still a chance that they will see

Сколько раз Миша представлял себе эту сцену в разных вариациях — и не счесть даже. И в любой диспозиции это было что-то из ряда вон выходящее. Казалось, что обязательно должно произойти нечто невероятное — что-то, что на все сто соответствовало бы моменту. Хрена с два. Земная твердь не пошатнулась, молния не ударила, хляби небесные не разверзлись, и даже шнурки не развязались — ни у Андрея, ни у Миши, ни у Вахтанга, который взволнованно подглядывал за великим моментом встречи из машины. Миша судорожно вдохнул, выдохнул, стараясь унять бешено колотящееся где-то в горле сердце, скорчил примерно десять рожиц разной степени ужаса, и, наконец, спустя бесконечно долгое количество мгновений, тяжело встал и повернулся. Андрей практически не изменился с момента их последней встречи. Все такой же статный, крепкий, коротко стриженный, только, кажется, серебро начало проскальзывать в волосах. И глаза его эти голубые, веселые, сияющие так, будто он впервые в жизни увидел нечто прекрасное. Десятилитровую сиську пива, например, или... Додумать не получилось. Андрей шагнул вперед, уничтожив все расстояния, стены и пропасти между ними одним движением, и стиснул Мишу в медвежьих объятиях. Тот пронзительно ухнул, сгорбился, обвис безвольной тряпочкой, положив подбородок на плечо, неуверенно сомкнул руки вокруг талии и часто-часто заморгал: в глазах подозрительно защипало. Андрей прижимал его к себе — крепкий, горячий, уверенный в себе — словно бы пытаясь дать ему ту самую опору, которой Миша лишился, когда Князь ушел. В глазах уже не щипало — в глазах было волгло, но Миша даже не стеснялся. Они смогли расцепиться только через очень большое количество времени — когда Вахтанг начал уже выжидающе посвистывать сквозь зубы. Миша указал дрогнувшей рукой на банки с медом в пакете. Слова оставили его совсем, из горла вырывался только свистящий хрип, и в душе было пусто, словно бы что-то оборвалось. Андрей растерянно заулыбался, взял пакет, достал банку, посмотрел на просвет и восхищенно прицокнул языком. Полез было в карман за деньгами, но Миша мотнул головой — не надо, мол. Так и стояли, как два дурака, не зная что друг другу сказать. – Андрюх, – подал голос Вахтанг. – Я, конечно, рад вашей встрече не меньше, но... У нас там пацаны не заселены. Может, поедем? Нам завтра в Петрозаводск ехать... – Останься. Миша сам не понял, что это он сказал. Мужики повернулись к нему, а он стоял, округлив глаза. Больше всего на свете хотелось заползти куда-нибудь под крыльцо и остаться там до следующего лета, переваривая случившееся, но отступать было некуда да и не привык он пасовать перед трудностями. Даже если трудностями был бывший лучший друг. – Правда, оставайся, – продолжил Миша, не давая себе шанса передумать. – Ночевать есть где, а завтра утром поедешь. В Петрозаводск все равно по Коле ехать. – Ваха? – повернулся Андрей. – Добро, – отозвался Вахтанг. – Только я тебя в шесть утра заберу. Не вздумайте тут бухать. А если ты опять телефон отключишь, я тебе башку отгрызу, понял? И мед возьму с собой. Он завел автомобиль и плавно отъехал от ворот. А пока машина удалялась, Миша лихорадочно думал о том, что облажался по полной программе. Он в душе не подозревал, что ему делать дальше и как себя вести, с чего начать диалог и как снова заговорить. Андрею-то что — разве его, успешного музыканта, заинтересует быт бывшего наркомана? О чем им общаться после стольких лет, проведенных в обиде? Почему раньше такого не было, почему было уютно даже молчать? С каких пор повисла вот эта тень непонимания, эта стена безмолвия? Какого хрена Андрей сейчас смотрит на него так, почему улыбается как дебил?.. Ответа не было. Вахтанг давно уехал, и молчание становилось уже совсем