In my hour of darkness

Дни каждый раз начинались одинаково, но Мише это даже нравилось. В голове набатом гудели слова психолога о том, что бытовая рутина и какое никакое расписание помогут нащупать определенный вектор в жизни, не зацикливаться на зависимости и бла-бла-бла... бесспорно, доля правды в этом была, но иногда Миша настолько выматывался, что забивал на всё, и между «пойти поесть» и «пойти поспать» выбирал второй вариант, который и привел к тому, что через месяц вся одежда повисла на нем мешком. Он сильно этому удивился, но подумал, что менять бы ничего не стал — все шло по плану, завещанному Летовым, пусть этот план и пришлось строить на ходу. Вещи, которыми он жил и горел, остались в прошлом: Тодд, группа, гастроли, творческие планы. По пизде все пошло тогда, когда Миша очнулся под рассеянным светом больничной лампы. Он находился в безукоризненно безликой палате, опутанный какими-то проводами, рядом мерзко пищали приборы. В груди было стыло и больно, а осознание того, что ничего ещё не закончилось, прошило насквозь безнадегой. Ко всему прочему горло ужасно саднило, будто он сорвал голос. – Все плохо? – промычал Миша во время осмотра. – Плохо, – сказал тогда пожилой врач, неаккуратно проходясь пальцами по шву. – То, что вы выжили — большая удача. В следующий раз помощь может не успеть. – Нахер вытаскивали тогда, ё-моё?! – Динамика положительная, через недельку перейдете в общую палату, тогда же сможете увидеть родных, – доктор, сука, как не услышал, – а нахер, не нахер — не мне судить да и не вам. Не обесценивайте наш труд. Думать об этом было слишком болезненно. Неделю он провел в отделении интенсивной терапии, балансируя между сном и реальностью, после чего его перевели в отдельную палату. Тогда же сняли, наконец, провода, дали одеться и пустили родных. Четырехлетняя Сашка, едва увидев его, сорвалась с порога как молния. Она подлетела к койке в три прыжка, но остановилась, замявшись. Однако тут уже Миша распахнул к ней руки. – А я скучала по тебе! – сообщила дочка. – Теперь ведь все будет хорошо, да? – Настюш, сходите с Сашей к кулеру, принесите папе водички, – проговорила Ольга и, едва дождавшись, пока дочери выйдут, заломила руки. Некрасиво сморщившись, она всхлипнула и промокнула глаза бумажным платком. – Как же ты нас напугал! – прошептала Оля еле слышно, не решаясь подойти и обнять. – Врачи такого страху нагнали! Сказали, что ты... что можешь... Сашка с Настей все глаза выплакали! Ну почему, ну почему ты это сделал? Зачем?! Миша хотел было объяснить, что остопиздело ему все, что накатило да и вообще, что миру без него будет лучше... вот только мысль о дочерях заставила все слова смерзнуться в горле в противный липкий ком. Саша, Сашенька, золотой его лучик счастья, нежданный подарок, совершенно здоровая, несмотря на все его зависимости и болезни. Он ведь чистым-то не так долго был, если посчитать все эти годы — сидел на тяжелых наркотиках, постоянно пил, ужасно боялся, что ребенок родится больным, но нет, судьба, которую он постоянно водил за нос, смилостивилась, дала шанс и ей, и ему. Настя, неродная, взрослая уже, но не менее близкий человечек. Обе-две девчонки, нежные как цветочки, ласковые, радость его и огромная гордость. Он всегда любил детей, но не предполагал, что когда-либо станет отцом, памятуя о собственном, боясь рано или поздно превратиться в него. Но ведь не превратился? Ведь было же хорошо? Если исполнится то, чего он так жаждал, он не увидит, как его малышки вырастут в прекрасных девушек, не придет на их выпускные вечера, не сможет запугать их кавалеров до усрачки, не поведет к алтарю. Не придет, не сможет, не увидит. Никогда. А Ольга