая тому воздух. — Ты такой же, как они! Ты просто ждешь момента, чтобы свалить по-тихому! Слэш, задыхаясь и чувствуя, как перед глазами плывут темные круги, перехватил запястья Эксла. Физически Сол был сильнее, но в Роузе сейчас горела батарейка чистого безумия. Сол резко рванулся в сторону, наваливаясь плечом, и опрокинул Эксла на ковер. Они закатались по разбросанным стеклянным осколкам. В какой-то момент Слэш почувствовал, как что-то крупное и острое с противным шипением полоснуло его по ладони. Горячая, густая кровь мгновенно брызнула наружу, орошая светлый ворс ковра крупными алыми каплями. — Успокойся, Экс! — рявкнул Слэш, перехватывая его руки и всем весом прижимая бьющегося в истерике вокалиста к полу. — Хватит, блять! Остановись! — Отвали от меня! — Эксл дико вывернулся и с глухим звуком нанес Слэшу короткий, жесткий удар снизу вверх прямо по скуле. — Уходи! Если ты так его понимаешь — катись к нему! Катись к Даффу, катись на хер! Мне никто не нужен! Я всегда справлялся сам! Он резко оттолкнул Слэша и вскочил на ноги. Руки тряслись так сильно, что когда он судорожно схватил брошенную на диван куртку, он не сразу попал в рукав. Его взгляд блуждал, он не мог сфокусироваться. — Мне нужно расслабиться, а не слушать твое святошинское нытье, — прошипел Эксл, застегивая замок дрожащими пальцами. — Я еду в Беверли-Хиллз к нормальным ребятам. Там хотя бы знают, как отдыхать, а не строят из себя мучеников. Там меня любят таким, какой я есть! В отличие от тебя! Слэш остался сидеть на полу, среди обломков мебели, хрустальной пыли и луж собственной крови. За окном окончательно догорел багровый закат, уступая место душной, мертвой калифорнийской ночи. Гитарист медленно поднял правую руку, глядя на глубокий, рваный порез на ладони, из которого толчками выходила кровь. Он лениво, словно через силу, дотянулся до белого кухонного полотенца и туго, помогая себе зубами, обмотал руку. Белая ткань на глазах пропиталась алым. Всю ту ночь Слэш провел у открытого окна, глядя на огни Лос-Анджелеса и выкуривая одну пачку сигарет за другой. Серый пепел падал на подоконник, а Слэш слушал тишину. И эта тишина внутри него самого была уже абсолютной. * * * На следующий день Лос-Анджелес плавился от удушливого, липкого зноя. Воздух в студии казался застывшим студнем, который не мог разогнать даже на полную мощность включенный кондиционер. Запах дорогого дерева, разогретых ламповых усилителей и застарелого табачного дыма сегодня ощущался особенно душно — он пах концом. Слэш приехал первым. Он сидел в углу тон-зала на высоком стуле, низко опустив голову. Правая ладонь была туго, профессионально забинтована чистым медицинским марлевым бинтом — Меган, которая приехала по его просьбе в эту же ночь, лично обработала порез, не задавая глупых вопросов, только тихо вздохнула, когда стягивала края рваной раны. Поверх бинта Слэш натянул свою привычную черную перчатку без пальцев, но сквозь прорези кожи всё равно угадывалась белизна повязки. Гитара лежала на его коленях. Он лениво, одними подушечками пальцев левой руки перебирал лады, проверяя строй, но правая рука слушалась плохо. Каждое движение отзывалось тупой, дергающей болью в ладони. Дверь аппаратной открылась со скрипом. Вошел Эксл. Он выглядел паршиво. Черные круги под глазами, растрепанные, влажные от пота волосы, мятая фланелевая рубашка, завязанная на поясе. От него за версту несло перегаром, дорогим кокаиновым потом и той самой ледяной изоляцией, в которую он всегда уходил, когда внутри него все горело синим пламенем. Он не посмотрел на Слэша. Вообще. Словно на стуле в углу сидел неодушевленный предмет, деталь интерьера студии. — Пишем трек, — бросил Эксл звукоинженеру сквозь стекло аппаратной, даже не поворачивая головы в сторону музыкантов. — Тот, что с длинным соло в конце. У нас мало времени. Слэш молча поднялся. Он подошел к своему стеку «Marshall», щелкнул тумблером питания. Лампы внутри усилителя качнулись, загораясь тусклым, янтарным светом. Гитара отозвалась тихим, голодным наводящим гулом. Это была сессия для трека, где их синергия всегда была максимальной, где они понимали друг друга без слов, по одному лишь движению пальцев по грифу. Эксл встал за микрофон. Он схватился за стойку