Вернутся к фанфику
Глава 21. Битва за Британию
24 августа 2026, 17:20Блейн был не готов к тому, что его ожидало. Хотя можно ли в принципе подготовиться к тому, что тебя в срочном порядке стянут с насиженной больничной койки и без лишних слов запихнут с такими же недоумевающими счастливчиками, забинтованными и еле соображающими, в крытый брезентом кузов служебного грузовика? Они, кто с замотанной рукой, сам Блейн вот ещё с не снятой повязкой, опасались даже предположить хоть вслух, хоть мысленно, куда их так внезапно дернули. Да, объявление о том что в Польшу срочно необходимо отправитьь некую «гуманитарную помощь» было своевременно доставлено всем пострадавшим, что, несомненно, взбудоражило и без того обеспокоенный госпиталь в таком скромном и даже скучном городке, как Тотспел, но никаких конкретных указаний не было. Господа-пострадавшие пребывали в напряженном неведении до вечера четвертого сентября, когда им сухо выкатили список фамилий, а обладателям этих самых фамилий приказали собирать свои скромные пожитки.
В тот вечер Блейн Рейберн, простой разнорабочий из Йоркшира, девятнадцати лет, угостившийся при Дюнкерке и с июля провалявшийся в госпитале Тотспела, получил ещё одно, неофициальное, задание.
Письмо, спрятанное под слоями бинтов, жгло лицо через марлевые свежие повязки. Блейн ещё не смирился с тем, что недавно ослеп на один глаз, а тут ещё и это… При всем своем добром характере, сердечности и готовности прийти на помощь тому, кто оказался в беде, Блейн был искренне изумлен подобной наивностью Лилит. И при этом ее горячностью, ее желанием, живым и честным, не терпящим возражений, бескомпромиссным, скрытым под видимой резкостью и стремлением не показать своего волнения, передать, доставить письмо аж в Алленштайн! В какой-то там госпиталь, как сказала Лилит, вроде бы подпольный. Чтобы этот самый Лиам узнал, что его кузина едет к нему через всю Европу, через войну, недружественный теперь к иностранцам Третий Рейх!
Вся эта история была слишком похожа на одну из тех, что печатали в Таймс — в колонке с анекдотами, которую любила Эйлин. Она вообще мало читала — ей было некогда, в сельской местности Йоркшира было полно дел помимо просвещения посредством жёлтой писанины, а политикой она не интересовалась. Газеты покупались для того, чтобы сушить на них ботинки после дождя или на растопку. Ну и ради колонки с забавными случаями. И ещё объявлениями для знакомств. «Молодой человек, при доходе 400 фунтов в год, владелец небольшого бакалейного магазина, познакомится с женщиной лет тридцати для планов на серьезное будущее». Все там были как на подбор, в кого не попади. Правда, после объявлений шли ещё и жалобы недовольных женщин о том, что все эти «молодые» люди при личной встрече каким-то образом превращались в пузатых и лысеющих (молодость у них была, как оказывалось, состоянием души), а «предприниматели» с магазинами — только потенциальными дельцами, расчитывающими на первый взнос от почти уже соблазненной мамзели. Потому что, видите ли, на фотографии у нее все пальцы были кольцами увиты! С виду дорогими! А тут обнаруживалось, что это было едва ли не единственным богатством. У кавалеров тоже находились претензии: бывало, на встречу соглашались леди лет двадцати, но ко дню свиданья она каким-то образом старела ещё примерно на столько же; истинная трезвенница без вредных привычек приходила с покрасневшим носом, но где бы она могла так замерзнуть в августе? Мирную и спокойную не получалась вынести и пятнадцати минут, собранная и прагматичная рассчитывала и уже мысленно собирала все до пенса со дна кошелька джентльмена не отходя далеко от кафе.
Таких историй было множество, они веселили Эйлин, которая все дразнилась. Говорила, если Блейн не поторопится с предложением, она и свою фотографию в брачное агенство вышлет, а потом сможет хвалиться, что попала в газету.
Да Блейн бы и рад был предложить, рад был бы даже жениться несмотря на юный возраст, да тут… Столько дел ещё сделать надо! Он планировал хоть осесть, работу найти, устроиться портным, может, на фабрику даже в город, шить то, что будет потом висеть в магазинах, а для Эйлин — с любовью, вручную. Она жаловалась, что соседки носят перешитые юбки, на каждых танцах у них что-то новое. Блейн хотел искренне ее радовать.
А тут ещё и война подвернулась…Ну вот когда тут личную жизнь наладишь?
А тут ещё и Лилит эта привязалась со своей авантюрой. Ну верно — шутка, анекдот. Написать бы про такого героя историю; всю войну вприпрыжку проскакал, то там, то здесь, везде поспел, везде успешен. Всех спас, всем помог и даже не запачкался. Точно, сборник целый. Вот такой бы персонаж точно взялся за подобное задание. Но с какой радости Блейн должен участвовать в этой сомнительной операции? Словно он сам собой может распоряжаться, чтобы взять, махнуть на все рукой и побежать искать какого-то там Лиама только потому, что его ненормальная сестрица, — вообще-то, человек она очень хороший, но не без своих причуд, — решила двинуть за ним.
Блейн, может, и рад, только вот начальство, запихнувшее его и ещё шестерых молодчиков в казенный транспорт, не отпустит.
И вот не сиделось ему в Йоркшире!
Трясясь по кочкам уже который час, Блейн даже боялся представить, что ждёт его и вот этих товарищей, хмуро сидящих на скрипучих лавках. Привалившись плечами друг к другу, они старались прикорнуть, так как из теплых постелей их вытрясли с утра пораньше. Хотя Блейну с его деревенским образом жизни дрыхнуть до обеда никогда особо не приходилось — привык. Может, он успел где-то провиниться, но из-за контузии не помнит, и его везут на расправу? Как это смог не умереть при Дюнкерке, например, — непорядок! Или успел кому-нибудь нахамить, наступить сослепу на ногу какому-нибудь важному кадру?
Надо было просить в госпитале Тотспела справку не только о контузии, но и об амнезии на всякий случай! Может, к ударенным по голове и ослепленным на глаз у руководства отношение снисходительнее? Решат, что и так намучился, можно не расстрелять, а хотя бы посадить?
Вернётся домой так через лет десять
Будет ли Эйлин его ждать?
Спустя пару поворотов, кочек, ям канав, ухабов и рвотных позывов — от такой длительной езды начинало укачивать, — стало ясно, что привезли всех семерых не на ковер к начальству. А на полигон. Когда задняя стенка грузовика отворилась, Блейн спрыгнул на землю и тут же пожалел, что так опрометчиво поверил в собственные силы. Мир закружился перед единственным целым глазом, голова загудела, и он почти что приложился щекой к земле. Удержали. Остальные прибывшие выглядели не лучше, помятые и озадаченные, они озирались по сторонам, пытаясь понять, куда попали. Но на ногах стояли увереннее Блейна. Ему пришлось вцепиться в борт грузовика, потому что бренное тело неумолимо жаждало объятий с дорогой.
Проморгавшись и выждав момент, когда его двоящиеся ноги из четырех опять соберутся в пару, Блейн поднял голову и осмотрелся. К их нестройной и недружной компании подрулил какой-то тип, седой, суровый и в фуражке. Все тут же подтянулись по стройке смирно и отдали честь. Блейн последовал примеру, быстро сообразив, что этот человек — шишка важная. Его погон видно не было, но человек тот был явно значимый, иначе чего бы все кряхтение, недовольные вздохи и ругательства тут же стихли?
— Доброе утро, бойцы, — хлестко, словно кнутом, отсек он. Человек этот был подтянутым, но сухим. Жилистым, как показалось Блейну. Под два метра и плечистый, он бодро прохаживался мимо шеренги взад-вперед. Парню показалось, это нервное хождение не предвещало ничего положительного. — Опережая вопросы, сразу отвечу: вас привезли сюда ради подготовки к особой миссии. Из-за нехватки солдат экстренно было принято решение призвать часть раненных и идущих на поправку из районных больниц. Пока Люфтваффе атакуют нашу столицу, сбрасывают снаряды на дома, мы обязаны противостоять. Лётчики ВВС отражают удары немецкой швали, и им необходима любая помощь. Наши атаки придутся на города Германии и непосредственно Берлин. Вас собрали, чтобы подготовить к налёту и обстрелу Рейха, солдаты.
— Но, разве уничтожая дома мирных жителей, мы не поступаем, как они? — это Блейн брякнул прежде, чем осознал, что, оказывается, открыл рот и заговорил. Даже без «разрешите обратиться» или «можно задать вопрос». Вот балда… Блейн уже предчувствовал, как ему впаяют выговор и назначат наказание. Заставят драить полы или ещё что…
За то время, что он был в армии, Блейн успел понять, что муштра и приказы — это не то, чему он хотел бы подчиняться всю жизнь. Вся эта система несмотря на внешнюю причесанность была довольно расхлябанной. Враг был слишком дисциплинированым и состоял будто из одних железа и коротких приказов. Слишком слаженная, четко отрепетированная работа. Их бенефис наверняка хвалило начальство, а руководителя приставили к награде. На их фоне Блейн и его сослуживцы казались нелепой группкой подражальщиков. Побывав в Дюнкерке и еле унеся оттуда ноги, Блейн понял, что эта заварушка надолго. Немцы вооружены до зубов, опасны, метки, быстры, а их техника ведения боя что на земле, что в небе, была столь отточеной… С такой слаженностью пилоты Люфтваффе могли бы показывать авиашоу… Однако они почему-то вместо столь заманчивой и перспективной карьеры предпочитали летать свастикой на парадах и сбрасывать бомбы на Лондон.
