let it be

Ты знаешь, ведь все неплохо,

Этот стиль побеждает страх.

Эта дивная, злая, смешная эпоха

Нас с тобою не стерла в прах.

Давай запомним эти лица и у пластинки острый край…

И пусть хранит всех нас любовь! (c)

На кладбище стояла тишина. Деревья смыкались огромным зеленым куполом, сквозь который едва-едва пробивалось солнце, и все тонуло в зеленоватом полумраке. На земле лежал тополиный пух, временами гоняемый ветром словно перекати-поле. Он засыпал все могильные холмики, будто укрыв их пуховым одеялом, пряча от взглядов живых. Где-то вдалеке весело чирикали птицы. Солнцу наконец удалось прорваться через зеленую крышу, и золотистый луч упал на спину девушки. Та продолжила поправлять цветы в гранитной вазе, не обратив внимания. – Здравствуй, Андрюш, – сказала она, выпрямившись. – С днем рождения тебя. Тридцать восемь бы исполнилось, представляешь? В вузе мы думали, что и тридцать — старость, а оно, видишь, как получилось?.. Вроде бы, для вселенной ничего глобального не произошло, всего лишь не стало одного… А нифига подобного — минус один человек, и мир обезлюдел. Что мне делать теперь, когда я не слышу твоих шагов и не знаю, чья жизнь утекает — твоя или моя? Знаешь, со временем все проходит, забываешь обо всех трениях, ссорах, даже лицо стирается из памяти, но я помню, как ласково звучал голос, когда ты говорил мне: не возвращайся поздно и, главное, не простудись, – Ленка вздохнула. – В любви нас было двое, а оплакиваю я тебя в одиночестве. Я все еще слышу тебя в каждом шуме мира. Земля тебя скрывает, но от меня не спрячет. Ничего между нами в этом плане не изменилось, Андрюш. Памятник, конечно, не отозвался. Только надпись «Негрескул А.С.» на нем тоскливо блеснула золотом. – Четыре года уже без тебя прошло, – продолжила Ленка, шмыгнув носом. – Много чего изменилось. Ты бы не узнал ни нашей деревушки, ни меня — ничего. Тут такие дела творятся, охренел бы. Мы с тобой раньше по музыкальным фестивалям ездили, а теперь у нас свой собственный фестиваль, можно сказать. Музыканты приезжают сами, даже деньги тратить не нужно. Она пошарила по карманам, достала пачку сигарет, положила ее на скамейку. Вытащила из рюкзака метелку и принялась сметать тополиный пух с надгробия. – Начну с плохого, ты ведь всегда говорил, что лучше махом рубить, чем по кусочку. У меня всего две плохие новости, – сказала она. – Реставрация встала, и я не знаю, когда смогу снова приступить к ней. Крыша прохудилась, зимой подтекло все. Сушим до сих пор, да даже и так будут проблемы. А еще я чувствую себя не очень: у меня была еще одна попытка. Снова неудачная, один эмбрион остался. Ничего твоего у меня не будет, если и в следующий раз все провалится. Ленка тихо заплакала, обняв себя руками. – Семеныч меня тогда нашел. Я в больнице лежала две недели. Тяжело было ужасно. Родители гостинцы передавали, фрукты всякие, а я есть не могла. Плохо было так, что на ногах не стояла, почти все время ревела или в стену смотрела. Дядь Петя терпел-терпел, а потом Мишку на меня натравил со своим Кропоткиным. Я ему и сказала, что еще вот-вот, и рядом с тобой лягу, – проговорила она гундосо. – Как же он тогда на меня орал, ты бы слышал! Встряхнул так, что аж зубами клацнула, а потом рассказал про свой опыт клиничек, про передозы — про все рассказал. Про то, что умереть хотел, даже когда все было отлично, и только препараты и психологи это хоть как-то, но приглушили. Что до сих пор иногда хочется, аж до зубовного скрежета, до синих кругов перед глазами — либо умереть, либо вмазаться, либо порезаться, чтобы вот это вот, что внутри болит, как-то в физическую форму облечь. Потому что физическую боль терпеть гораздо проще, чем то, что съедает тебя изнутри. Много он чего наговорил. Сказал, что я тебя предам, если так с собой поступлю. Потом просто мне пел — все, что в голову приходило. Удивительно добрый он человек, конечно... Ленка помолчала. Достала тряпку, смочила водой из бутылки, протерла памятник. На темном граните проступил силуэт: длинноволосый