living in the world agree

«В сумеречных объятиях аллей Центра Реабилитации, среди деревьев, шепчущих свои надежды на восстановление, расцветают чудеса. Здесь, в сердце Америки, где дни переплетаются с ночами в поисках исцеления, разверзается новое начало», – было написано на буклете. Во всяком случае, так перевел Шура, и Миша еще фыркнул, что ничего глупее в своей жизни не слышал. Все началось с обычной консультации — пока Шурик шуршал бумажками с анализами и всяческими показателями, Миша с любопытством осматривал кабинет врача. Сертификаты на стенах, совершенно чистый стол с серебристым тоненьким ноутбуком, ручки, разложенные на столе чуть ли не по линейке, золотистая табличка с именем доктора. А вскоре появился и сам врач — пожилой мужчина в очках. Он блеснул улыбкой и заговорил на идеальном, даже несколько высокопарном русском, задавал какие-то вопросы... Отвечать Мише быстро надоело, и он демонстративно уставился в стену. Эстафету подхватил Шура: тыкал бумажками, что-то горячо доказывал, иногда сбиваясь на английский, размахивал руками, а Миша думал о том, что на компьютере сидит муха. Фокусироваться получалось уже гораздо лучше. Крохотный такой шажок к ясному уму. – Ну, тут все ясно, – говорил потом врач Шуре, ознакомившись с анамнезом и наспорившись до хрипоты. – Детоксикацию ему провели хорошо. Заместительную терапию продолжать уже не будем, там кардиостимулятор — есть риск тяжелых осложнений. Психиатр и психотерапевт у нас здесь одни из лучших в штате, они русскоязычные, что очень облегчит нам работу да и с клиникой, если что, налажены контакты. Личный консультант будет сопровождать Михаила на протяжении всего пути к выздоровлению. Вы не пожалеете, Александр. – Главное, чтобы он не пожалел, – хмыкнул Шурик. Миша скорчил рожу. – Он человек темпераментный и вспыльчивый, имейте в виду. А если учесть диагнозы… – Все будет в лучшем виде! – непреклонно возразил врач. – Вы и сами увидите, когда навестите Михаила в следующий раз! Врач и Шура ударили по рукам, Миша поставил подписи там, где ему сказали, не читая документов — понадеялся на то, что Балу все уже прочитал сам и не заложил Мишины органы и душеньку в рабство лет эдак на сто пятьдесят (Шурка, услышав такое, заржал и хохотал чуть дольше, чем было положено). – Бросить меня решил! – гудел Миша обиженно, когда они уже уходили, провожаемые радостными улыбками девушек за стойкой регистрации пациентов. – У себя вписать не захотел! В психушку меня кладешь, хоть и в американскую. Мало мне дома было?! – Не выдумывай. Тут совсем не так, как дома. Ничего карательного! – Сашка был непреклонен. – Здесь как в хорошем санатории! Даже кормить будут три раза в день. Я буду навещать тебя так часто, как только смогу — соскучиться не успеешь. – Но... – Гаврила, – голос Шурика стал совсем строгим. – Надо. Вспомни, что ты говорил: чтобы пугать кавалеров дочек, нужно иметь силы, а чтобы иметь силы, нужно лечиться. Хватит, наигрался уже. Все, я сказал! Жизнь в рехабе и вправду была намного лучше, чем все психиатрички вместе взятые: тут никто не привязывал к кровати даже буйных, никаких катетеров и насильных кормлений через трубку. Чисто, стерильно, с непременными милыми улыбочками, которые страшно бесили на первых порах. Миша еще и английского не понимал, что тоже подбешивало и доставляло неудобства. Поэтому он нашел себе собеседников из числа эмигрантов, проходящих лечение. Те понемногу обучали его языку, а Миша расплачивался с ними сигаретами, которыми его щедро снабжал Балу — благо, никто их не запрещал, если они были без сюрпризов. К консультанту, который ходил следом как приклеенный, Миша тоже привык, даже почти не замечал его, а тот и не отсвечивал, памятуя про обещанную вспыльчивость. Чтобы осознание того, что он находится в реабилитационном центре, сильно не давило на мозги, Миша представлял, что попал в пионерлагерь или в санаторий, как в детстве, благо, расписание было знакомым. Завтрак, осмотр, второй завтрак, прием лекарств, свободное время, обед, терапия, свободное время, ужин, отбой. Как и в лагере, выходить за территорию запрещали, по вечерам проводили мастер-классы, показывали кино, устраивали дискотеки, не хватало только линеек, костров и пионербола, а вожатый всюду таскался следом. В таком неспешном ритме пролетели первые три месяца, а затем психотерапия начала давать свои плоды — появился слабый интерес к жизни, захотелось движухи и новых впечатлений, и Миша понемногу начал общаться с некоторыми другими обитателями рехаба — с теми из них, кто понимал русский язык, конечно. А чтобы обойти правило на