Вернутся к фанфику
Часть 11
5 июня 2026, 20:15На кухонном столе, где в первые недели после переезда Эксла они трахались среди грязных посуды теперь громоздилась гора немытой посуды, покрытая жирным налетом и копотью от сигарет. Белый глянец столешницы в двух местах был глубоко, уродливо процарапан до самого серого ДСП — след от охотничьего ножа, который Эксл швырнул в стену еще в марте, но из-за трясущихся рук промахнулся на полметра.
Шесть месяцев под одной крышей. Полгода официального, добровольного ада, который они в каком-то угарном беспамятстве назвали своей «тихой гаванью».
Хрупкая иллюзия того, что общие ключи от дверей и один почтовый ящик на двоих способны что-то исцелить, сдохла так быстро, что Слэш даже не успел отследить момент, когда их убежище превратилось в персональный филиал чистилища.
За эти полгода они умудрились выжечь друг в друге всё, до чего смогли дотянуться. Самое жуткое было в том, что скандалы больше не заканчивались яростным, кусающим примирением на ковре, от которого горели содранные колени и пересыхало в горле. Секс ушел. Он просто испарился в одну из душных майских ночей, оставив после себя сухую, дистиллированную ненависть и глухую, неподъемную обиду. Раньше их держала вместе извращенная, животная тяга; теперь осталась только ломка — грязная, болезненная, когда и вместе невозможно, и порознь сердце останавливается.
Слэш честно пытался маневрировать. Ломал себя, наступал на горло собственным привычкам. Бывали дни, когда он возвращался домой со студии абсолютно трезвым, с чистыми, несмытыми кокаином глазами, стараясь дышать через раз. Но рыжеволосого теперь могло триггернуть от самого факта его существования в пространстве. Эксла бесило абсолютно всё: не под тем углом брошенные на комод ключи, слишком громкий щелчок дверного замка, чашка, поставленная не на ту полку, или просто «не тот» взгляд Сола, в котором измученному паранойей вокалисту вечно мерещилось то скрытое осуждение, то холодная насмешка.
Потасовки стали их новым расписанием дня, вытеснив из жизни всё остальное. Это был уродливый, монотонный, замкнутый круг. Очередное выяснение отношений из-за какой-то херни мгновенно перерастало в ультразвуковой крик Эксла, в стены летели стаканы, пепельницы, журналы, сувениры. Потом — глухие, тяжелые удары тел о мебель, когда Слэш пытался скрутить Роуза, повалить на пол, просто чтобы тот перестал крушить дом и не порезал себе руки осколками фарфора. В ответ Эксл плевался кровью, кусался до мяса, царапал шею гитариста, ломая ногти о его кожаную куртку, и орал так, словно его прямо сейчас резали заживо. А на следующий день они просыпались в разных комнатах, смотрели в потолок и дышали этой звенящей, отравленной пустотой.
Их личный ад предсказуемо начал отравлять группу. Студийные сессии превратились в пытку для всей команды. Раньше, когда они ругались, этот гнев выплескивался в гениальные, злые риффы и надрывные вокальные партии — они питались этой агрессией. Теперь же на студии воцарилась ледяная, гробовая тишина. Слэш мог часами сидеть на стуле, лениво перебирая струны своего «Лес Пола», пока Дафф и Мэтт хмуро курили у пульта, боясь издать лишний звук. Эксл сидел в дальнем углу вокальной кабины, натянув капюшон на глаза, и просто молчал. Стоило Слэшу сыграть новый пассаж, Эксл медленно поднимался, швырял наушники на режиссерский пульт и уходил из студии, не говоря ни слова. Группа видела эти синяки на шее Слэша, видела дергающийся глаз Эксла и понимала: Guns N' Roses медленно, но верно идут на дно вслед за их гребаным браком.
В конце концов Хадсон просто сдался. Он перестал пытаться приходить домой вовремя. Его косуха, тяжелые ковбойские сапоги и огромная кудрявая копна волос стали постоянной, почти вросшей деталью интерьера в полумраке вип-лож «Rainbow» или «Cathouse». Он сидел там ночами напролет в компании Даффа, Ники Сикса и Томми Ли, с которыми они уже простили друг другу ту идиотскую драку в Сан-Франциско.