мужчина, шагающий по дороге и голосующий в поиске попутки. – Кстати говоря, про Мишу. Ты же мечтал о воссоединении Короля и Шута? Его не случилось, к сожалению, но определенные подвижки есть. Миша снова сочиняет музыку. Бренчит постоянно то пчелам во дворе, то в доме. Иногда я прошу спеть мне что-то, и он соглашается, представляешь? – Ленка вздохнула. – Недавно я пела старинную казачью песню, а он заинтересовался и текст попросил. Я еще с проекта «Соль» хотела услышать, как они экспериментируют с фолком, и, надеюсь, когда-нибудь услышу, потому что они с Князем, кажется, помирились, – Ленка понизила голос. – Он периодически приезжает, и тогда крик стоит на всю деревню. Спорят до хрипоты, а потом поют. Дураки, короче. Андрей, кстати, очень приятный человек, веселый, забавный. Вы с ним немножко похожи — он тоже часто улыбается. А когда Князь улыбается, Миша перестает кукурузить очень сложное лицо и тоже весь расцветает. Со стороны церкви раздался грохот, и Ленка повернула голову. – И хоть ты каждый раз смеялся над моими теориями, а все-таки между ними что-то есть: невозможно смотреть так обреченно и так влюбленно, будто никакого мира вокруг не существует, будто все отражается только в этих вот глазах. Может быть, когда-нибудь я расскажу тебе о любви, которая может потягаться яркостью с синим небом, но пока еще нет. Я, во всяком случае, в нее верю, – прошептала она воровато. – Миша мне, кстати, всю плешь проел, чтобы я их пустила показать акустику в церкви. Я подождать попросила, а они бесоебят так, что грохот аж тут слышен. Хорошо, что ключи им не дала. Пойду я, Андрюш, пока они все там не развалили. Еще раз с днем рождения. Она встала, подхватив рюкзак, и ушла в сторону просвета между деревьями. По мере ее приближения к церкви звуки, доносящиеся оттуда, становились интенсивнее, и Ленка прибавила шаг. – Блядь, Миха, ну че ты делаешь-то? – донеслось от входа. – Какого хера?! – Не матерись! – прогудели сердито. – Здесь не надо! Нехорошо, е-мое! – Ты ж атеист, чего ты загрузился? – судя по голосу, Андрей сильно озадачился. – Мало ли, помру я лет через сорок, а там внезапно кто-то есть, – буркнули в ответ. – И тогда с меня спросят! А я и так по жизни дохрена накосячил, понимаешь, да? Ленка помедлила, а затем вышла на свет. Андрей и Миша стояли у входа и размахивали руками, увлеченно что-то обсуждая. Заметив ее, они замахали руками втрое энергичнее. – Наконец-то, ё-моё, – обвиняюще ткнул пальцем Миша. Ленка приподняла брови. – Я уже весь взопрел. Тут все исходил, тропинку, блин, протоптал, понимаешь, да? А Андрюха не верит, что там можно раздельное многоголосие услышать. Открывай давай! – Ничего я не «не верю»! – ответил в тон ему Андрей. – Я просто усомнился! Ни разу такого не видел без профессиональной аппаратуры, с чего бы ему взяться в обычной развалюх... в обычной старинной церкви, – поправился он, правильно истолковав Ленкин прищур. – Зато теперь мне еще больше интересно! Ленка повернула ключ, навалилась на косяк, подергала дверь. Та глухо скрипнула и отворилась. Церковь пронзали лучи солнца, проникающие сквозь высокие окна и отбрасывающие причудливые тени от фигурных решеток. Андрей восхищенно застыл на пороге, и Миша ткнул его в спину — чтобы не загораживал проход. Это помогло, но несколько не так, как рассчитывалось — Андрей принялся носиться туда-сюда со своим телефоном, рассматривая и фотографируя все, что попадалось ему на глаза. – Красиво, пиздец! – то и дело слышались его возгласы. – Это классицизм или романтизм? Елена, когда была расписана эта церковь? В девятнадцатом веке? Миха! Смотри, какие детали! Это что, элементы петриковской росписи?! О, глянь, этот на тебя в молодости похож! – Ничего не похож, – забухтел Миша с порога, глянув на ту самую фреску. Она изображала кучерявого мальчишку с какой-то коробкой в руках. – Это пацан курносый, а я в молодости был грозой всей Ржевки! – Не пацан, а Пантелеймон, – сказала Ленка, пока Андрей басовито ржал над грозой всей Ржевки где-то за колонной. – Между