запрет эмоционально значимых отношений, собирались небольшой группой, где делились наболевшим, рассказывали друг другу разные истории под присмотром консультантов да и просто занимали чем-нибудь руки. – Ай вонт мясо! Жареное! Понимаешь, да? – втолковывал Миша каждое утро на завтраке, размахивая руками и корча самые страшные рожи, на которые только был способен. Милая дама, которая раздавала еду, лишь беспомощно улыбалась, глядя на него, пока соседи беззвучно стекали под стол от смеха, дрыгая ногами. Консультант красноречиво прикрывал глаза рукой, но не вмешивался. – Бойлед не нравится! И чикен этот ваш тоже, я скоро закукарекаю! Мяса мне надо, ай вонт! Андерстенд? Дама никак не понимала, однако Миша продолжал свои попытки выцыганить себе чего-нибудь эдакого. Почему-то у него возрос аппетит, и порой глас желудка заглушал все остальное. – Гаврила, да ты заебал! – выговаривал его понурому темечку Шурик. – Ну зачем ты пугаешь повариху? Консультант мне сказал, что она жаловалась на абьюз и харрасмент, ну куда такое годится?! Тебе что, делать нечего? Ты мне эти штучки брось, слышишь? Да и когда это ты женщин обижал? – Абю...арбу... чего? – не врубился Миша, а когда получил ответ, возмутился до глубины души. – Ну какое насилие, какие издевательства, что за бред? Я у нее мяса просил нормального, заебался одну вареную курицу жрать! Я голодный, есть хочу, ё-моё. Тут плохо кормят! А этот, который за мной по пятам ходит, вообще долбоеб, он же все видел и понимает, чего он! Шурик вдруг застыл, а потом кинулся обниматься, Миша даже не понял, почему. Дошло намного позже, когда как-то, проходя мимо зеркала, он в кои-то веки обратил на себя внимание. Выглядел Миша почти также, как и до операции, только седые волосы доставали почти до середины спины, и... Это что, правда было пузо? – Мне нужно заниматься, – принялся он допекать консультанта. Тот кивал, как китайский болванчик, и черкал в блокноте. – Пузо отрастил, видишь?! Где у вас тренажерка? – Спорт — это очень хорошо, Майкл! – белозубо улыбался консультант. – Что вы предпочитаете? Бейсбол? Футбол? Гольф? – Какой я тебе нахрен Майкл, ё-моё! – возмущался Миша. – Не хочу ничего такого. Тренажерка у вас тут есть? Гантели там, штанги... – Мне нужно проконсультироваться с вашим врачом, – сказал консультант. – У вас кардиостимулятор, вам нельзя поднимать тяжелое. Пока могу предложить вам бегать по территории, в спокойном темпе... Сказал он об этом зря. Миша начал бегать по утрам. Сначала по пять минут, потом по десять, хекая и дохая на первых порах. Консультант бежал за ним с донельзя несчастным лицом, а через неделю, видимо, все же допек куратора. Куратор поднапряг психолога, психолог — кардиолога. Мишу осмотрели и пустили в тренажерный зал. За полгода регулярных занятий он стал чувствовать себя гораздо крепче и пропадал в зале все свободные часы. Его пытались привлечь к групповой йоге с животными, новомодному методу, но вышло фиаско — в первое занятие Миша могуче захрапел на медитации, а на втором, когда наконец запустили животных (в этот раз были щенята) до йоги попросту не дошло — Миша так и не смог отлипнуть от песиков. Три месяца. Полгода. Год. Полтора года. Нескончаемая психотерапия, таблетки, осмотры. Сессии с психологами, ежевечерний разбор полетов с консультантом. Раз в две недели — визиты Шурика. Раз в два месяца прилетала Оля. Один раз она была с дочками. Девочки не отрывались от него, и Миша был очень рад их видеть, но жена ходила смурная и невеселая. – Мы сильно разорились? – спрашивал ее Миша. – Вам хватает? – На рехабе? Нет, не сильно, – отвечала Оля. – Благодари Иришу и Шуру, это все их связи, они все сделали. Мы хорошо живем, ты не волнуйся. Роялти получаем, Андрей деньги вложил в рекламу, в промоушен... Они помолчали. Оля робко дотронулась до его руки. – Мишутка, я больше так не могу, – прошептала она тихо. – Нам нужно разойтись. Ты далеко, я одна, что будет дальше? Мы еще молоды, сможем построить новые отношения... – Мгм, – промычал Миша уныло. Упомянутое имя всколыхнуло что-то большое и неимоверно тоскливое где-то в подреберье — оно закопошилось мурашками, пощекотало сердце острыми когтями безнадеги. – Вот ты как, значит... – Пойми, я... – Я понимаю, – перебил ее Миша. Сердце все еще царапало, и то, что не Олин уход был этому виной, его пугало. – Я все подпишу, если тебе так будет лучше. Только не запрещай дочкам видеться со мной! Пожалуйста! – Девочек будешь видеть, когда захочешь, и когда они захотят, – Оля погладила его по руке. – Вернешься — мы все сделаем, а пока не думай об этом. Тогда случился первый