А сами они одни… Франция оккупирована, американцы отмалчиваются, а если Гитлер споется с советами… Они уже и так хорошо попилили Польшу, а если и дальше сдружатся… Разоврут они мир на британский флаг, не иначе. Разве что после между собой не передерутся. Вот и думай потом, какое из двух зол терпимее: нацизм или коммунизм.
Поэтому Блейн и ввязался. Сама война с ее кровопролитным азартом выбивать врага, как в тире, и зарабатывать себе очки, совсем не интересовала Блейна, однако он понимал, что может послужить на благое дело. Вражеские самолёты летали и над Йоркширом, и каждый раз жители прятались по подвалам, падали на землю, боясь быть задетыми взрывом. Эта покорная испуганность совершенно не устраивала Блейна, хотя головой он понимал, что ничего другого его соседям не оставалось.
Закопаться под землю поглубже, ждать и молиться, чтобы бомба упала не на твою голову.
Нет, Блейн отсиживаться решительно не хотел. Ему было, что терять и за что бороться. Легче было знать, что ещё сотни таких, как он, подумают о том же, ринутся защищать… Но мысль о таких же мирных людях, как Эйлин, как соседи, как родственники и просто граждане его страны, но только по ту сторону винтовки, пугала… Ведь и у нацистов есть семьи? Есть дети, жены, родители? Нельзя же представить всю эту странную и злую страну, Третий Рейх, как одних обезличенных военных в темной форме и с оружием! Эта темная форма тоже кем-то шилась, возможно, таким же парнем, как сам Блейн — тоже деревенщиной по сути своей, только зовут этого простака что-то вроде Ганс или Отто, — на каком-нибудь немецком заводе. Этому Гансу или Отто едва исполнилось двадцать и у него тоже есть невеста, которая любит читать смешные вырезки из их, немецких, газет. Они тоже почти поженились, но тут началась война…
По ту сторону такие же люди…
— Рядовой! — гаркнул тот седой тип. Блейн уже заранее занес ногу для шага вперёд. — Выйти из строя!
Может, ему простят из-за замотанной головы? Подумают, ну дурачок чуть-чуть парнишка, что с него взять? Задаёт глупые вопросы. Хотя самого Блейна эта тема по-настоящему волновала, он совсем не считал свою реплику странной. Неуместной, не по уставу — да, но ведь нельзя сказать, чтобы Блейн сморозил совершенную глупость?
— Объясню для всех и для тебя в частности, — о, когда так делали, Блейну только скептически хмыкнуть хотелось. Стараются тут приструнить, показать, какой он и остальные — непробиваемые тупицы. Блейн не обижался, потому что во время службы привык и не к такому обращению. Хотя про себя он отмечал, что человеческое отношение в госпитале Тотспела его нет-нет, да из колеи выбило. Разбаловало. — Идёт война, парень. У нас есть задача, приказ — это все, что вам нужно знать и все, что от вас требуется выполнять. От вас не требуется думать. Мы не будем атаковать мирных жителей, хотя о том, сколько в том Рейхе теперь мирных жителей, вопрос ещё открытый. Это только бомбы зря тратить. Ваши маршруты будет пролегать над стратегически важными объектами: заводы, военные базы, склады. Заодно отвлечем их: пусть отстанут от Лондона. Дадим нашим парням вдохнуть. Все ясно?
Нестройный хор ответил невпопад: «Так точно!». Блейн повторил, встав обратно в строй.
Яснее слов этого неприятного придурка парень понял только одно:
попал он ещё как. Конкретно, по самые уши.
***
Альберт Нойманн даже сам сначала не понял, как вдруг оказался спасен этим восторженным идейным балбесом Вильгельмом. Он не понял даже того, как на него чуть не свалились горящие балки фасада, как его чуть не придавили, когда он отвлекся на Штицхена. Тот странно замялся, Альберт видел, как тряслась его рука с Вальтером, словно офицер был пьяным. На посту — непозволительно. Хотя при такой нервной работе не запить — достижение. Наверняка у криминалсекретаря столько работы, он от ее количества едва ли не вешается. Не то, чтобы Альберт сочувствовал, но понять вполне был в состоянии. Для построения идеального государства, которое простоит тысячу лет, каждый его кирпичик обязан был не только пройти десяток проверок перед отбором, но и задокументироваться по всем формам, проштампован во всех циркулярах и подписан всеми обязательными пальцами. С бюрократией боролись так же качественно и внимательно, с самоотдачей и бдительностью, как и с присутствием в стране нежелательных лиц, в чьих документах была красная буква «J» и на чьих лицах красноречивее любых штампов была проставлена принадлежность к расе унтерменшей. Все они в этом барахтались. А Альберту теперь придется оформлять еще один документ — Представление к награждению Железным крестом 2-й степени и представление к внеочередному званию. Для этого мальчишки Мюнстерберга. Внимательный и верткий гаденыш, умудрился от смерти спасти. Да, не поторопись Вилли, фройляйн бы своего надзирателя так и не дождалась. Интересно, она бы узнала? Да, пожалуй, в газете бы написали, она смогла бы полюбоваться на заголовок и черно-белую фотографию обломков, которые благородно и по-рыцарски, — ведь они в своей Англии так любят эти истории про короля Артура и прочих, — спасли несчастную страдалицу от ее мучителя и ночного кошмара. Только, пожалуй, она бы недолго радовалась — у Schönheit все еще нет документов, а записка, которую он ей нацарапал, потеряла бы хоть какую-то силу с его смертью. Подтвердить будет некому, спросить будет некого. И Норме тоже… хотя нет, ей уж сообщат. Опознают, поднимут, дозвонятся до Берлина, уведомят начальство, потом найдут родственников, обратятся в Штандесамт… В их прогрессивный век, в стране, которая собиралась перекроить мир и превратить столицу в великую Германию, доставить сведения о смерти было делом пары дней. Альберту меньше всего хотелось заставлять жену опять надевать чёрное. Если бы он не был железно убежден в силе разума, прагматизма и логических цепочек, приводящих к определенным результатам, в аксиомах о том, что люди смертны, а во время войны смертны в несколько раз чаще, он бы подумал, что за супругой следует какое-то издевательское проклятие. Черный цвет ей не слишком шел, подчеркивая болезненно бледный вид, впалые щеки и ввалившиеся глаза, но за свою жизнь она надевала его не единожды, и каждый раз или по скорбному поводу, или скорбный повод подворачивался сам. Словно припозднился к ее наряду, но все же успел вскочить в текущий день, став уместным. Альберт не хотел быть ее скорбным поводом. Он бы вообще не хотел, чтобы она расстраивалась, — а ведь Норма несмотря на видимую отстраненность и холодность ещё была способна на эту эмоцию, — из-за его смерти. Как-то… тревожить, волновать этим фактом ее не хотелось. Разве оно того стоит? Из-за него переживать. Оно ни к чему. Наверное, единственный недостаток их брака был в том, что Норма бы все же расстроилась. Несла бы траур, скорбела, носила ему цветы. Вернее, покупала, а потом бы себя останавливала, Ведь Альберт считал цветы на могилах тратой бесполезной и глупой, засоряющей стерильное кладбище. Цветы надо носить живым людям. Таким, как Норма, таким, как фройляйн, подвернувшейся ему на вокзале, а не к гранитной плите. И уж точно не такому человеку, как Альберт Нойманн. Спасибо, Вилли, избавил, выходит, его супругу от ненужных волнений, а stolze Hexe от вероятной кончины в лагере. За такое, пожалуй, и Железным крестом наградить — не лишнее. В пять утра в сентябре уже начинало светать. Комендантский час окончен, патрульные сменяют своих товарищей, одни заступают на дежурство, другие — отправляются дрыхнуть. Не будь сон биологически обоснованным процессом, как дыхание и прием пищи, Альберт предпочел бы вовсе не спать. Во сне человек проводит треть своей жизни, он беззащитен и неподвижен — крайне уязвим, в ещё бесполезен. На удивление, даже в лагерях, в которые отправляют всех ненадежных и противоречащих ценностям режима, уделяется время на столь бесполезное занятие. Хотя нет, почему же на удивление? Альберт мысленно усмехался, саркастичной и изломанной в хребте улыбкой, понимая: заключенные отдыхают лишь потому, что надзиратели физически не смогли бы сторожить их целыми днями. А ведь так было бы куда рациональнее в представлении системы: неустанный надсмотр. Увы, человеческое тело и его возможности далеки от воображаемого совершенства. Вот и Альберта Нойманна подводило его собственное тело. Его подвела нога, превратившись в обрубок, его подвела реакция, рефлексы, когда он не сумел увернуться от ранения. Его подводит голова, всегда чистый и здравый разум, рассудок, который точно отключился — а пустоголовостью Альберт никогда не отличался! — в тот момент, когда он увидел свою мучительницу на вокзале. Его подвел слух, раз он не услышал, как стал трещать и падать на него горящий фасад, окропляя искрами форму и посыпая щепками голову. И его теперь подводят ещё и органы чувств: взгляд мутнеет, ощущения притупляются, а его самого откровенно рубит. После рейда, после подписания необходимых документов, составления рапорта о найденных сбежавших, коих обнаружилось ещё сорок два, публичной благодарности перед вымотанным, пепельным, пыльным и грязным отрядом с личным пожатием руки приунывшего Вильгельма, было решено всем отправиться по домам. Начать по расписанию: можно было в принципе не ложиться. Кто-то остался в полицейском участке. В том числе Штицхен. Беспристрастный, безразличный, если