что же, разве заслужила она хоронить мужа раньше времени после всего, что вытерпела, пытаясь привести его к нормальной жизни? Он ведь и не подумал ни о ком... Впервые за долгие годы он ощутил стыд. Не мог он так с ними поступить. Выписали его еще через два месяца, но лучше не стало: безумно хотелось все бросить и уйти в запой или в наркотический угар да хотя бы просто затяжку сделать. Вернулись его старые друзья — боль и ломка, не сдерживаемые больше врачами. Галлюцинации были хуже самых страшных кошмаров — выматывающие, поднимавшие из глубин памяти все самое пугающее, что там было. Отец, дающий ему пощечину. Мама, тихо плачущая в углу и абсолютная его, Миши, беспомощность. Безжалостные слова, отдающиеся будто ударом камней в сердце: «Ты говно, ты тунеядец, ничего в своей жизни не добьешься! Музыка твоя — чушь для маленьких детей, бездарность! Позор! У меня не может быть такого сына!»; «Бах!» – хлопает дверь, и Андрей уходит, не оборачиваясь, из его номера; «Бам!» – дверь снова хлопает, и Андрей уходит из гримерки, объявив о том, что пишет сольник. «Бабах!» – дверь хлопает в последний раз, и Андрей уходит из группы, исчезая навсегда из его жизни. Миша выл, бессильно царапая простыню и себя, всерьёз думал, что раскрошит себе зубы, ведь это было так больно, как не было, кажется, никогда. Андрей, Андрей, Андрей! Он остро нуждался в нем, и в то же время старался не вспоминать, потому что его не было рядом, и от этого было горько. Миша хорошо помнил, что они потихоньку начали идти друг другу навстречу, разговор и неловкие объятия на «Окна открой», помнил, какой была Агатка на последнем Нашествии — полной надежды и добрых слов, и куда только вся ершистость подевалась. Казалось, что все скоро наладится и будет как прежде, все предпосылки были! И, лёжа в больнице, Миша ждал, что Андрей придёт, навестит его, что они все порешают, помирятся, поговорят по душам, наконец... Не поговорили. Тогда к нему приходили все, вообще все — и Леха с семьей, и группа, и даже Балу с Машей примчались из далёкой Америки. Когда пришли Агата с Дианой и Алиской, он было обрадовался, но зря — это было всего один раз да и то... Андрей не появлялся. Совсем. Даже не звонил. Лишь периодически приходили корзины с фруктами, в которых записки пестрели знакомыми инициалами. Миша смотреть на них не мог. Он сразу же раздавал содержимое соседям, давя кипящую в нем обиду, но всё равно иногда чувствовал, как она пытается прорасти в глубине души ядовитыми побегами. Родители присматривали за ним по мере сил. Они временно переехали из Ржевки на Озерки, вызывали врачей, ставили капельницы, мама кормила с ложечки, помогала доплестись до душа. Лица мелькали, словно в калейдоскопе: Муся, отец, брат, Алла, Оля. Временами на периферии возникали Кирилл, Настя и Саша, но их старались не допускать, пока не прошел период адаптации. Миша особо не мог общаться — когда его отпускало, он бездумно пялился либо на трубочку капельницы, либо в стену. Дикая слабость сопровождала каждое движение, было трудно выражать мысли — он вяз в них словно в патоке — и фокусировать взгляд. После окончания положенной послеоперационной и замещающей терапии Мишу накрыла беспощадная в своем мраке бездна депрессии. Он ел через силу, плохо спал, беседовал с психологом, старался играть с дочками и жить обычной жизнью с поправкой на состояние... только пустота внутри ширилась и множилась с каждым часом. Время тянулось как старая жвачка, мир померк, став совсем серым, и часто Миша зависал, невидяще пялясь в пустоту кислотных обоев, либо слушая перестук поездов на железной дороге неподалеку. За окном царило пышное и непривычно солнечное петербургское