Вокруг него крутился привычный рок-н-ролльный карнавал: шлюхи с начесами терлись о его колени, гремел глэм-метал, парни из Mötley Crüe орали, ржали, выстраивали на зеркалах бесконечные белые дорожки кокаина и глушили текилу прямо из горла, празднуя свою вечную, ничем не прошибаемую сытую жизнь. Но Слэш на этом празднике казался чужеродным, наспех вырезанным из серого картона манекеном. Он сидел со стаканом «Jack Daniel’s», тупо уставившись в одну точку перед собой. Он пил много, молча и тяжело. Не ради веселья, не ради куража — а просто чтобы залить этот гребаный тремор внутри, чтобы выключить мозг и не возвращаться туда, где за закрытыми шторами его ждал рыжий, измученный собственной паранойей кошмар, который он всё еще, вопреки всякой логике, продолжал любить.
Они сидели в самой дальней, утопающей в бордовом бархате VIP-ложе «Cathouse», куда не долетал резкий свет неоновых трубок с танцпола. Атмосфера здесь была густой от табачного дыма, дорогого парфюма и тяжелого, застарелого запаха перегара. Себастьян Бах внизу у барной стойки уже вовсю клеил какую-то длинноногую блондинку в лосинах, периодически взрываясь своим утробным, пьяным хохотом на весь зал.
Здесь же, наверху, царила совсем другая, вязкая и мрачная энергия.
Ники лениво, с хирургической точностью вычерчивал лезвием идеальные дорожки на круглом карманном зеркале. Его подведенные черным глаза тускло поблескивали из-под растрепанной челки.
Рядом Томми, закинув ноги в порванных джинсах прямо на лакированный столик, ритмично отстукивал какой-то безумный фанковый ритм тяжелыми барабанными палочками по подлокотнику дивана.
Слэш сидел между ними, глубоко забившись в угол, и методично, глоток за глотком, уничтожал уже третий по счету стакан чистого «Джека». Он не разговаривал. Просто смотрел в одну точку, на то, как янтарная жидкость омывает кубики льда.
— Эй, Хадсон, хорош косплеить надгробную плиту, — Томми Ли резко крутанул палочку между пальцами и не сильно ткнул ей Слэша в плечо. — Ты за последние два часа выдавил из себя ровно три слова: «налей еще безо льда». Че за херня, чувак? Мы тут вообще-то твой официальный отпуск празднуем, или у нас поминки по твоей печени? Где тот парень, который в восемьдесят девятом мог перетрахать половину бэкстейджа и запить это литром водки без единой морщины на лице? А? Ники, глянь на него, он реально похож на дохлого священника.
Сикс даже не поднял головы от зеркала. Он аккуратно смахнул остатки порошка с лезвия, слизнул их с пальца и только после этого перевел тяжелый, бесконечно усталый взгляд на Слэша.
— Оставь его, — голос Сикса был низким, прокуренным и пугающе спокойным. Человек, который дважды возвращался с того света после передоза, за милю чуял запах ментального гниения. — Наш кудрявый друг не просто пьян. У него тот самый взгляд, который бывает у парней за секунду до того, как они прыгнут с моста Золотые Ворота. Я этот дерьмовый взгляд в зеркале два года наблюдал. Дело не в алкоголе. Дело в том, что его кто-то жрет изнутри. Живьем. И я даже знаю это имя.
Слэш никак не отреагировал на выпад Сикса. Он лишь сильнее натянул кепку на глаза, так что из-под козырька была видна только зажатая в углу рта дымящаяся сигарета.
— Завалите, парни, — глухо бросил он, делая очередной тяжелый глоток. Алкоголь уже давно не приносил эйфории, он просто превращал мысли в вязкую, серую кашу, но эта каша была лучше, чем кристальная трезвость.
— Да ладно тебе, Ники! — Томми Ли поморщился и потянулся к бутылке. — Роуз всегда был с приветом, это все знают. Бешеный рыжий ублюдок. Но Слэш-то всегда был самым приземленным в этой банде! Чувак, если он тебя достал, просто найди себе пару сочных цыпочек из группы поддержки, запритесь в номере «Sunset Marquis» на трое суток, взорвите пару косяков и трахайтесь, пока колени не отвалятся. Это рок-н-ролл, блять! Всё лечится хорошим трахом и хорошим звуком.