неприличным. Чем Миша думал, когда так опрометчиво предложил остаться на ночь? Ведь перед ним стоял практически незнакомый человек. Казалось, между ними прошло не пять, а, как минимум, пятнадцать лет — и было совершенно ясно, что они, так много лет проведшие бок о бок в прошлом, сейчас абсолютно друг друга не знают. – Пойдем со мной, – сказал Миша неловко. – Покажу тебе свое хозяйство. – О-о-о-о, – Андрей многообещающе вздернул брови и выразительно ими пошевелил. – Пойдем! Оба расхохотались. Миша повел Андрея вглубь участка, где действительно продемонстрировал свое выдающееся хозяйство: ульи с пчелочками, образцово-показательный газон, сарай с принадлежностями для пчеловодства; подробно рассказал про соседей, про ежевечерние прогулки, про речку неподалеку и некоторые особенности реставрации старой мебели (о которой часто рассказывала Ленка, перебивая Мишины рассуждения про анархию). В сарае совместно обнаружили сюрприз — кот Колян охранял кошку Катюху, у живота которой копошились маленькие пищащие комочки. – Ну ты и долбоеб, – сказал Миша коту. – Она тебя обманула! Ты кастрированный! Они ж не твои! Колян посмотрел на него долгим немигающим взглядом и демонстративно облизал ближайшего котенка. – Знаю, знаю, – Миша вздохнул и потрепал кота по голове. – Ее дети — твои дети. Что ж нам с ними делать-то? Андрюх, хочешь котенка? – Хочу! – Андрей ухмыльнулся. – Агатка как съехала, почти всех забрала, только Кусю мне и оставила. Катеньке она неинтересна — ей бы с кошками поиграть, хоть повеселеет. – Агатка съехала? – Миша выпрямился. – Ага. Мы год назад разошлись, – Андрей развел руками. – Так просто случается, понимаешь? Но мы в хороших отношениях остались, ты не думай... – Тут еще старая церковь есть с очень интересным сюрпризом, – перебил Миша. Разговаривать про Агату и обсуждать чужие отношения не хотелось совершенно. – И кладбище рядом. Хочешь посмотреть? – Кла-адбище? – глаза Андрея загорелись. – Старая церковь? Вечером? Мастер приглашает в гости? Миша весело хмыкнул и распахнул перед Андреем калитку. Они пошли в сторону леса, свернув на протоптанную тропу. Андрей воодушевленно рассказывал про какую-то новую песню («ну на Анархиста будет похожа, но это будет про упыря с сельского погоста, идея зыкинская, я уже все продумал, слушай!»), солнце золотило макушки деревьев — свет его постепенно перетекал из янтарного в охряный и кровавый — вокруг пахло чем-то медвяным и немного влажной землей. Миша слушал, лишь изредка вставляя комментарии (и то больше из серии «да ладно!», «ого!», «ух ты!» и «да ты че?»), а в какой-то момент и вовсе потерял нить повествования. Идти вот так, дышать полной грудью, не чувствовать боли во всем теле, слушать, как Андрюха что-то вещает... Все эти годы ломок, реабилитации, отчаяния и безнадеги, годы одиночества и медленных шагов вверх к нормальной, в общем-то, обычной жизни — оно того стоило. Они дошли до старой церкви и опустились на скамью. Миша закурил, жестом предложив Андрею. Тот отмахнулся, продолжая что-то вдохновенно рассказывать. Миша залип на дымных колечках. – ...а ты что думаешь? Мих? Миха? Миша вздрогнул и повернулся к Андрею. – Не знаю. Как скажешь, – протянул только. Андрей расстроенно выдохнул. – Ты ведь не слушал меня, да? – спросил он и с силой взъерошил волосы. – Ладно, я так и понял. Зря я этот разговор затеял. – А зачем тебе вообще мое мнение-то? – спросил Миша нервно. Беседа и русло, в которое она повернула, вызвали смутную тревогу и протест. – Твоя же группа, твои песни, ты и решай. Я тебе для чего? Ты ведь ушел, чтобы я не давил, не душил. Так зачем ты меня спрашиваешь? – Я ушел, потому что ты давил меня Тоддом своим! – Андрей мигом подобрался, глянул исподлобья. – Ты ведь себя со стороны не