и было, в чем его заподозрить, так разве что в треморе во время расстрела и промедления после приказа секунд в семь. Этого слишком мало для того, чтобы обвинять в неверности идеалам. Это не потянет на отчёт — даже на скорую справку. Альберт сможет написать разве что про провинциальный бардак в Крипо, который расхолаживает солдат настолько, что они от нечего делать играют с жидами, выбирают их по считалочке. Изощренный способ, ничего не сказать, он привносит в акт селекции внезапность: нельзя предугадать, просчитать, понять принцип, по какой причине выбрали одного, а не другого. А этого никоим образом нельзя допустить: они не должны понимать логику врага, его правил, ведь хитрые и вертлявые, приспособленцы, помои, мусор, мешающий строить их великое будущее, быстро сообразят, как подстроиться. В их деле необходим не только расчет и порядок, но и способность запутать, довести до отчаяния тем уже, что ты ничего не делаешь. Менять стратегию, иметь альтернативные комбинации, сценарий сцены с разных углов. Это эффективно, профессионально, идеологически одобрено. А вот считалочка…. Пусть и была вариантом вполне изобретательным, подбивала общую дисциплину, потому никуда не годилась. Вот о подобном Альберт только и сумеет доложить. Если у Штицхена есть, что скрывать, у герра Нойманна нет на него ничего, кроме анонимного доноса и подозрений начальства. Возможно, и к лучшему. Альберту было не очень интересно заниматься структурной грызней, а он все больше ставил на своё предположение о том, что тот донос — лишь легальный способ усложнить криминалсекретарю жизнь чужими руками. Если Штицхен в скором времени крупно не проштрафится, придется отпустить его с миром, а в Берлин написать, что тревога ложная. Господину штандартенфюреру бы со своей проблемой разобраться. Неосознанно, не по своей воле прикрыв глаза, герр Нойманн и вовсе подумал, что она ему привиделась. Что все это внезапное путешествие, эта женщина, мучившая его двадцать лет, из бесплотного видения, из сигаретной дымки стала галлюцинацией более ощутимой, даже осязаемой. У повредившихся рассудком такое бывает: видят людей, слышат голоса как на самом деле. И даже не подозревают, что уже спятили. Альберт Нойманн, всегда опиравшийся во всех вопросах исключительно на здравый рассудок, не хотел бы лишиться его настолько бездумно и даже без попытки сражения. Чтобы его здравомыслие унесла на бахроме своей белой полупрозрачной шали какая-то англичанка, истончившаяся и иссохшая, наивная в своей светлой вере, изломано манящая своими русыми кудрями, почти стеклянными, гладкими, острыми стальными глазами в овале длиннющих ресниц… Соперник несопоставимый, но почему-то непобедимый. Неубиваемый, неотравляемый, непрогоняемый, больной до увечий на порванной коже колен и вместе с тем почему-то всесильный. Упёртый, в то же время робкий, своевольный и милосердный… Красивый до скрипа протеза, до хруста костей, до треска в голове и посаженных лёгких. От нее хочется чувствовать боль… Не бывает таких людей… Альберт Нойманн вероятнее всего ее вообразил, и чем дольше он пребывал дальше от своего наваждения и проклятия, тем явственнее это осознавал. Призрак не последовал за ним, а сейчас, после того как господин штандартенфюрер, немного, минут на десять, прикроет глаза, вернётся в свой гостиничный номер, там наверняка никого не будет. Это будет самым логичным исходом. Альберт плохо помнил, как его подвезли до гостиницы, как он поднялся по лестнице, опираясь на трость, как вставил в замок свой ключ и толкнул внутрь дверь. Словно пьяный, почти не соображал, хотя все и делал правильно. Трезвость головы вернулась, когда господин штандартенфюрер понял, что в номере кроме него действительно никого больше не было. Совершенно. Он обошел все помещение, бесцеремонно пооткрывал все двери, позвал фройляйн несколько раз и окончательно убедился в том, что его попутчица куда-то делась. Но она совершенно точно не была видением хотя бы потому, что под ее кроватью был задвинут массивный чемодан, а в шкафу на вешалках висело несколько платьев. Не то, чтобы Альберт устраивал обыск… Просто наблюдательность тоже вмиг к нему вернулась вместе с отчетливым пониманием: она не возвращалась сюда, исчезла на ночь и до сих пор была невесть где. Одна и без документов. Возможно, помирала где-нибудь на отшибе города. В лучшем для нее раскладе. Альберт принялся в ускоренном темпе соображать, по экспоненте внутренне закипая. Его вдруг обуяло раздражение, обычно мирно углящееся и не приносящее неудобств. Воистину, эта женщина в которой раз пошатнула его спокойствие. Так. Рассуждая логически, можно предположить, что полиции она, скорее всего, не попалась. Герр Нойманн весь день был в участке, а после под утро в него вернулся вместе с частью патрульных. Дармштадт — не такой большой город, а фрау Солсбери — элемент слишком заметный и примечательный, чтобы о ней не уведомить. Он бы узнал. Фройляйн бы не молчала — ей незачем. Умело она не выкрутится, не соврет, хотя следовало бы заиметь такой навык, пока не поздно, а в допросной при правильном обхождении многие становятся сговорчивее. Сначала об тонкую кожу изящной бледной ручки невзначай потушат окурок. Расспросят про родственников, знакомых — всех, кто помог иностранной леди пересечь границу и пробраться настолько вглубь страны. Если она не захочет отвечать, что ж… Самых строптивых обычно привязывали к железной кровати и хлестали по спине стальной вицей. Ещё купали в холодных ваннах, погружали с головой и держали, пока не решат сознаться. Альберт, представив это, даже пропустил, когда спичка, которой он собирался поджечь очередную сигарету, догорела до края и обожгла ему пальцы. Нет, конечно, попадись она блюстителям закона, он бы определенно был в курсе. Сведения об особо опасных или вероятно опасных задержанных моментально становились известными, в некоторых случаях необходимо было заявить выше, в Берлин — а гражданка враждующей с Рейхом страны без кеннкарты, без сомнения, являлась подобным случаем. А ещё с собой она имела неопровержимое свидетельство против самого Альберта — с его же собственным почерком, номером партийного удостоверения, званием, именем, записка, какая похоронит их обоих. Тикающая бомба эта фрау Солсбери.подорвет и себя, и своего мучителя. Но это случилось бы раньше. Определенно, если бы она попалась гестапо, в участок бы не повели, но с арестом тянуть не стали, а саму ее бы словили до комендантского часа. Вечер она провела бы в допросной, к ночи самого Альберта бы уже отыскали и поинтересовались, откуда эта дама знает его. Даже если она выкинула или потеряла записку, молчать бы не стала, не смогла. И Альберт бы не обвинил ее. Сам подставился. Ее спасение — действие для господина штандартенфюрера совершенно бессмысленное и ненужное, ему не было никакого резона подходить к ней на том вокзале. Это бы сказалось на Норме. Альберт думал уже о том, что оказалось бы для жены хуже: его смерть или внезапная новость о, как оказалось, пособничестве вражескому государству и незаконном перевозе сомнительных лиц через границу. Одно — узнать, что твой супруг погиб, но совсем другое — получить известие о его предательстве режима. Его бедную Норму в покое не оставили, запытали бы допросами, вытаскивали бы все, что она может потенциально знать. Конечно, его жена ничего не знала, не знала даже о белой шали в ящике комода. Жить ей было бы после подобного очень непросто. Из жены уважаемого человека в один миг превратиться в супругу и вероятную пособницу коллаборациониста. Не такой судьбы для своей дорогой Нормы он хотел — она ничем, никоим образом не заслужила тех проблем, что могут на нее обрушиться по его же собственной вине. Альберт уже не знал, какой вариант для нее оказался бы менее болезненным. Не хотелось теоретизировать. В любом случае, каким-то странным образом он с фройляйн избежал самой печальной участи. Остается понять, где в таком случае она может быть? У нее нет в Дармштадте сообщников или знакомых, это уж точно. Сумела подружиться с кем-нибудь всего за один вечер? С ее наивностью, она скорее найдет себе неприятности, чем приятелей. Альберт был не в том состоянии, чтобы придумать, где иностранка предпенсионного возраста — хотя думать именно так о ней не хотелось, но то был факт и от Альберта он не зависел, — могла укрыться на целую ночью во враждебном для нее городе. Наверное, эта женщина обладает каким-то потрясающим, неописуемым везением, и оно позволяет ей вот так испытывать жизнь и в то же время беречь ее от осознания, насколько она близка к концу. Иначе герр Нойманн не мог понять, как так выходит. Ещё он не мог понять того, что конкретно ему теперь нужно делать? Хорошо, с арестом, по крайней мере пока, торопиться не стоит, можно решить, пронесло. Фройляйн необходимы документы. Обязательно. Придется заняться этим и поскорее. Если она вообще вернётся. Решила ли она сбежать от него? Купить билет на первый попавшийся поезд и укатить куда подальше? Нет, даже по меркам фрау Солсбери это глупо и неразумно. Она хоть и безрассудна, но не безумна настолько, чтобы броситься опрометью куда глаза глядят. Как выходит на практике, из них двоих так скорее поступит сам Альберт. У фройляйн есть цель, а средства для осуществления этой цели здесь. Да