прочим, покровитель хронически и тяжелобольных. Пожалуйста, не нужно трогать росписи там, где они хоть немного отходят! – вдруг вскрикнула она, и Князь поспешно отдернул руку. – Мне самой очень хочется, но тогда они умрут гораздо быстрее. Их надо укрепить, а если прям тянет потрогать, то вон там есть уже обработанные участки, хорошо? Она отошла поближе к алтарной части, где хранила грунтовку и лак, а Андрей скорчил рожицу, глядя ей вслед. – Дело всей жизни. Очень переживает, – успокаивающе поднял ладони в ответ Миша. – Ну так что, Андрюх, готов? – А оно точно будет слышно? – усомнился Андрей, глядя на подсыхающие потеки под сводами. – Не разбухло? – Я проверял, не сцы, – успокоил его Миша. - Вот, смотри. Он вышел прямо на середину зала, принял горделивую позу и высоко вскинул подбородок. – Меня игла пронзит прямо в сердце-е-е! Меня придавит насмерть колесо-о-о! Косяк мне жгет глаза, словно солнце-е-е! И красный мак сотрет меня в песо-о-о-о-о-о-ок! На какое-то время воцарилась тишина, а потом Ленка с непроницаемым лицом разжала руки, выронив ящик с банками. Раздался грохот, Андрей и Миша синхронно подскочили. – Нет, ну самокритично, спору нет, – дипломатично произнес Андрей, пока Миша помогал соседке собирать банки обратно. – А можно, не знаю, что-то менее... радикальное? И на два голоса? Ты говорил, что так понятнее, что там с акустикой... – Да можно, чего ж нет, – Миша развел руками. – Как там было, Лен, помогай! Вечером на лавочке парочка сидит?.. Ленка звонко хлопнула себя по лбу, прикрыв глаза. – Давай вот оставим Юрочку в покое, – сердито сказала она. – Ты же его не любишь, забыл? Еще б Цоя спел! Что у вас, своего нет, что ли? – А и правда, Миха, – неожиданно поддержал ее Андрей. – Давай хоть Ворона твоего любимого споем — больше соответствует антуражу. – Не, – Миша мотнул головой. – Другую вспомнил. Он потянулся, шумно прочистил горло, встал прямиком в один из лучей солнца и подставил ему лицо, в кои-то веки чувствуя себя на своем месте. Под левой лопаткой едва уловимо закопошилось предвкушение чего-то, как бывало перед самыми удачными концертами или перед тем, как гитара дарила ему новые мелодии, перед самыми головокружительными чувствами. Миша дернул плечом, и Андрей, странно глянув на него, переместился по левую сторону — так, словно бы они снова были на сцене. – Не для меня придет весна, – затянул Миша на выдохе, расслабив диафрагму и позволяя звуку литься свободно, не царапая горло. – Не для меня Дон разольется!.. И се-ердце де-евичье забьется! С восто-оргом чувств — не для меня. Он услышал, как вступил Андрей, и как его голос, вопреки ожиданиям, не стал отдельным — их голоса густо смешались и переплелись, ударились в свод, разбились и рассыпались, резонируя, прошивая насквозь всю церковь, словно бы конкурируя с лучами солнца. К пению присоединился третий, тоненький голос, как бы оттеняя бархатистость первого и округлость второго, выравнивая звук — и Миша запоздало осознал, что к ним присоединилась Ленка. Самые потаенные страхи не оправдались. Андрей был и оставался ему идеальным партнером — будто две половинки одного яблока соединились вновь — даже песня, далекая от панка, пришлась удивительно к месту, сплетая их воедино спустя столько лет. Ни время, ни обиды, ни одна почти-что-смерть на это не повлияли. Голоса звучали в унисон, создав что-то невообразимо волшебное, объемное, и с каждым звуком внутри что-то тоненько тренькало, словно бы они вдвоем нежно касались гитарных струн. Спустя такое количество лет это было самым настоящим чудом. Песня закончилась, и они замолчали, потрясенные. Было слышно лишь тяжелое дыхание, и только потом Ленка тихо, с присвистом, всхлипнула. – Вы... Вы... – сказала она и замолчала, не в силах произнести что-то еще. Андрей потряс головой, как будто только-только вылез из воды. – Музыкалка? – спросил он у Ленки. Та чарующе улыбнулась. – Регентский хор. Четыре с половиной года, – ответила она, и Мишин пазл вдруг сложился в правильную схему. И в самом деле, не смогла бы