видел! «Андрюх, говно! Андрюх, переписывай! Андрюх, хуета вышла!», – очень похоже передразнил он. – «Андрюх, исписался! Андрюх, не подходит!» И пацаны ржут еще, чтобы тебе угодить. Тодд был вишенкой на этом тортике из говна. Ты ведь его взял, меня не спросивши! Хорошо, ты взял, я принял, написал тебе тексты. «Андрюх, хуйня! Андрюх, не в кассу! Андрюх, говно это, сказочки твои детские!» А для меня это не сказочки, а жизнь моя, Миха. Я ведь со всем смирился — и с хмурым, и с замашками барскими, и с тем, что ты поперек все время лез. Что микрофоны глушил, что тексты резал, что программу всю переделывал без моего ведома. Похуй, я проглотил. Но мир наш обижать я тебе не дам, так и знай! Он замолчал, часто дыша, а Миша смотрел на него, еле сдерживаясь, чтобы не вскочить и не врезать под дых. Прав был Андрей, конечно, прав... Но как же он, сука, был не прав! – Ну вот ты ушел, – сказал Миша, сжимая кулаки. – Теперь ты сам по себе, Андрюх. Я не лез, ни слова не сказал за твое новое, заметь. Что в интервью говорил — было, да. Но наш мир я ни разу не обидел. Песни наши пел. Знаешь, что меня больше всего-то задело? Я не думал, что тебе будет настолько похуй на меня. Песни песнями, не раз и не два мы за них срались — похер. Я бы свое сделал, ты бы сольник написал, перебесились бы и дальше пошли. Но мы двадцать лет вместе были, а когда я в больничку загремел, ты замолчал, ушел, будто бы ждал, что я сдохну. Пять лет не было тебя — ни звонка, ни словечка, ничего... Вот это самое противное, понимаешь, да? – он снова закурил. – А теперь ты тут как ни в чем не бывало со своими идеями. Я смог без тебя, как видишь, вывез же. Не без проебов, не без проблем, но вывез. Зачем ты приехал? Что ты хочешь-то от меня? Андрей округлил глаза, скривил рот, но не ответил. Выдернул из его рук пачку сигарет, цепанул одну, закурил, закашлялся. Они сидели, молчали, курили нервно и зло. Вдалеке запела ночная птица. – Когда мне сообщили о тебе... Когда Оля позвонила... Я тогда приехал, – заговорил Андрей совсем тихо. Миша повернулся к нему. – Ты трое суток лежал без сознания, врачи тебя стабилизировать пытались, кардиостимулятор поставили, а ты никак в себя не приходил. Я все эти трое суток под дверью реанимации сидел. Твоя мама еду приносила, а я жрать не мог, спать не мог. Думал: там же и сдохну. Вся жизнь наша, все совместное перед глазами пронеслось тогда. А потом, когда ты в себя пришел, уже я сам в больничку загремел. С нервным срывом, – он невесело хохотнул. – Под капельницы положили. Я тебе тогда через девчонок своих фрукты передавал, записки оставлял. В последней предложил тебе мириться, и чтобы ты подал знак, если согласен. Ты не подал. Миша запунцовел. Те корзины с фруктами, которые он раздавал, те записки, которые рвал, не читая. Было же. Больницу он помнил плохо, но записки запомнил. Если бы он тогда хоть одну прочел, может, не было бы всего этого. Да чего уж тут говорить. – Я знал, что Шурка тебя забрал к себе, – продолжал Андрей. – Мы общались, он мне рассказывал, как реабилитация проходит. Потом ты уехал в деревню, а я к Лехе пошел. Он мне твой адрес сдавать отказался, страшно ругался, заявил, чтобы мы сами разбирались между собой, но номер твой дал. Я хотел позвонить, хотел... И не позвонил. А сегодня на концерте тебя увидел и подумал: если не сейчас, никогда уже не смогу. Вахтанга сдернул, и мы поехали. Вот такая история, Миха. Сам теперь мне скажи, зачем я приехал. Он замолчал, а Миша уставился в землю, напряженно ковыряя ее шлепанцами. Он не знал, что ему делать с этими откровениями, не знал, как вести себя. То, что терзало, что умирало в нем, что жгло и билось как пепел Клааса за грудиной — какой же хуйней это все на поверку оказалось. Они ведь все еще были друг другу родными, друг за друга все еще