и Альберт ещё вряд ли успел настолько сильно ее напугать, чтобы от него бежали. Фройляйн, конечно, женщина нервная, но тем не менее умеет пользоваться головой настолько, чтобы не добавлять себе лишних проблем и понимать: ее положение еще не самое худшее, чтобы от него добровольно отказываться. Тем более, иной билет кроме как до Нюрнберга ей бы все равно не продали. Таким образом, господин штандартенфюрер мог сделать однозначный вывод: его попутчица не в полиции, все еще в городе, и где ее искать, — хотя бы с какого места начать поиски, — совершенно неясно. Обстоятельства безрадостные, но не самые плачевные. Через несколько часов придется вернуться в участок, продолжать разбираться в произошедшем. К Штицхену, к этому выскочке-спасителю Вилли, которого наверняка будет трясти от радости — предвкушает ведь, как этот героический поступок его сразу подкинет и сделает достаточно важным кадром. Придется ему к награде благодарственное письмо еще написать — это правильно, в СС любят самоотверженных юных последователей, их необходимо поощрять. Обязательно, ведь в этих безмозглых — их будущее, его требуется ковать качественно, чтобы Тысячелетний рейх действительно оправдывал свое название, а не развалился на следующий день. Как уложиться, Альберт пока не знал. Присев на табурет, он наконец почувствовал, как устал, особенно в области культи и колена. Стянув с протеза сапог и подогнув брючину, Альберт принялся отвязывать железку, без которой отныне не походишь. Врач говорил давать поврежденной, — вернее, уже отсутствующей почти до середины, — ноге отдых, об этом напоминала и Норма, перед которой было неохота показываться в таком виде лишний раз, хотя она, естественно, видела этот его вид неоднократно, в том числе в супружеской постели, просила его быть разумным и не геройствовать по части здоровья. Они оба уже не молоды и полны болячек, медленно тянущих к земле, и они оба знали, что такое переборщить. Переиграть, пересидеть за инструментом. Переходить с протезом без перерывов и без трости, хотя она была хорошо выполнена, из стали, прочная и удобная, с такой было не стыдно показаться в самом Рейхстаге. Но Альберт этого не делал. Как и Норма не мазала иногда свои ревматоидные пальцы выписанными мазями, как она иногда не звонила Марте, а занималась уборкой сама, также и Альберт старался сделать вид, что все у него неплохо. Достаточно, чтобы не прибегать к чьей-то помощи, даже если эта помощь оказана куском железа. Нет, конечно, кусок железа, заменяющий ногу, Альберт исправно носил, но вот сопутствующий ему второй… Разве что когда приходилось совсем тяжело. Как сегодня. Кабинетная работа обычно не предполагала марафонских забегов, потому герр Нойманн, распределяя собственные силы, успешно управлялся без помощи ещё одной подпорки. В конце концов, сдаваться обстоятельствам — удел слабых, а они с женой явно были настроены в этом вопросе одинаково. Никаких компромиссов. Борьба до конца, усердная, напряженная. Они оба не могут позволить, чтобы их подводило собственное тело, которое они ещё в силах контролировать! Они будут это делать, вновь и вновь стирать руки об клавиши, суставы продолжат гудеть, но ни Альберт, ни Норма не уступят жизни, уверенно стирающей их обоих до основания. Это разве что всякие там фройляйн умеют плясать в своем возрасте так, словно на самом деле им двадцать: не болят ни колени, ни спина, не ноет никогда поясница, руки всегда упруги в движениях, гибкие, нет заторможенности, не стреляет ни в локтях, ни в шее. Ну настоящая танцовщица, даже поклонники тут же возникли. Альберта трясло от этой сцены, хотя причину он понимать отказывался. Все кончилось благополучно, эта женщина постояла за себя сама, искусно притворившись сумасшедшей. А может и не притворялась. Говорят, психически нездоровым людям свойственно так безрассудно себя вести. Бросить ее, забыть? Ее исчезновение господина штандартенфюрера совсем не волнует… Неправда. Очень даже волнует. Категорически волнует, и следует сделать хоть что-нибудь, но как найти человека, которого нельзя называть даже настоящим именем и о нахождении которого в Германии знал один только герр Нойманн, было неясно. С горькой иронией Альберт подумал, вновь закуривая: вдруг и сама вернётся? Это было, конечно, в ее случае маловероятно, но он бы с удовольствием послушал историю о том, во что успела ввязаться иностранная гостья и, главное, как сумела выпутаться. Может, благодаря ей еще и о слабых местах системы узнает.***
Как и посоветовала Хатор, Жозефина зашла в автобус, оплатила проезд угрюмому водителю и села в конце полупустого салона. На удивление, после окончания комендантского часа, на улицу посыпались люди, что было для мисс Солсбери удивительным. Ей казалось, в такую рань, когда по улицам ещё ходят солдаты, никто бы не посмел высунуться — лично Жозефина бы так и сделала, подождав хотя бы времени, когда люди обычно идут на работу, если бы не была заложницей обстоятельств. Только присмотревшись она поняла, что едущие в одном автобусе с ней мужчины и несколько дам — рабочие, они возвращаются домой с ночной смены, помятые и сонные. У самой Жозефины сна не было ни в одном глазу, а в голове звенела странная, парадоксальная лёгкость. Не окрыленность, но чувство, будто мыслей вообще нет. Хатор сделала с ней то, чего Жозефина не могла и вообразить. В принципе, а уж для себя! Оказаться в постели с малознакомым человеком! С девицей! С работницей борделя, спасаясь от полиции! Подобный сценарий для мисс Жозефины Солсбери был невозможен, однако именно воспоминания о непристойном вечере теперь так приятно покалывали кончики пальцев, заставляя глупо улыбаться. Но после Жозефина вспоминала, что на лице приличной фрау не должно быть этого идиотского довольного выражения, и спешила прикусить изнутри щеки. Но факт оставался фактом: ей было очень хорошо во время и после. И даже сейчас, потому что в голове не было ни одной мысли. Жозефине эта пустота, как сквозняк на душе, была незнакома. Все время она была озадачена мыслями, воспоминаниями, представляла, что дальше, как поступить, куда деться, и редко когда могла просто наблюдать, чувствовать. Не до этого было. Похоже, Германия, настроенная на весь мир крайне недружественно, отныне самое подходящее место, чтобы познавать себя с новых сторон. Замечтавшись, Жозефина смотрела в окно и не обратила внимание, как на нее изредка падают чужие проснувшиеся взгляды. Ей было все равно, что они думают о ней, о ее внешнем виде, может, о этой самой блаженной улыбке на ее губах. Уже неважно. Жозефина — временная гостья в Дармштадте, уже завтра ее здесь не будет. По крайней мере, она на это очень надеялась, а билеты, полученные в кассе, вполне могли эту надежду оправдать. Автобус проехал несколько остановок, неторопливо наклоняясь на поворотах. Жозефина все высматривала описанное Хатор здание, которое должно было послужить ориентиром, но пока мимо окна проносились только серые однообразные постройки. Конечно, в Тотспеле не было и таких многоквартирных домов, но подобный вид Жозефину не сильно занимал. От витания в облаках отвлекала одна неприятная вещь: хлопающая задняя дверь автобуса, одна створка которой так и болталась, незакрытая. Кажется, всех остальных пассажиров подобное неудобство устраивало, хотя Жозефина удивилась: разве в Германии не должно быть все безукоризненно от состава правительства и формы офицеров до внешнего вида самых дальних районов и закрывания автобусных дверей? Хотя небольшой опыт пребывания в этой стране уже подсказывал мисс Солсбери: здесь теперь все совсем не так однозначно, как ей рассказывал дедушка, комментируя картинки на открытках. Эдгар Солсбери бы совсем не обрадовался, узнай он, в какую авантюру под старость лет ввязалась его внучка. Автобус вдруг резко затормозил, пассажиров потянуло лбами к спинкам впереди стоящих кресел. Жозефина почти что впечаталась, но вовремя выставила руки вперёд — обошлось. Водитель недовольно выругался, стал жать на клаксон. Но тут же прекратил, стоило кому-то постучать в стекло и указать на дверь. В салон вошел человек. На нем был серый костюм тройка, шляпа-федора и черный плащ. Неприметный офисный служащий, но Жозефина почувствовала, что от этого господина веет иррациональной опасностью. Он прокашлялся, поправил папку бумаг, которую держал под мышкой, и вдруг выдал: — Граждане, проверка документов. И личных вещей, — Жозефина опешила. Она уже знала, как выглядят полицейские и офицеры, что они носят и какие опознавательные знаки на форме выдают в них людей режима. Но этот человек… Какое право он имеет требовать показать документы? Ещё и досмотр вещей? Да кто он такой! Но, странное дело, никто кроме Жозефины как будто удивлен не был. — Дорога перекрыта. Как вы все знаете, недавно над городом пролетал вражеский самолёт. Пока Люфтваффе самоотверженно сражаются над Лондоном, и вполне успешно, враги стараются деморализовать наших соотечественников, распространяя листовки. Напоминаю, что поднимать, хранить и читать их запрещено. Улица временно оцеплена. Пока рабочие не соберут все, приказано обходить данный участок и не задерживаться рядом. Прошу всех на выход: подходите по одному, показывайте документы. Рабочие зашевелились, послушные и невозмутимые. Их новость о листовках и