за все время эмоциональный откат. Миша мучился чувством вины, вернулась депрессия, ему сменили препараты. Но нигде, даже на сессиях с психологом, он не стал признаваться, что в пучину уныния его вверг вовсе не предстоящий развод, а Андрей. «Андрей, Андрей, Андрей», – билось в Мишиной голове с каждым шагом, отдавалось где-то в животе с каждым вдохом и выдохом. Как он сейчас? Что он делает, как живет, что поет? Думает ли о нем? Вспоминает ли хоть иногда, хоть мельком? Самому же Мише некстати вспоминалось, как они, еще совсем юные, ездили в Андрюхину деревню — Голубково, кажется — и ловили мгновения, простые и безыскусные. Яркое солнце, трава по пояс, блики на воде. Однажды они пошли в поле и залипли на то, как ласкались телята: они терлись большими лобастыми головами, долго-долго, не замечая ни грязи, ни дождя, ни любопытных людей вокруг. Незатейливые моменты искренней радости, которые можно было разделить с другом, с самым лучшим на свете человеком. Теперь на его месте были обида и пустота — будто там, где сердце, выгрызли огромную дыру, размером примерно с самого Князя. А еще — самое страшное, самое горькое — перестала приходить музыка. Миша мог только ее слушать, но не играть. Часто он подолгу сидел с гитарой, не в силах извлечь ни единого звука, не решаясь дотронуться до струн. Теплое дерево под руками не успокаивало, а только множило неуверенность и непонятную, шкрябающую вину. Лишь терапевтические сессии становились его камертоном, где каждая нота была шагом к принятию, к новому неизвестному. С течением времени Миша начал понимать, что зависимость, которая была его верным незримым спутником — не его определение, а преграда на пути к собственной судьбе. Каждый момент становился уроком, каждый день — строительным кирпичом, но строить что-то новое на руинах старого было неимоверно тяжело. – Только любовь может спасти вас, Майкл, – говорил психолог. – Самая всеобъемлющая на свете сила, она все может. – Жена ушла, – качал головой Миша. – Я ее не виню, она много вытерпела, какая уж тут любовь уже. Где мне ее искать теперь, любовь эту? – Вы не правы! Любить ведь можно не только женщину! – горячился психолог. – Любовь к родителям, к детям, а в первую очередь — к самому себе. Вы ведь единственный, кто с вами родился и кто останется в смертный час. А настоящая любовь — она всегда счастливая, независимо от того, разделенная она или нет, потому что она заставляет людей чувствовать себя живыми. Мы ведь то и дело проваливаемся в смерть и тонем в ней, она сопровождает нас повсюду, как самый потаенный и постыдный страх. А когда мы любим, мы как будто выныриваем на поверхность и дышим полной грудью. Понимаете? О да, Миша понимал. На уровне ощущений, самыми кончиками пальцев. Если ты выныриваешь, ты дышишь жадно, задыхаясь. И солнышко сверху припекает, и вода держит твое тело теплыми мягкими объятиями. Даже если тебя не любят в ответ. Он, кажется, уже и забыл, как мир выглядел сквозь муть наркотической зависимости, сквозь свет тусклых ночей. Когда душа превратилась в затухающий огонек, он пришел сюда, полагая, что это его последний шанс. Теперь же, долгие месяцы спустя, в нем робко расцвело и пробилось сквозь толщу вечной мерзлоты что-то новое, что-то необыкновенное. Именно тогда, когда Миша прошел все круги контрольных сессий, консилиум принял решение о завершении стационарной реабилитации. Спустя три неимоверно долгих года. Он еще немного пожил у Шурика, Ирины и Бориса. Те были ему рады, и двери их дома всегда были открыты. Сессии с психологами и терапевтами проходили теперь дистанционно. Миша стал все больше интересоваться тем, что происходило дома, звонил родным, постоянно спрашивал про знакомых. – Ты можешь дать мне контакты Фисы? – спросил он как-то у Шуры. – Хочу перед ней извиниться. Мы ведь не чужими были… – Ох, Мишка... – покачал головой Шурик. – Шесть лет ее уже на свете нет. Мне так жаль! «Не справилась!» – подумал тогда Миша горько. Не было у нее такого Шурика. Не было тех, кто тянул изо всех сил. Вот и ушла. Просрать свою жизнь после такого стало бы самым настоящим предательством. Когда закончились все формальности, связанные с выходом из рехаба, осмотрами и терапевтическими сессиями (и Шура выучил все, что ему следовало знать про Махно), Миша наконец изъявил желание вернуться домой. Но с одним условием — жить он будет самостоятельно и желательно где-нибудь в глубинке, чтобы не возникало больше никаких порочных соблазнов и возможностей эти соблазны достать. Что-то подсказывало ему, что эта девятая жизнь — последний шанс, и он намеревался им воспользоваться.