болело, а у Миши, с учетом новых реалий бытия, еще и ебонькало каждый раз, когда Андрей смотрел на него. Как пела та певичка из Ленкиного плейлиста — «ведь если мы целые, то полчеловека я». От них ведь и правда по полчеловека осталось — тогда еще, когда они расстались в декабре. С кровью разодрало, словно их пилой ржавой распилили — забирай свой мир, Андрей, песни свои попсовые, только тяжеляк оставь, пиздуй, не умру. А сам выл по ночам побитой собакой, алкоголем глушил, а потом к матери полз, чтобы пожалела, чтобы хоть немного приглушила эту теплую и злую боль. А не получалось ни-ху-я. Как можно унять то, что ты половинку сердца от себя оторвал да еще и перестегнул стежками крест-накрест? Даже умирать в том страшном пыльном июле было не так больно. Не помнил июля, но помнил декабрь. Смешно. Что ж, за эти пять лет он столько раз спорил и срался в своей голове с Князем, что сейчас, когда Андрей стоял перед ним во плоти, слов уже и не находилось. Все перегорело, осыпалось седыми хлопьями пепла, и время развеяло все по воздуху. Как и должно было быть, наверное... В конце-концов, когда все прошло и отболело, остались только они двое. Как тогда, в реставрационке, в их самую первую встречу. В самую-самую первую?.. Миша горько вздохнул, затушил бычок и встал напротив. Встал и Андрей. Миша протянул ему пятерню. – Привет, – сказал он хрипло. – Я Миша Горшенев. Я пчеловод, я музыкант, я наркоман в завязке, я чуть не сдох девять раз, но смерть все же обманул. Я люблю историю и анархию, люблю на гитаре играть, люблю поспорить. Дочек своих люблю, животных люблю, сладкое вообще обожаю. А еще люблю сказочный мир своего друга, двадцать пять лет им жил и до сих пор живу. Будем знакомы? Андрей приподнял одну бровь. – Ну привет, Миша Горшенев, – ответил он. – Меня зовут Андрей Князев. Я художник, я тоже музыкант. Люблю рисовать, кататься на аттракционах, собачек, своих дочек, пожрать и побеситься. Свой сказочный мир, который мы с лучшим другом создали. Это моя отдушина, я все свое свободное время в нем провожу. Очень приятно с тобой познакомиться. Раз уж ты Горшенев, то будешь Горшок! – А ты тогда Князем будешь, – ответил ему Миша. Их ладони вновь соприкоснулись — как когда-то давным-давно, еще в реставрационном училище, до всего произошедшего — а в следующее мгновение они снова неловко обнимались. Миша привычно повис на плече Андрея, ссутулившись в три погибели, но в горле уже не жгло обидой, только глаза снова заслезились — от ветра, не иначе. Расцепились они с большим трудом. Андрей отвернулся. Миша великодушно сделал вид, что не заметил покрасневших глаз — он и сам, по правде говоря, слишком был занят тем, что утирал собственные краем футболки. И чего так расчувствовался, спрашивается? Старость, видимо. – Пойдем, – сказал, наконец, Миша, когда они привели себя в порядок. – В церковь уже поздно, там ничего не будет видно. Лучше чаю попьем. С медом. – А почему пчеловодство все-таки? – спросил его с любопытством Андрей, когда они шли обратно. – Они ж кусаются. И приручить нельзя. – Они не кусаются, а жалят. Пчелочки очень умные, между прочим. И они ровесники динозавров! – Миша важно поднял указательный палец вверх. – Ты мне пчелок моих не обижай! Их не надо трогать, они и жалить не будут. А почему... Ну даже не знаю. Ты как-нибудь приезжай, посмотришь на них днем. Как будто концерт играешь на стадике — тысячи слушателей, все вибрирует, гудит, а они тебя слушают. Только после тура таких концертов ты не хмурым догоняешься, а мед собираешь, понимаешь, да?.. Вахтанг, верный своим обещаниям, приехал ровно в шесть утра. Выразительно глядел на часы, пока сонный Андрей висел на Мише — проболтали всю ночь, повалились друг на друга уже к пяти. Во время разговора трижды посрались, сожрали