— Нихера ты не шаришь в тяжелых психозах, Ли, — Сикс усмехнулся, убирая зеркальце в карман косухи. — Бывают такие люди... как черные дыры. Ты можешь кинуть туда свою гитару, свои золотые диски, свою душу, блять — им всё равно будет мало. Они сожрут тебя, высрут кости и даже не заметят, потому что они заняты своей собственной, персональной вселенской болью. Роуз — именно такая дыра. И Слэш, кажется, решил проверить, насколько глубоко она простирается.
Маккаган, который до этого сидел молча, хмуро наблюдая за этой сценой со своего места, осторожно коснулся локтя гитариста. Он мягко, но настойчиво отобрал у него стакан и поставил его на дальний край стола, подальше от цепких пальцев Сола.
— Сол, тормози. Ты уже четвертую порцию в себя засаживаешь на чистые дрожжи. Пойдем, подышим, — Дафф кивнул в сторону тяжелой бархатной шторы, ведущей на закрытую террасу ложи.
Слэш сначала хотел огрызнуться, но силы внезапно покинули его. Руки казались свинцовыми, а в груди пекло от невысказанного, давящего крика. Он тяжело поднялся, едва не задев стол коленом, и молча поплелся за басистом. Томми Ли что-то крикнул им вдогонку про «слабаков», но Сикс снова осадил его.
На террасе было прохладно. Ночной ветер с океана немного разогнал тупую боль в висках Слэша. Город внизу шумел, сиял фарами автомобилей на Сансет-Стрип, жил своей сумасшедшей, фальшивой жизнью.
Дафф оперся поясницей о металлические перила, достал пачку «Мальборо», щелкнул зажигалкой и протянул сигарету Слэшу. Тот взял ее онемевшими губами. Несколько секунд они курили в полном, тяжелом молчании, слушая, как внизу Бах пытается петь какую-то арию, перекрикивая музыку клуба.
— Какого хера происходит, чувак? — Дафф наконец нарушил тишину, внимательно всматриваясь в осунувшееся, бледное лицо друга сквозь сизую пелену дыма. — Я ведь не слепой. На репетициях в Эксл снова превратился в ту бешеную, неуправляемую собаку, которой он был в восемьдесят седьмом, когда мы только начинали и жрали кошачий корм. Нет, сейчас даже хуже. Он злой как черт, он швыряет микрофоны в техников, он опаздывает на сессии на шесть часов, а когда приходит — просто сидит и сверлит тебя взглядом. А ты... ты как будто тень самого себя, Сол. Из тебя как будто всю кровь выкачали. На сцене, во время концертов, вы друг на друга даже не смотрите. Мы лажаем по звуку из-за этого дерьма. Что у вас там творится под этой гребаной общей крышей?
Слэш тяжело вздохнул, до боли затягиваясь сигаретой. Пепел упал на его кожаные штаны, но ему было плевать. Он поправил кепку, скрывая глаза, хотя скрывать там было нечего — под ними залегли такие черные, глубокие тени, будто он не спал несколько недель подряд.
— Чувак, понимаешь... — хрипло, едва слышно произнес Слэш. Собственный голос показался ему скрежетом ржавых тормозов. — Я ведь даже сдерживаю себя ради него. Я ломаю себя каждый чертов день, клянусь богом. Я стараюсь быть именно тем, кто ему нужен. Чистым, трезвым, домашним, блять. Я тише воды там хожу, Дафф.
Дафф запнулся, сигарета замерла на полпути к его губам. Он недоверчиво, с каким-то нарастающим ужасом воззрился на друга, медленно складывая в голове обрывки слухов, взглядов и этих вечных синяков на шее гитариста.
— Ты имеешь в виду, что... ты реально... — Маккаган не смог договорить фразу. Это звучало как безумие.
— Да, — Слэш понизил голос до едва различимого шепота, инстинктивно оглядываясь на тяжелую штору, хотя Сикс и Ли были далеко. — Я за эти полгода ни с кем не спал, Дафф. Вообще ни с кем. Ни одной группи, ни одной девки из бара, ни одного случайного, быстрого перепихона в туалете клуба после концерта. Для меня женщин больше не существует. Я прихожу домой чистым только ради того, чтобы он не устраивал истерик.
— Бля-я-я, Сол... — Дафф тихо, протяжно присвистнул, качая головой и переводя взгляд на сияющий внизу неон. — Охуеть можно. У тебя всё настолько серьёзно к нему, да? Ты... ты реально в него влип по самые уши. Ты любишь его.