лето, а ему было поебать. Творчество тоже не приносило облегчения — уйти в мир, где царствуют звуки, не получалось, так что чаще всего Миша тупо просиживал с гитарой, пока та не выскальзывала из рук. – Ангедония, – сказал тогда приглашенный психолог. – Слишком много всего наложилось: клиническая, операция, еще и организм отвыкает от психоактивных веществ. Закончим капаться, психиатр подберет вам терапию, и постепенно все наладится. «О, как эта хуета-то называется», – отметил тогда про себя Миша вяло. Песня такая была еще у Яночки Дягилевой, кажется — такая же безысходная, длинная и унылая, как это дебильное слово. Что-то про отсутствие радости. Янка же с собой покончила, разве нет? Стопудово, идиотская песня сыграла свою роль. Но ему нельзя. Никак нельзя, он Сашке с Настюхой обещал, что папка их не бросит. Только за это он и держался, если честно. А еще каждый день он думал об Андрее. Когда было совсем плохо, вспоминал его лицо во всех подробностях — веселые синие глаза, подвижные брови, вечно ухмыляющийся рот, ямочку на подбородке («Как след от поцелуя, правда, Пуш?» – говорила Машенька много лет назад). В его видениях Андрей улыбался, прищуриваясь, отчего тугой узел прямо под кардиостимулятором немного отпускало. Решение бросить все пришло совершенно внезапно, в один из этих бесконечных тоскливых дней. К Мише все чаще заходили ребята из группы — показывали какие-то новые песни, рассказывали о концертах, о фанатах, о том, как все любят его, как ждут обратно, а он не чувствовал ничего. Как будто окружающая действительность в момент потеряла четкость, покрылась пеплом и смылась дождем. Группа перестала быть смыслом жизни, да что там, даже музыка к нему больше не приходила, и от этого, наверное, должно было быть грустно... а только было никак. О чем он и сообщил Ренегату со своей привычной безапелляционностью. – И как же мы будем дальше? – спросил тогда непонимающий Саша. – Как хотите, – Миша пожал плечами. – Я все, Сань. Я вышел. Мише было все равно, что будет дальше с песнями, без разницы, кто станет исполнять их со сцены, плевать, кто будет носить название группы. Хоть Реник, хоть черт лысый — все это резко стало неважным. Однако неожиданно воспротивился Андрей, затеяв судебный процесс за творческое наследие и заодно за авторские права на логотип с шутом. Если бы Миша уделял процессу больше внимания, он заметил бы, что Князев выставил ряд определенных условий: исполнять песни в составе группы можно только с Мишей или с ним, Андреем, в качестве вокалиста, и эмблему можно использовать только Мише или Андрею, и название... Лазейки, в теории позволившие бы им снова воссоединиться на сцене и играть как прежде. Но именно в этот момент забарахлил не желающий приживаться кардиостимулятор, и Миша с чистой совестью препоручил все судебные тяжбы Ольге, отписав ей, Саше и Мусе с Лешей свою часть авторских прав. Супруга ввязалась в это с задором и энтузиазмом. Тяжбы шли год, Ольга торговалась за каждый рубль роялти с упорством бульдога, и, в конце концов, права и деньги были разделены как положено, оставив, правда, группу за бортом. Те довольно быстро утешились — взяли другое название и принялись вовсю нарабатывать аудиторию новыми песнями. Миша все так же не интересовался ни миром, ни музыкой. Разговаривал редко и неохотно, пропадал в книгах и своих мыслях, послушно растягивался на ЛФК, но не более того. Татьяна Ивановна тогда, вконец отчаявшись, позвонила в Америку. Шурик был гораздо более безапелляционным: прилетев и оценив состояние друга, он напряг все свои связи, и месяц спустя Миша уже входил в гостеприимно распахнутые двери реабилитационного центра где-то в штате Айдахо.