досмотре совсем не смутила. Одна Жозефина осталась сидеть в конце салона с круглыми от ужаса глазами, мысленно застряв на словах: «Люфтваффе самоотверженно сражаются над Лондоном». Она только сейчас поняла, что во время своего путешествия не читала газет и не слушала радио, потому не была осведомлена о положении дел в мире с начала месяца. А вдруг от дома уже ничего не осталось?.. Внутренний порыв подкидывал резко встать, подойти к этому обнаглевшему человеку, схватить его за грудки и спросить, что он имел ввиду. Желательно со статистикой и отчетностью. Что значит его «успешно»? Может, от столицы ее страны камня на камне не осталось, а Жозефина и не знает! Ее охватила ледяная паника, бегущая от позвоночника до кончиков ногтей. Из приподнятого и беззаботного настроение стало хуже некуда. Во рту противно пересохло. Жозефина сразу же вообразила, как к ней домой вновь ворвались вот такие же немцы, как были двадцать лет назад. Только теперь в разы злее и идейнее. Как они выставили Берта и Лилит, а они… Они ведь без боя бы не сдались… Это, пожалуй, в своих размышлениях пугало Жозефину сильнее прочего. Ведь Лилит с Бертом не сделают того, на что в итоге пошла она — не испугаются угроз оккупантов, не уйдут, не оставят дом добровольно. А Жозефина ещё с прошлой войны знает, как эти люди могут поступить с непокорными. Без слов, без объяснений и жалости — им это незачем, это лишнее, — уведут за угол к стене, как святого отца, который отказался благословлять на победу. Застрелили. Весь город потом прощался, оплакивал. Не со священником даже — в Тотспеле, конечно, были истово верующие, но большинство прихожан посещали службы скорее по старой привычке, чем действительно по необходимости в облегчении души, — а с человеком. Он был добрым, порядочным, как подобает пастырю, всегда находил подходящее слово, чтобы приободрить или утешить. Жозефина любила его, как любят доброго друга, знающего ответы если не на все, то на много какие вопросы. Ей очень в то время хотелось знать, когда эта проклятая война наконец-то кончится. Увы, Жозефина получила ответ, когда святого отца уже в живых не было. Если ее дом в опасности, выходит, она удачно сбежала? Или просто променяла один кошмар на другой? Жозефина уже ничего не знала, нервно сжимая в похолодевших пальцах ремешок своей сумки. Она видела, как рабочие выстроились в ряд, как один за других подходят к обнаглевшему человеку и протягивают ему серые книжки. Господин в сером костюме неспешно их рассматривает, листает страницы, иногда слюнявя палец, — зрелище неприятное, — но после протягивает кеннкарту владельцу и пропускает на выход. Ни с кем ещё не случилось эксцесса. Жозефина чувствовала, что в этот раз ей не повезет. Записка от ее мучителя работала на улице, походя, когда патрульным было неохота проверять документы, работал и ее жалостливый вид, и слезливая история про упавшую на дом бомбу. Все же некоторые из немцев, как выяснилось, не были лишены сочувствия. Но вряд ли обнаглевший человек в федоре — один из таких. Видя, с каким вниманием тот присматривается к каждому паспорту, Жозефина поняла, что пора исчезнуть, пока до нее не дошла очередь. Сделав над собой усилие, она поднялась, вцепившись пальцами в поручень и как ни к чем не бывало направилась к двери. К той, которая прежде хлопала и слегка раздражала. Смотревшие вперёд рабочие, ждущие своего череда на проверку, не оборачивались, проверяющий принялся штудировать взглядом очередной документ, так что Жозефину, аккуратно и бесшумно открывшую дверь, никто изнутри не заметил. Оказавшись на улице, она с бешено колотящимся сердцем прижалась спиной к борту автобуса и прошла вдоль него до слепой зоны. Жозефина успела продумать о том, что водитель может увидеть ее в зеркало заднего вида, поэтому быстрее шагнула к тротуару, вливаясь в жидкий поток народа, который в своем устье где-то дальше становится куда гуще. Женщина оказалась на какой-то улице, серой и неприметной, если бы не одно обстоятельство, которое, собственно, остановило движение и делало этом место примечательным. Воздвигнутый временный забор, по ощущению и внешнему виду составленный из спинок больничных кроватей. Вокруг этого сооружения толпились люди, а вокруг людей — солдаты в зеленом. Солдаты кричали все разом, грозя народу дубинками: — Отойти! Уходите, не на что тут смотреть! — Если вы подобрали листовку, немедленно сдать ее! Хранение иностранной пропаганды карается арестом! — Вернуться к своим обязанностям, не толпиться! Жозефину зацепило потоком, который создали солдаты, подгоняя прохожих поскорее убраться от перекрытого участка дороги. Ее толкали в спину, приходилось двигаться. Мисс Солсбери не знала, куда и в нужном ли для нее направлении шли люди, Жозефина чувствовала на себе десятки прикосновений. Чья-то штанина отерлась об ее голень, крепко прилетело в плечо, когда какой-то парень старался растолкать поток и пролезть чуть ли не по головам. Сквозь недовольное ворчание, ругань и извинения Жозефина слышала многочисленные проклятия в адрес ее соотечественников. — Чёртовы Томми со своими листовками! — Если наши парни не отобьют их удар?! Видели, как близко пролетел самолёт! — Интересно, куда он летел? На Берлин, наверное! Англичане над самой столицей! — Надеюсь, его успели подбить! И самой становилось жутко. Вдруг показалось, что в ней непременно распознают британку, по какому-нибудь признаку, хотя характерных особенностей внешности для своей нации она точно назвать не могла. Европейцы будто все на одно лицо, но у немцев наверняка есть свои способы разобраться. Думалось, это ее со всей сторон проклинают, ее поносят, на чем свет стоит, это она мешает мирным людям жить своими самолетами, — хотя у Жозефины не было в сущности никакого транспорта, даже велосипеда, — бросает бомбы на дома и мусорит пропагандой с призывами одуматься. «Одно из двух: либо немец, либо христианин — ты не можешь быть двумя сразу». Такую цитату Жозефина читала ещё в газетах. Её как раз произнес их новоявленный бог в коричневом костюме. Конечно, фотографии были черно-белыми, но Жозефина успела во всей красе рассмотреть его, нарисованного на вокзальном плакате. Почему-то эта фраза запомнилась ярче всего. В новом безбожном атеистическом мире Жозефина чувствовала себя одинокой, оставленной, в пучине бегущей толпы. Либо немец, либо христианин… — Стоять! Жозефина по инерции затормозила, ей в спину сразу же впечаталась пара человек. Осыпали возмущениями. Как оказалось, окликнули вовсе не ее. Человек в зелёной форме схватил кого-то за шиворот. Когда дорога расширилась, Жозефина сумела оторваться от идущих людей. Прижавшись спиной к стене, она в ужасе смотрела по сторонам, стараясь сообразить, где находится. Удивительно, в такой ранний час, и столько народа! Ее родной Тотспел было не растормошить до обеда. Жозефине иногда казалось, моду на поздние подъемы завела Лилит. Вот кто точно мог дрыхнуть до полудня а потом и бровью не повести. «А чего, госпожа, опоздали куда-то, торопимся, чтобы подниматься так рано!» — возмущенно кричала она, а потом ещё и бросала в Жозефину подушку. Женщина уворачивалась, и боевой снаряд пролетал неизменно мимо цели. Потом Лилит, шлепая босыми ногами, чапала за ним в коридор. Оторвавшись от стены, она пошла рядом, когда основной поток чуть рассеялся. Мысли вдруг зацепились за слова одного из прохожих: «Надеюсь, его успели подбить».. А если и правда успели? А если… ведь самолётом кто-то управляет. Человек. Экипаж. Несколько парней. Лиам особо не распространялся о том, с кем он служит и как в принципе устроена его деятельность, так что представление Жозефина имела слабое. Тем не менее, это не останавливало ее воображение. Такой, как Лиам, мог оказаться в подбитой машине. Вот она стремительно несётся вниз, вот горит сзади, готова носом пропахать землю… По ней стреляют… Конечно, у летчиков есть парашюты, но… А если не раскроется? Или не успеет? Если пилота контузит, он потеряет сознание и не сможет эвакуироваться? А ещё… перед глазами вдруг предстала такая жуткая картина, от которой аж в глаза потемнело. До того Жозефина старалась не представлять Лиама на службе, не связывать его деятельность с теми новостями, о каких писали в газетах. О подбитых самолетах, о том, как отказал двигатель, как на высоте остановился мотор. Но если… Если самолет подобьют, да, есть парашют, хорошо, но… Жозефина невольно представила белый раскрывшийся купол. Как воздушный шар, он медленно опускается, все снижаясь. На тросах висит человек. Надежно привязан, на нем рюкзак, как на плакатах и открытках, какие она видела ещё двадцать лет назад. Да и Лиам рисовал подобные сюжеты на заказ. Для поднятия боевого духа, бравые смельчаки, покорители небес. Им не страшна ни высота, ни душащая синева неба, в которой не хватает сил вдохнуть. Сама Жозефина боялась стоять даже верхней ступени лестницы, так что полеты ей казались настоящим героизмом. Они управляются так умело, легко, почти играючи. Им совсем не страшно… И вот если подобный человек начнёт спускаться с неба, гордый, прекрасный, в своей синей форме или в летной куртке, в шлеме… Он же окажется легчайшей мишенью. Если подумать, он безоружен, безвреден, не может даже быстро уклониться, прикрыться. Ничего не стоит попасть в цель, медленно пикирующую