— Теперь я уже, сука, ни в чем не уверен, — Сол горько, надрывно усмехнулся, глядя на свои пальцы. Они крупно дрожали, и он сжал их в кулак, пряча в карманы куртки. — Эксл не хочет слышать меня. Вообще. Он не хочет даже попытаться хоть что-то сделать со своим дерьмом. Я просил его, Дафф. Я на коленях перед ним стоял, просил пойти к врачу, принимать эти чертовы таблетки, просто поговорить со специалистом, чтобы его перестало так крыть паранойей. А он? Он просто орет, что я считаю его сумасшедшим, что я хочу запереть его в дурке и отобрать группу. Он швыряет в меня посуду и кричит, что я его предаю.
Слэш сделал паузу, судорожно сглотнув вставший в горле ком.
— Он не хочет меняться ради самого себя, понимаешь? Чтобы ему просто стало легче дышать. Я уж не говорю о том, чтобы сделать хоть что-то ради меня, ради того, чтобы я не сдох рядом с ним от этого вечного напряжения. О таком мне, блять, остается только мечтать в моих сраных снах. Я просто каждый день возвращаюсь в этот дом и смотрю, как мы оба, взявшись за руки, сука, медленно и верно идем ко дну. И самое страшное, Дафф... я не имею ни малейшего понятия, как это остановить. Я просто жду, когда нас раздавит окончательно.
Дафф молчал. Он подошел ближе и тяжело, по-братски опустил свою огромную ладонь на плечо Слэша, слегка сжав его. Он понимал, что никакие слова утешения тут не сойдут — Сикс был прав.
* * *
Прошел еще один месяц — тридцать дней, прожитых в режиме непрерывного, изматывающего ожидания взрыва. Слэш спал чутко, вздрагивая от каждого шороха, словно сидел на ящике с динамитом, к которому уже приладили дымящийся бикфордов шнур.
И взрыв произошел.
Но не на их раздолбанной, пахнущей гарью кухне, а на передовицах утренних таблоидов.
Это случилось в среду. Слэш проснулся не от будильника, а от глухого, страшного грохота в гостиной и дикого, хриплого визга, в котором он не сразу узнал голос Эксла. Кудрявый выскочил из спальни в одних боксерах, на ходу протирая глаза.
Посреди комнаты бушевал настоящий филиал торнадо. Эксл, в разорванной шелковой пижаме, с дикими, всклокоченными рыжими волосами, метался от стены к стене, снося всё на своем пути. Тяжелая фарфоровая пепельница с грохотом влетела в огромное зеркало в позолоченной раме — стекло со звоном лопнуло, и тяжелые остроугольные осколки градом посыпались на ковер, чудом не распоров вокалисту босые ноги. На журнальном столике, среди кофейных пятен, лежала свежая, еще пахнущая типографской краской газета «Los Angeles Times», а поверх нее — плотный конверт с официальным судебным уведомлением.
— Эта сука... эта лживая шлюха! — орал Эксл, хватая со стеллажа стопку виниловых пластинок и с силой швыряя их об пол. Черный пластик с треском разлетался на куски. — Она хочет уничтожить меня! Она хочет забрать всё, до последнего цента! Она сгноит меня в тюрьме!
Слэш стоял в дверном проеме, чувствуя, как внутри у него, слой за слоем, каменеет и обваливается в желудок всё то, что он с таким трудом строил внутри себя эти полгода. Он подошел к столу, взял газету. С первой полосы на него смотрело бледное лицо Стефани Сеймур. А под ним — подробный, грязный отчет об иске.
Стефани предъявила Экслу официальные обвинения в систематических избиениях, психологическом терроре и приложила к делу те самые медицинские снимки с жуткими, черными синяками на бедрах и запястьях, которые Роуз оставил ей в ту роковую ночь у разбитого столика.
Слэш смотрел на эти снимки, и к горлу подступала тошнота. Он ведь знал, что Эксл сорвался тогда. Он видел его разбитым, а затем оказавшимся у него дома. Но видеть это здесь, задокументированным, превращенным в юридический факт — это было совсем другое измерение. Это был крах.