обеими руками, закрыл глаза и, как только режиссер нажал кнопку записи, выдал в микрофон свой фирменный, расщепленный хрип. Это было гениально — его голос рвал пространство, в нем было столько боли, злости и обиды на весь мир, что у звукаря за стеклом поползли мурашки. Эксл пел, срывая связки, выплевывая слова прямо в микрофон, словно пытался задушить ими своих призраков. Но Слэш продолжал играть равнодушно дальше, наплевав на это крик — он слышал его двадцать четыре часа в сутки. Когда подошло время финального соло, он сделал шаг вперед. Пальцы в черной перчатке легли на струны. Слэш закрыл глаза и начал играть. Но это не было его привычное, теплое, блюзовое соло, полное слез и страсти. Это был лед. Абсолютный, бритвенно-острый. Каждая нота вылетала из динамиков безупречной, хирургически точной и мертвой. Гитара больше не плакала вместе с Экслом — она отпевала его. Сол играл сквозь физическую боль в порезанной ладони, чувствуя, как под бинтом снова начинает мокреть и теплеть, но он не остановился ни на секунду. Он выжимал из «Гибсона» последнее, финальное «прощай». Музыка пахла мертвечиной. Это понимали все, кто находился в комнате. Великая магия Guns N' Roses, рождавшаяся из их подкожной, созависимой борьбы, прямо сейчас распадалась на сухие, безжизненные звуковые дорожки. Слэш взял последний, тягучий, перегруженный аккорд. Струна долго, со свистом вибрировала в абсолютной тишине затихшей студии, затухая медленно, словно пульс умирающего. Звук окончательно растворился в воздухе. Сол не стал дожидаться команды режиссера. Он протянул руку, щелкнул тумблером усилителя — «Marshall» глухо щелкнул и погас. Кудрявый медленно снял с плеча тяжелый кожаный ремень, бережно, аккуратно уложил гитару в открытый жесткий кофр и защелкнул все металлические замки один за другим. Каждый щелчок звучал как выстрел стартового пистолета. Эксл все еще стоял у микрофона, тяжело дыша, уставившись в пол. Его плечи подрагивали. — С меня хватит, — тихо, почти шепотом произнес Слэш. В его голосе не было злости. Не было обиды, которая горела в нем вчера на кухонном полу. Только бездонная усталость человека, который наконец-то вышел из горящего здания. Эксл медленно поднял голову. На секунду в его глазах, сквозь пелену психоза и кокаинового отходняка, мелькнул чистый, детский, первобытный ужас. Тот самый ужас, который он испытывал в детстве, когда оставался один в запертой комнате. Он сделал одно короткое движение рукой вперед — его пальцы судорожно потянулись к черным кудрям Слэша, словно он пытался схватиться за них, удержать, остановить обрушение своего мира. Его ладонь зависла в паре сантиметров от плеча гитариста. Слэш плавно, но решительно отступил на шаг назад, разрывая эту дистанцию навсегда. — Проваливай, — выплюнул Роуз, отворачиваясь к микрофону. — Мне плевать. Я найду другого. Любого. Ты ничто без моих песен, Хадсон. Понял? Ничто! Катись к своему Даффу! Слэш ничего не ответил. Он подхватил тяжелый кофр за ручку, развернулся и ровным, размеренным шагом пошел к выходу из тон-зала. Дверь студии закрылась за ним с тихим, мягким щелчком пневматического доводчика. * * * Сборы в доме Слэша проходили на следующий день в удушающем, сухом молчании. Горячий калифорнийский полдень пробивался сквозь жалюзи, нарезая гостиную на бледные полосы, в которых лениво кружилась пыль вперемешку с серым табачным пеплом. Эксл стоял посреди этого бардака, окруженный дешевыми картонными коробками из супермаркета, которые выглядели как уродливые, одинаковые надгробия их отношений. Накануне они херачили этот дом в угаре драки, а сегодня Роуз двигался медленно, почти механически, пакуя свои вещи: редкие книги по оккультизму, заляпанный винил, сценические кожаные штаны, от которых несло старым потом, тяжелые перстни и горы шмоток. Каждая вещь, со стуком падавшая на дно коробки, звуком напоминала горсть земли, брошенную на крышку гроба. — Наверное, нам надо просто пожить отдельно недолго друг от друга, — выдавил из себя Эксл, не поднимая глаз. Он замер над полупустой коробкой, судорожно сжимая в кулаке выцветшую бандану. Его голос звучал глухо, как из подвала, и в этой хрипоте всё еще теплилась жалкая, отчаянная надежда на то, что это просто очередной виток их