она так подстраиваться под чужие голоса без профессиональной подготовки. – Вы просто… Я даже не знаю, парни. Если вы снова не начнете записываться, то вы просто воры и эгоисты, так и знайте. Я еле на ногах стою. Она отвернулась и, подняв ящик, полезла на строительные леса. Андрей хлопнул Мишу по плечу и улыбнулся — так открыто и весело, как умел только он. – Признаю поражение, Мих. Не наебал ты меня, – он шутливо поднял руки вверх. – Это удивительное место, я редко такие встречал. Акустика просто огонь и пожар. Давай еще? В тот день они, кажется, перепели весь свой репертуар. *** Андрей проснулся от навязчивого крика петуха. У себя под боком он увидел негромко храпящего Мишку. Сердце привычно пропустило удар: как же долго, как долго длились дни без него, оказывается... И как же долго они друг к другу шли. Было впору сказать спасибо ковиду — иначе они бы так никогда и не допетрили ни до чего. Под окном закукарекали снова. И точно: в окно навязчиво заглядывала остроклювая голова петуха — он с любопытством наклонял голову и оглушительно клокотал. – Да как же ты уже достал! – послышалось с левой стороны дома. – Ленка, дай топор, сил моих больше нет. Зарублю этого дурака нахрен, раз он речь человеческую не понимает! Капец тебе, Саня! Все, сегодня будет суп! – Так его, так его, дядь Петь, – ответил женский голос с правой стороны. – Саня, тикай с окна! Тебе пизда, Саня! Петух возмущенно вспорхнул и ухнул вниз, а Андрей осторожно выполз из постели, чтобы не потревожить спящего. Нашел свои вещи, вышел в гостиную, с удовольствием потянулся и расхрустелся. Довольно зажмурился от прекрасной погоды, взял полотенце и вышел во двор умыться. Там, вопреки его ожиданиям, никого не оказалось. Он умылся, весело фыркая и разбрызгивая воду, затем принялся чистить зубы. Солнце понемногу выползало, и начало припекать. Михины пчелы гудели где-то рядышком, пахло сиренью, и мир казался чудесным садом. – Миша, да твою ж мать! – послышалось справа. Андрей застыл в неудобной позе, со ртом, полным зубной пасты. – Еще раз будешь ходить голышом дома в стороне, где мои окна, я не знаю, что я с тобой сделаю! Купи себе кондиционер или вентилятор! Или хотя бы шторы! Я одинокая женщина в самом расцвете своей молодости, поимей совесть и перестань проветривать своего змея на людях! Ой! Андрей повернулся к забору. За ним стояла Ленка, сердито упирающая руки в бока. Она оглядела его с ног до головы, остановила свой взгляд на перепачканном в зубной пасте подбородке и хихикнула. – Извините, не смею вас отвлекать, Андрей Сергеевич, – проговорила она весело. – Передай Мише, что я сказала, слово в слово, ладно? Спасибо! Она унеслась прежде, чем Андрей смог сплюнуть пасту и ответить, зато на порог вышел зевающий Миша в шортах на голое тело. Андрей прополоскал рот и передал ему речь соседки — слово в слово, как она и просила. – Неловко вышло, понимаешь, да? – Миша хохотнул. – Ничего, потом перед ней извинюсь. Я смотрю, у нее настроение сегодня хорошее, главное только, чтобы хуйню всякую не пела, а так... Он не успел договорить, как в соседском доме заиграла колонка. – Если я спал с тобой — не думай, что я твой! – завыл из колонки голос. Ему вторил тоненький женский. – Не говори со мной ни слова про любовь!.. Миша изменился в лице и дернул себя за волосы. – Ебучий Моргенборген! – простонал он. – Ленка-голая-коленка, ну все, готовься, щас убивать тебя буду! Андрей усмехнулся и присел на скамейку, наблюдая, как его Юрьевич выясняет отношения с соседкой, а та смеется и показывает ему факи через забор. Он знал, что Миша вскоре выдохнется, махнет рукой и пойдет к своим пчелочкам; знал, что вечером они соберутся пить чай с медом и пригласят соседей; знал, что они снова будут играть в настолки и спорить до хрипоты; и наконец, Андрей знал, что пока ковид не закончится, он останется в этой Богом забытой деревушке вместе с Мишей, сможет видеть его каждый день, гладить его лицо, заплетать волосы и целовать эти губы. Если мир и был чудесным садом — то только вот таким.