вниз. Мертвый летчик. На парашюте, подобном одуванчику в конце мая, с белой и нежной пушистостью, с бархатной лёгкостью — в газетах она читала, что купола для парашютов как раз делали шелковыми, ещё из хлопка и льна, ее поражало, как такая невесомая ткань может удержать человека, — падает в руки врагу. В него выстрелили очередью, чтобы наверняка. Бездыханный, тяжелое тело, с него кровит в нескольких местах. Родные никогда не узнают, как он погиб. Если Лиам был к этому близок?.. Его самолёт ведь тоже подбили, вдруг он тоже болтался беспомощной целью, как кукла на ниточках, словно вывешенный в тире на ярмарке?.. Если так погибли его товарищи?.. У Жозефины от ужаса потемнело в глазах. Она покачнулась, вытянула руку вперёд, не зная, найдет ли опору — скорее это был рефлекс, ведь у всех людей с детства есть рефлексы вроде Рибо или Робинсона, так почему бы не быть такому и на координацию в пространстве… Она случайно задела кого-то. — Ой, простите, пожалуйста… — сказала Жозефина, поднимая глаза. Их затянула поволока подступающих слез, поэтому вместо собеседника она увидела только размытое пятно. И судя по недовольному хмыканью, пятно не было очень уж радо с ней столкнуться. — Извините, но вы не подскажете мне… — Милостыню идите в другом месте выпрашивать, — буркнуло пятно, начиная собираться в фигуру в сером рабочем комбинезоне. — Ещё пьянчуг я не спонсировал… Жозефину аж передернуло от возмущения. В свой адрес ей иногда случалось слышать достаточно грубые слова, — все же госпожа Солсбери жила под одной крышей с Лилит, а ей, сколько не мой рот с мылом, все без толку, — но обвинение в пьянстве! Уму было непостижимо, и даже не столько потому, что это сказала совершенно незнакомая личность, которая не имела права разбрасываться подобными упреками, сколько из-за того, что это была сущая неправда! А обвинять ее в том, в чем Жозефина была точно не виновата, не смеет никто, даже в этой странной стране с крестами и флагами. — Да что вы себе позволяете! — возмутилась она. Даже слезы вмиг высохли. Обозвавшее Жозефину пятно оказалось человеком примерно ее возраста, может, немного старше, седым и с совершенно недовольной красной физиономией. Приземистый и начинающий лысеть, этот рабочий Жозефине не понравился ни внешностью, ни поведением. — Невоспитанный хам! Я просто хотела спросить дорогу до… Но мужчина уже не слушал. Сначала он задержал на ней изучающий, пристальный взгляд, словно стараясь рассмотреть не только ее лицо, но и кожу насквозь, потом сплюнул в сторону и поковылял прочь, переваливаясь с ноги на ногу. Жозефина успела отметить, что помимо отсутствия манер у этого типа отсутствует еще и нормальное кровообращение. Морда побагровевшая, а при ходьбе заметна явная одышка. — Хотя бы ко врачу обратитесь! — бросила Жозефина ему вслед, совершенно не надеясь на то, что он послушает. — А вы завязвайте, а то ещё черный треугольник себе схлопочете. Жозефина не поняла, о чем речь. Решив, что последняя фраза тоже была каким-то специфическим местным оскорблением, она решила пропустить слова нахала мимо ушей. Идя вперёд по улице, она все ещё старалась понять, как добраться до гостиницы.***
На часах было шесть сорок восемь ровно, когда Альберт, скурив уже половину своей пачки, — придется завернуть за новой в аптеку или в лавку, кажется, по дороге в участок он краем глаза увидел одну, — так и не собрал свои разрозненные мысли хоть во сколько-нибудь удобоваримый план по поискам своей ненавистно-прекрасной попутчицы. К неразрешаемой задаче пополам с усталостью добавилась боль в культе. Во время рейда и утром она тоже беспокоила господина штандартенфюрера, но сейчас, когда физически отвлечься было не на что, тело оказалось в статичном положении и отчётливо подавало сигналы тревоги. Культя расходилась за день и отекла, Альберт терпеть не мог то состояние, когда гильза протеза становилась ему мала, а чехлы, надетые иногда у несколько слоев, превращались в напильник, третировали и раздражали кожу.. Ещё и на колено опустился вчера перед ней, вот стоило ли! Чего ради Альберт устроил это идиотское и совершенно бессмысленное представление? Ведь даже не покрасоваться хотел, не оказать галантный жест, весь из себя такой порядочный, чтобы впечатлить даму. Эта дама если и будет впечатлена, то разве что тем, какой Альберт Нойманн — бессердечный садист. Его «ухаживания» фрау Солсбери едва ли порадуют. Могла бы и сама обработать себе колени — в конце концов, это у нее из них двоих медицинское образование, да и дело там было пустяковое. Не стоило Альберту вязаться. Ещё и руки ей вымыл, словно ребенку. Если подумать, такую гордую женщину такое обращение могло даже унизить. А Альберт этого совсем не хотел. Вот уж чего, а принижать ее, как-то пользоваться — нет. В глазах Альберта это стерло бы из нее человека и приблизило к тем, кого Германия повально истребляет и изживает уже больше семи лет. Тех, кого обезличивают пришивают к одежде два жёлтых треугольника друг на друга, надевают одинаковую лагерную робу. Толкают в вагоны и везут подальше с глаз обычных немцев — им незачем смотреть на живую и уродливую кривизну, когда государство делает все, чтобы даже руины смотрелись неплохо. А фройляйн…. Нет, ее обезличивать, хотя у Альберта есть все возможности, такая власть над этой тщедушной, наивной и упрямой женщиной, что пора упиваться и пользоваться. Воспользоваться ей — никогда. Наверное, поэтому Альберт помог ей, поэтому встал на колено. Потому что захотел. На ней для Альберта постоянные бронзовые одежды, непроницаемые, неприкосновенные, которые хочется застегнуть лишь сильнее. На карабины, на заклёпки, запаять. И вместе с тем те открытые участки кожи, какие доступны взору мира… Заставляют терять самообладание. Что-то в отношении Альберта к ней изменилось, перевернулось. Теперь не хочется калечить её. Видеть перед собой распластанную, разбитую, покоренную. Уничтоженную, ее гордость, спесь и самоуверенность, ее наивность и совершенно пустую веру. Не хочется видеть осколки этого фарфорового, уже немного в трещинках человеческой старости, лица и тела, не хочется… Хотя у Альберта столько возможностей ее раскромсать. А вот наоборот. Калечиться из-за нее… Это какая-то новая мысль, хотя она в своей сути уходит корнями в осень 1918-го, когда в ответ на поцелуй, — насильственный и неприемлемый, незаконный, — Schönheit укусила его. Это Альберту понравилось куда больше. Он с садистским наслаждением сдирал корочку запекающейся крови с губы, мял и раздирал, расковыривал. Но это было совершенно не то. Жаль, это была не та травма, от какой остался бы шрам. А вот синяк на культе останется. Гильза протеза безжалостно вонзилась в подколенную ямку, врезалась, вгрызалась краем. Даже обработанный, обшитый кожей, он был ощутим и иногда натирал. Наверняка гематома. Врачи из Шарите́ и Норма — в особенности Норма, так как ей Альберт отчитывался о состоянии своей ноги в подробностях, в каких докладывают обстановку при подготовке наступления, — угрожали, что при таких нагрузках у него вполне может развиться бурсит. Дорогая супруга взялась за его здоровье с дотошностью и такой въедливостью, с какой она писала свою научную работу. Хотя Норме вообще было свойственно подходить к любому делу ответственно: от упражнений Ганона и Черни — Альберт успел запомнить эти фамилии, так как сборник заданий, какие Норма отрабатывала каждый день по несколько раз даже без клавиатуры, готовя ужин или уже лежа в постели, вошел в ее ежедневную рутину также, как в жизни всех порядочных немцев укоренилась фамилия их фюрера, — до лекарств, какое должен был пить Альберт, и ухода за растениями на подоконнике. Норма была права. Она во всем и всегда права, на самом деле. Узнай она, что Альберт так опрометчиво повел себя, явно не похвалила бы. Норма была не из ревнивых от слова совсем, так что деталь о том, что Альберт глупо пожертвовал здоровьем из-за неизвестной женщины, ее бы не заинтересовала. В понимании Нормы, Альберт был настолько же не заинтересован другими женщинами, как она сама — другими мужчинами. На этом и строился их брак — доверие во всем. Если бы не Норма, Альберт до старости так бы и проходил холостым. Он бы не видел в этом особых недостатков, тот Альберт из другой развилки событий, считал бы, что поступил вполне правильно, а то, что требует партия — ну что ж, он исполнительный военный, наличие или отсутствие жены этих способностей не отнимает. Тот Альберт бы не сожалел о том, что у него не срослось ни с одной женщиной, а все те стычки с ними, что ещё когда-то были, оставляли неприятный и долгоиграющий осадок. Но тот Альберт, который стягивает с ноги сапог и подворачивает брючину, собираясь разобраться с протезом, который ещё и необходимо смазать, а то опять скрипеть начал, однозначно думает о том, что ему несоразмерно повезло. Свою Норму он бы не променял ни на кого и уж тем более не подумал бы о том, что супруга как-то ему мешает и неплохо было бы вообще не жениться. Напротив. Они приносят друг другу существенную пользу. А ещё перед Нормой привычно было снимать протез и опираться на трость, чего Альберт старался по возможности избегать. Протез… Его необходимо было отстегнуть. Крепящаяся на корсет из кожаных ремней и закрепленная вокруг пояса под одеждой железка — снять ее было