привычного безумия. Что они, как обычно, дойдут до края, перетрахают и переломают всё вокруг, а потом запрутся в спальне и склеят осколки слезами, бухлом и сексом. — Остынем, суды закончатся, и всё вернется на свои места. Да, Сол? Мы просто устали. Мы все сейчас на взводе из-за этой суки Стефани и Даффа… Всё же будет нормально? Слэш стоял у дверного проема, прислонившись плечом к косяку и скрестив руки на груди. Из-под густой копны черных кудрей не было видно его глаз — он снова спрятался за своей привычной, непроницаемой броней. — Нет, Эксл, — тихо, но убийственно спокойно произнес Слэш. В его голосе не было ни капли прежней злости, только бесконечная, выжженная пустыня. — Это всё. Никаких «недолго». Всё закончилось. Роуз замер, словно получил пулю в ливер. Его плечи под курткой судорожно дернулись. Он медленно, словно через силу, оставил коробки у входа и подошел к Слэшу почти вплотную. Снаружи, на подъездной дорожке, со скрежетом ржавых тормозов уже парковался тяжелый фургон мувинговой компании. Время вышло. Эксл смотрел на него снизу вверх. Очки остались на столе, и сейчас его глаза — воспаленные, обведенные красными кругами от бессонницы, наркотиков и слез — были абсолютно голыми. В какой-то момент Слэшу показалось, что Роуз сейчас сорвется. Что этот безумный, гордый рок-король упадет на колени, кинется ему на шею, начнет умолять, рыдать или целовать его — дико, до крови. Эксл потянулся было дрожащей ладонью к лицу Слэша, желая коснуться его жестких кудрей в последний раз, вдохнуть этот родной запах пота и дешевого виски… но вовремя сдержал себя. Он наткнулся на холодный, абсолютно неподвижный и отстраненный взгляд гитариста. Слэш больше не был его Солом. Перед ним стоял чужой, смертельно уставший парень. Вместо поцелуя Эксл просто перехватил правую ладонь Слэша — ту самую, изрезанную — и крепко, почти до хруста суставов, сжал её. Это было долгое, судорожное, ломающее рукопожатие. В этом жестком жесте было всё, что они создали и просрали вместе: их общая музыка, стадионные триумфы, грязные подвалы Сансет-Стрип, пьяные клятвы, блевотина в гримерках, тайные ночи и их огромная, разразившаяся над головами катастрофа. Эксл вкладывал в это пожатие всю свою ускользающую жизнь. Слэш не ответил взаимностью. Его рука осталась лежать в ладони Эксла вялой, безжизненной плетью. Он не сжал пальцы в ответ ни на миллиметр. Эксл почувствовал это окончательное отторжение. Его бледное лицо на мгновение исказилось от такой невыносимой, острой боли, словно ему вскрыли грудину ржавым ножом без наркоза. Он резко, будто обжегшись о сигарету, отпустил руку Сола, круто развернулся и, больше не говоря ни слова, быстро вышел за дверь — туда, к ждущим его хмурым грузчикам и открытому темному кузову грузовика. Час спустя Эксл Роуз уже сидел в своем огромном особняке. Дом теперь казался пафосным и абсолютно чужим. Он пах свежей краской, сухой штукатуркой и пугающей, звенящей пустотой. Эксл долго стоял у панорамного окна, выходящего на темнеющий каньон. Солнце окончательно сдохло, и сумерки густыми чернилами затапливали холмы, стирая очертания дорог и деревьев. Роуз неподвижно замер в сгущающемся полумраке, скрестив руки на груди и крепко, до боли обнимая себя за плечи — словно пытался удержать внутри то немногое, осколочное, что от него еще осталось после этой капитуляции. Он думал о том, что жестоко, непоправимо ошибся. Он искренне верил, что Слэш — это его персональный спасательный круг. Его вечная, монолитная опора, которая обязана выдерживать любой его психоз, любой удар кулаком, любую истерику и паранойю просто потому, что они — единое целое. Но Эксл просчитался. Слэш тоже оказался всего лишь человеком. Обычным человеком из плоти и крови, у которого тоже был свой предел прочности. Свой внутренний рубильник, который просто выключился, когда лимит боли превысил норму. Слэш не был готов терпеть его ярость бесконечно. Точно так же, как не была готова Эрин. Точно так же, как не была готова Стефани. Все они уходили, оставляя его одного посреди хаоса. В холодном, давящем полумраке пустого дома Эксл Роуз наконец осознал самую страшную, проклятую истину своей жизни: его вообще никто не готов терпеть.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!