Но ад только начинался. Строчкой ниже в статье шло дополнение, от которого у Слэша окончательно перехватило дыхание. К иску Сеймур тут же, не теряя ни дня, присоединилась Эрин. Бывшая жена Эксла, которая годами молчала, скрываясь от прессы, решила, что настал момент вытряхнуть все скелеты из шкафов.
Очередные обвинения в домашнем насилии, издевательствах, угрозах убийством. Две главные женщины в жизни Эксла Роуза официально, перед лицом всего американского правосудия, заявляли: этот человек — чудовище. Его агрессия — это не случайный срыв рок-звезды под кокаином. Это система. Это диагноз.
— Роуз, блять, остановись! — Слэш шагнул вперед и намертво перехватил Эксла за запястья, силой останавливая его безумный бег по комнате. — Ты понимаешь, что это, сука, значит? Посмотри на меня! Это не просто очередные сплетни в паршивом «Enquirer», которые менеджмент может выкупить за пару десятков тысяч. Это гребаный судебный иск. Это реальный уголовный срок, Эксл! Это конец группы, конец тура...
— Плевать на группу! Насрать мне на твою группу! — Эксл рванулся с такой силой, что едва не вывихнул руки, его лицо покраснело, жилы на шее вздулись, а в уголках губ закипела пена. Он уставился на Слэша абсолютно безумным, невидящим взглядом, в котором горел огонь чистой паранойи. — Ты на чьей стороне, Хадсон?! Ты веришь им? Веришь этим тварям, которые теперь хотят обобрать меня до нитки?! Отвечай, блять! Ты с ними или со мной?!
— Да дело не в том, во что я, сука, верю! — Слэш не выдержал и тоже сорвался на крик, оглушая Эксла в ответ. Его трясло от ярости, обиды и глубокого, невыносимого разочарования. — Дело в том, что для всего мира ты теперь официальный монстр! Садист и психопат! И если ты сейчас же не закроешь свой гребаный рот, не перестанешь крушить мебель и не наймешь лучших адвокатов в этой стране, мы все отправимся на помойку вместе с твоим эго!
Эксл замахнулся. Его кулак, тяжелый и быстрый, замер в воздухе буквально в паре сантиметров от челюсти Слэша. Гитарист даже не моргнул. Он просто смотрел на Роуза в упор — тяжело, трезво и бесконечно пусто.
Эксл тяжело дышал, глядя в эти темные, скрытые кудрями глаза Сола. На человека, который единственный не ушел. Который терпел его припадки, собирал осколки, замазывал синяки и оставался рядом, несмотря на всю ту грязь, в которую они добровольно нырнули. В этой секундной паузе в глазах Эксла вдруг промелькнуло страшное, детское осознание: он прямо сейчас, своими руками, выбивает из-под себя последнюю, самую главную опору.
— Господи... — рука Эксла бессильно упала вдоль тела. Он словно сдулся, мгновенно потеряв всю свою яростную энергию.
Вокалист тяжело опустился на полуразрушенный диван, закрывая лицо ладонями. Осколки зеркала тускло блестели вокруг его босых ног.
— Они все против меня, Сол... Все. Они хотят, чтобы я сдох. Они сговорились, чтобы уничтожить меня.
Слэш сделал полшага вперед. По старой, выработанной месяцами привычке он хотел подойти, сесть рядом на корточки, прижать эту буйную, несчастную рыжую голову к своему плечу и шептать, что они со всем справятся.
Но он не смог. Ноги словно налились свинцом и приросли к полу.
Он просто стоял посреди разгромленной, засыпанной битым стеклом гостиной и смотрел на человека, которого любил до боли в ребрах и которого теперь, в эту самую секунду, впервые по-настоящему испугался. В его голове, перекрывая всхлипы Эксла, звенящим набатом отозвались слова Ники:
«Бывают такие люди... как черные дыры. Ты можешь кинуть туда свою гитару, свои золотые диски, свою душу и всю свою жизнь — им всё равно будет мало. Они сожрут тебя, высрут кости и даже не заметят».
Слэш перевел взгляд на утреннюю газету, где черным по белому было расписано уродливое, грязное насилие. Внутри него что-то окончательно, со щелчком, умерло.
«Сикс был прав», — подумал Слэш, глядя на ломающегося Эксла. Эту черную дыру нельзя было заполнить любовью. Ее нельзя было спасти. И сегодня этот горизонт событий окончательно схлопнулся, затягивая их обоих во тьму, из которой уже не было возврата.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!