полхолодильника; выяснили, что Андрей меда не ест от слова «совсем» (аллергия, Мих, извини, я весь сыпью покрываюсь!), обсудили всех общих знакомых. Андрей, увидев гитару с автографами, долго восхищался. Клятвенно обещался приехать еще и все-таки уехал спустя час многословных прощаний. Глядя вслед удаляющейся машине, Миша думал о том, что теперь-то уж точно можно и помереть от счастья. Правда, умирать в кои-то веки совсем не хотелось. *** – Ешь, Миша, угощайся, – приговаривал Семеныч, наливая золотистый наваристый бульон в пиалу. – Такой знатный суп вышел, ты такого отродясь не ел! Петушиная лапша! Миша с ужасом уставился в тарелку. Ленка сглотнула. – Дядь Петь! Неужели ты... – начала она, но тут за окном послышался знакомый недовольный клекот. – Боже мой! Напугал! – А вы думали, – ухмыльнулся донельзя довольный Семеныч. – Но ты, Саня, рано не радуйся! – крикнул он в окно. – Будешь так петушиться — и точно в бульончик нырнешь, это я тебе обещаю! За окном вовсю золотился октябрь. Полевые работы были закончены, соседи сняли урожай (Миша до сих пор не знал, что делать с таким количеством капусты, и, ничтоже сумняшеся, спрятал половину в подпол), пчелочки готовились к консервации на зиму. Вечера снова стали длинными, и соседи, по своему обыкновению, сидели на чьей-нибудь кухне и проводили время за светскими разговорами. Сегодня это была Мишина кухня. Под ногами копошились двухмесячные котята, а кошка Катюха следила за ними, тревожно взмуркивая каждый раз, когда малыши приближались слишком близко к чужим тапочкам. Играли в настольную игру (Ленка привезла из Петербурга Имаджинариум, и теперь вечера проходили гораздо веселее), а на фоне тихонько бурчало радио. – Премьера! На «Нашем»! – донеслось до Семеныча и Миши, когда они, наспорившись насчет очередного революционера, защелкали зажигалками. – Новый сингл Андрея Князева! Эксклюзив! Миша и соседи синхронно повернули головы в сторону радиоприемника. – Привет, ребятки! – бодро произнес жизнерадостный голос. – С огромной гордостью и удовольствием представляю вам свой мини-альбом «Мед и яд». На него меня вдохновил один замечательный город и те, кто в нем живет. Слушайте и наслаждайтесь! Ленка покосилась на Мишу. Тот сделал вид, что никаких взглядов не замечает, и усиленно забренчал ложкой в пиале. – Вселился в пчеловода ужасный злой колдун, И начали вдруг странные дела происходить: То в улье его мрачном пропал медведь-шатун, То уморил он ни за что черёмуху в цвету. Семеныч хекнул. Ленка округлила глаза. – В болоте трое суток творил он ритуалы И ульи свои скверной навеки заразил. Он пчел своих науськал на жителей деревни, И стала вся округа средоточием злых сил! Злы-ых си-и-ил!.. Но вот в деревне бедной рыцарь появился! Он колдуна-задиру решил угомонить: Он в старой церкви мрачной Провел сеанс изгнанья, Чтобы могла округа Счастливой жизнью жить!.. Андрей продолжал петь. Что-то о том, что обряд не удался, а колдун натравил на рыцаря пчел, чтобы тот не лазил в чужие деревни, и пчелы его опиздюлили так, что даже косточек не осталось, а по болотам стал ходить искусанный призрак. С каждым словом Миша краснел все больше и больше под пристальными взглядами соседей, а под конец и вовсе спрятал лицо в ладонях. – Су-ука какая, – пробухтел из-под ладоней глухо. – Сказал же ему, долбоебу! Не кусают пчелы, а жалят! Блин! – И что это значит? – спросил Семеныч непонимающе. Ленка отвернулась. Плечи ее тряслись от едва сдерживаемого хохота. – А это значит, дядь Петь, что у нас тут часто будут гости, – сказала она, улыбаясь. – И я смогу слушать Акустический столько, сколько мне захочется, ха-ха! – Ну еп же ж твою мать, – пробормотал Миша. Сдержать рвущуюся улыбку у него не получилось. Хотя, впрочем, сдерживать ее он и не собирался.