целым занятием. Быстро это не было никогда, а копаться в собственной уязвимости было очень неприятно. Словно изучаешь, подкожно рассматривая свое увечье, разделяешь ткани и лезешь ещё и ещё глубже. И хотя большую боль доставлял под вечер натирающий протез, а не процесс его снимания, Альберт порой упрямо терпел и оставался так, когда был не дома. Норма ругалась и на его халатность, и на непробиваемую гордость, а он только соглашался. Ведь Норма права, в общем-то, во всем, так что говорить что-то против было бессмысленно. Упрёки жены справедливы — о нем же, безответственном, переживает. Пожалуй, ещё одна уникальная и неповторимая черта его супруги — она волнуется о таком неприятном человеке, как он. Собравшись с мыслями, герр Нойманн уже было собирался подняться, дойти до своей комнаты, открыть чемодан и вытащить оттуда масло для смазки оружия. Необходимо избавиться от скрипа протеза, хотя на самом деле Альберт старался по возможности отсрочить тот момент, когда придется раздеться, чтобы отстегнуть железную часть ноги. Собрался, но так и не сделал этого, поскольку внезапно со стороны двери послышался неожиданный и резкий для утренней тишины звук. Звук скрежетания ключа об замочную скважину. Именно не открывания, а поиска, словно человек по ту сторону вслепую старался нащупать отверстие, но в него всё не удавалось попасть. Через несколько таких попыток неудачливый взломщик все же справился со столь ответственной задачей, ключ встал, куда надо, повернулся на три оборота щелкнуло, и миссия взлома и проникновения в гостиничный номер была успешно осуществлена. Альберт настолько не ожидал, что она вернётся сама, что так и застыл в коридоре, стоя в одном сапоге и с закатанной брючиной, предвосхищая занимательную беседу. Свет он не включал, но в утренней блеклости, пробивающейся сквозь незашторенные светомаскировкой окна, все было и без того прекрасно видно. И ее бледность, едва ли не серость лица, и потрепанный плащ, весь подол в какой-то пыли, растрепанные волосы, собранные в небрежную косу, куда-то пропавший с лацкана партийный значок… И краснющий, ярчайший, заметный, словно световой сигнал тревоги на железнодорожных путях, отпечаток помады на ее щеке. Наверное, в тот момент у них было одинаковое лицо. Застывшее, с нечитаемыми эмоциями, со взглядом, прикованным к одной единственной детали во внешности. Альберт, оторвав глаза от раздирающе яркого пятна на щеке Schönheit, увидел, как приоткрылись в удивлении ее губы, как она еле заметно вдохнула, даже не отпустив дверную ручку. — У вас… — слабо начала говорить она, но не сумела подобрать слов и замолчала. Конечно, что тут скажешь? «У вас, оказывается, железная нога, надо же!» Вот так открытие. Альберт неприятно, горько ухмыльнулся, про себя подумав о том, что теперь между ним и фройляйн на один секрет меньше. — Да у вас тоже, — указал мужчина себе на щеку, как бы намекая посмотреться в зеркало. — Вижу, компанию на вечер вы нашли под стать себе — очень сердечную. Она тут же побелела. И это было прекрасно. Пока фройляйн спешно побежала в ванную отмывать с лица следы своего ночного приключения, Альберт успел расправить штанину и надеть сапог. Хотя факт того, что теперь она знает про протез, несколько удручал. Но герр Нойманн подумает об этом после того, как узнает, откуда на фарфоровой щёчке появилась эта вырвиглазная отметина. Варианты приходили в голову различные, от простого издевательства на улице до чего-то большего, во что эта пустоголовая женщина могла ввязаться. Но для преступления поцелуя маловато — хотя сторонники одной религии бы поспорили, — так что, вероятно, тут было замешано нечто иное. Допрос проводить не хотелось. Но если уж придется, что ж. Герр Нойманн, рассчитывая на честную беседу, присел обратно на стул и стал дожидаться, когда подозреваемая сотрёт совсем уж явные следы преступления. И ведь по улице в таком виде ходила.***
Ждать пришлось не особо долго. Уязвленная и явно раздраженная тем, что она сама себя так глупо скомпрометировала, фрау Солсбери общаться явно не хотела. Сидя за столом, — как на допросе, не хватало только сковать ей руки и привязать к стулу, — женщина с опаской косилась на чашку с эрзац-кофе и пить явно опасалась. Может, думала, Альберт подмешал ей пентотал натрия для сговорчивости. Хотя фройляйн даже несмотря на свою профессию вряд ли могла знать, что это такое. — Куда дели значок? — Альберт решил начать с нейтральных вопросов. Он предполагал, Schönheit выкинула его в порыве ненависти, может, ещё раздавила каблуком, с чувством, с презрением, таким яростным и чистым, словно этот кусочек железа с картинкой был виноват во всех прегрешениях мира. Возможно, ей было мысленно легче найти объект, виноватый во всем на свете, и ненавидеть персонально его, чем тратить чувства на все вокруг, все сильнее осознавая: одного единственного врага тут найти не получится. Даже так любимо ненавидимый ей фюрер — на нем, конечно, держится очень многое, но не он лично стреляет, распихивает по вагонам и нашивает на одежду унтерменшей желтые бирки. — Потеряла. Оторвался от пальто, — сухо ответила она и все же поднесла кружку к губам. Альберт с нетерпением ждал, когда она скривится. Эрзац-кофе не любил никто, а кто говорил наоборот, или самообманывались, или хотели так выслужиться. Ведь как тут пожалуешься на то, что в военное время живётся хуже, чем в мирное. — Где так вымазались? — последовал следующий безобидный вопрос. Одежда ее правда была пыльной, словно женщину заперли в каком-нибудь темном и грязном чулане, а она на ощупь искала из него выход. — Упала. — фройляйн все же скривилась от горечи, но быстро взяла себя в руки, делая вид, что пьет не полную дрянь. Ее выдержке стоило позавидовать — Видимо, на кого-то очень доброго, — ухмыльнулся он, зажигая очередную сигарету. Отпечаток на щеке, уже давно стертый, все не давал покоя и рябил в глазах, как разноцветные круги после взгляда на солнце. — Или подобные элементы макияжа — новое веяние моды? Надо рассказать жене, думаю, она посчитает это занятным. Альберт так и представил, как скривилась бы Норма. Вообще, ее лицо зачастую не выражало эмоций, так что рассказать подобную новость стоило хотя бы ради реакции. Некоторых её коллег даже пугало такое отношение ко всему происходящему что в стране, что в мире, как в прошлом, в музыкальной школе, так и теперь, в женской организации, поскольку так безразлично реагировать и не выражать откровенного восторга при виде фюрера хотя бы на плакате было крайне нетипично для их прогрессивной страны. Но у Нормы всегда было, чем ответить, поэтому к ней не цеплялись. Узнай она, что теперь даже в теории популярны отпечатки чужих губ на щеках в качестве декора, причем еще и оставленные краснющей помадой, она бы вряд ли обрадовалась. Хотя у самой Нормы красная помада была, и жена ей часто пользовалась, но не настолько экстравагантным образом. Фройляйн лишь недовольно отвернулась, нервно поджимая губы. Разговор не особо клеился. — Сами расскажете, где вас там украсили, или мне угадать? Было неприятно думать о том, что к ней кто-то прикасался и, видимо, добровольно, иначе бы такой компромат на месте преступления просто так не остался. То есть даже не протестовала, не вырывалась и никого не кусала, спокойно терпела и… возможно, ей даже нравилось? Какой-то неизвестной и навязчивой личности с ярко-красной, разгульной, распутной помадой за вечер удалось получить расположение фрау Солсбери? Это казалось очень уж фантастическим и слишком маловероятным. Стало крайне интересно, с кем, когда и при каких обстоятельствах произошла данная встреча. Не могла же она за такой короткий срок вступить в какое-нибудь сопротивление и стать их передатчицей? Такой отличительный знак, приметный и яркий, мог бы о чем-то сигнализировать, но… опять же, слишком приметный для того, чтобы его заметил кто угодно и подошёл с расспросами. Ладно фройляйн с ее наивными взглядами и верой в бога, но потенциальное сопротивление не может этого не понимать. — Вам вряд ли удастся, — тихо проронила она, обхватывая себя руками и растирая ладонями плечи. Этот жест, еще один нервный, непроизвольный даже несколько тронул Альберта. Приятно видеть ее растерянность, когда рушится самообладание. Не страх, не панику, а именно такое лёгкое, но нарастающее, как трещинки на стекле, которые только наметились, но надави посильнее — пойдут лучи. — Ну почему же? — затянулся Альберт, не переставая наблюдать, как она пьет этот отвратный кофе и старается не морщиться. Это зрелище было слишком уж очаровательно, чтобы им не любоваться. — Судя по билетам, которые вы достали из сумки, до вокзала вы добрались вполне успешно. Видимо, на обратной дороге случилось некое непредвиденное обстоятельство, помешавшее вам благополучно добраться до гостиницы? Полагаю, вы потерялись. А так как город вы не знаете, стали спрашивать у прохожих. Пока все сходится? — В общих чертах, да, — кивнула фрау Солсбери, вновь отводя глаза. Альберт чувствовал ее невыносимое желание встать и уйти, просто подняться со стула, направиться к своей комнате и конечно же подпереть изнутри дверь. Альберт внимательно слушал уже вторую ночь из-за стены и то, как по полу скребет что-то вроде тумбы, и как она потом заполошно шепотом молится, прося Всевышнего защитить ее от своего мучителя. Все это смотрелось довольно мило, но было явно малоэффективным. Хотя, может, молись Schönheit о спасении от более большой напасти, она бы не нашла тех неприятностей, какие оставили на ее щеке поцелуй. — Далее, — Альберт нарочно сделал паузу, во время которой неторопливо достал из кобуры на поясе пистолет и ненавязчиво положил его на стол. Дулом в ее сторону. Это было крайне непрофессионально и глупо, так оставлять оружие, в досягаемости если не врага, то человека, который явно к тебе не расположен. Если бы захотела, она могла его схватить. Могла направить ему в лоб и даже выстрелить. Но не станет. Приятно оставить фройляйн такую возможность, — вот же, вас ничто не сдерживает, берите, — зная, что она не посмеет ей воспользоваться. Вряд ли столь хрупкая и напуганная женщина вообще знает, как стрелять, хотя процесс это и несложный. Альберт видит, как у нее подрагивают пальцы на ручке кружки, и от этого опять пробивает какой-то странный лихорадочный жар. Возможно, именно он, больной и внезапный, вне протокола, вне правил, толкает совершать такие необдуманные действия. В который раз. — Далее, вы заблудились. В какой момент в этой истории появилась ваша спасительница с яркой помадой? Ведь именно благодаря ей вы сумели переждать ночь и не попасться патрулю? Знакомых у вас здесь явно нет, прятать некоему. Где отыскали убежище? — В злачном месте, — ответила она, все же косясь на пистолет. Он мирно лежал, блестя корпусом, и слепо смотрел на фройляйн пустым дулом, приглашая к немому диалогу. Ее пальцы, отпустившие остывшую кружку, нервно прошлись по столешнице перебирающим движением, словно разминалась для игры на фортепьяно. Альберт помнил, что в Тотспеле, в оккупированном особняке, инструмент имелся — она играла. В прошлом, должно быть, как и полагается. Всем этим постаревшим леди конца викторианской эпохи полагалось иметь различные бесполезные умения, не переходящие в настоящее мастерство. — На окраине города. Это было действительно занятное признание, которого герр Нойманн ожидал меньше всего. Ожидал и не так скоро, и не настолько отточено и резко, без уверток и эвфемизмов, как есть. Насколько для нее вообще была свойственна откровенность. Однако представить свою попутчицу в умозрительном грязном засаленном пабе, в окружении пьяных мужчин и разукрашенных девок с красной помадой не получилось. Выбивалась. Её бы не затащили туда даже под угрозой расстрела — почему-то уверенность в этом была абсолютная. Где она там спряталась? Всю ночь просидела дрожа под столом? В этой женщине появлялось все больше неясного, все больше того, что Альберт старался, но не мог объяснить, руководствуясь здравым смыслом. В том, что фрау Солсбери действительно могла повредиться умом, появлялось все больше уверенности. — На окраине? Занятно, — сделав паузу, герр Нойманн откинулся на спинку стула, следуя за ее взглядом. В темноте фройляйн принялась пилить глазами его отсутствующую ногу. Конечно, сейчас этого было почти не видно, протез так и остался закреплён, но ведь знала… Сочувствует ли? — Успели ли вы заметить что-нибудь странное? Например… Людей, не слишком похожих на вас? Специализированные постройки? Фройляйн резко поднялась и отошла к окну. Господин штандартенфюрер знал, куда бить. Дармштадт — небольшой город, но достаточно исполнительный для того, чтобы на его отшибе напороться хотя бы на один юденхауз. А фройляйн достаточно внимательна, чтобы определить, что данное заведение — отнюдь не пансионат. А ещё герра Нойманна внезапно, как искра рассекает темноту, одолела неприятная мысль о том, что она могла скрыться именно в таком доме. В доме, на который мог перекинуться пожар, который сжег всех тех, кого не погрузили в машину, кто бежал. Она могла сгореть, быть застреленной одним из этих идиотов, таким, как этот чертов Вилли. Они бы не стали разбираться… — Полагаю, вы подобное заметили, — Альберт уже не скрывал трость, на которую сначала с усилием оперся, чтобы встать, а потом, стуча ей по полу, подошёл к фройляйн со спины. Она не обернулась, но выпрямилась ещё сильнее. За окном было скучное и серое утреннее небо, на которое смотреть было совершенно неинтересно. Поэтому Альберт занял себя рассматриванием ее слепого профиля. Это зрелище было куда занимательнее, учитывая, что ало-развратный поцелуй на щеке ему все еще мерещился, хотя был давно усердно стёрт. — И, возможно, даже в нем побывали. — Перестаньте, — отозвалась она, сжимая пальцами край подоконника. Герр Нойманн понимал, что фройляйн чувствует себя зажатой, пленницей между окном на втором этаже и ним, стоящим за спиной, потому специально положил свою широкую ладонь к ее руке поближе. Совершенно не прикасаясь. Ведь нет ничего приличнее, и в то же время ничего интимнее, чем стоять за плечом у женщины и мучить ее одним своим присутствием. — Это невыносимо!.. Безбожно, просто чудовищно!.. — Это новый порядок, — герр Нойманн слышал по голосу, что спокойной она уже точно не была. Хотелось ее дожать. Чтобы взорвалась, может, чтобы начала кричать, ударила. Фрау Солсбери открылась для него в новом свете своей дневной выходкой. А еще этот след на коже… — Порядок в отношение этих людей однозначен, нравится вам или нет. Евреи… Да, чертовы жиды, из-за них она могла бы погибнуть! Альберт отгонял представления, яркие, слишком цветные для его черно-белой памяти, о том, как фройляйн могла бы сгореть в пожаре. Или как побежала бы следом за своими, по всей видимости, новыми приятелями, среди которых кто-то красится развратной дешевой помадой, и схлопотала бы пулю в спину. Или в затылок, окажись снайпер получше. Она бы даже не поняла, что это конец. Если бы её отыскали среди трупов, если бы не нашли записку в кармане, не смогли бы опознать. Решили бы, что еврейка без документов, — пусть жидовских черт у фройляйн и не было, какая разница! Все они извращаются, кто как может, только бы не схватили, — и бросили бы в общую кучу тел. Фройляйн тогда действительно увидела бы панораму Германии с высоты… — В чем они провинились? В чем виноваты настолько, чтобы запирать их, изолировать, клеймить, увозить в вагонах! Они… — в голосе ее послышалась дрожь, но Альберт был уверен, фройляйн сдержится. Она не позволит себе расплакаться — не сейчас. Когда останется одна — конечно, и Альберт, как человек порядочный, сделает вид, что не замечает. Чтобы не задевать, не унижать свидетельством слабости. Все таки Schönheit непомерно горда для того, чтобы показать собственную уязвимость. Даже находясь в столь растрепанных чувствах. — Они — такие же люди, может, в чем-то получше вас всех! О, когда она так резко обернулась, Альберта опять обдало горячечным волнением, почти восторгом! Как же хороша в своем праведном, справедливом, неподдельном, честном гневе была фрау Солсбери! Она могла бы спалить его одним взглядом за всех тех евреев, которых отловили ночью. Щеки ее полыхали и без красной помады, а губы поджаты. Ее целовала еврейка? Осквернила, испортила белизну кожи, опорочила истинную красоту. От евреев одни проблемы… Конечно, именно из-за этого Альберт злится и так цепляется мыслями за тот след на ее прозрачной, с прожилками голубых вен, коже. Потому что евреев принято ненавидеть. Потому что они — чума двадцатого века, они — главная боль и причина любой катастрофы. Из-за них фройляйн могла погибнуть, ее они трогали и пачкали своими руками, пальцами, взглядами. Они целуют ее и прячут по подвалам, а она — их жалеет. Конечно, поэтому герр Нойманн внутренне негодует. Из-за чувства справедливости и требования порядка. Все должно быть на своих местах, каждый человек — в своей коробке. У него это кабинет, у его жены — квартира, в которой у нее, как у порядочной женщины есть обязанности, у жидов — юденхауз, затем вагон, после их упакуют в полосатые робы, рассортируют, дадут номер, как любому товару, набьют маркировку. И отвезут на самые большие заводы, больше даже, чем те, на которых начали производить народные автомобили. Фройляйн бы тоже сидеть в своей коробке. Убежавший, укатившийся детский яркий мячик — её мотает из стороны в сторону, ее бросают, трогают, берут, хватают, кто только дотянется. Оставляет следы, отпечатки, свои отметины!.. Недостойные, отвратительные руки. Еврейские — женские ли, мужские, это не так важно. Ведь правда? Они все одинаковы, эти гадские!.. — И в чем же, по-вашему? — ни одной мышцей лица Альберт не выдает раздражения. Ведь ему занятно, ему весело и интересно за ней смотреть. Любоваться. А раздражение — оно тоже в коробке, где-то глубоко внутри варится, и фройляйн не увидит пузырей. — Я понимаю. Вы человек впечатлительный, во многом наивный и чувствительный: сострадание ко всему, — будь это Блумхаген, евреи или ваш кузен, — вам простительно. Оно для вас естественно, но я бы рекомендовал выражать свои симпатии не настолько открыто. Слова о превосходстве унтерменшей над арийской расой, конечно, подписали бы ей смертный приговор, если бы их слышал кто-то ещё, кроме Альберта. Но сам герр Нойманн закрывает глаза уже на которое по счету преступление против своей страны. Сам он провинился не меньше, но фройляйн словно нарочно, осознавая, понимая, тянет его за собой. Возможно, это такой способ с ним поквитаться. — Никто… Никто из них не рушит мой дом! — начала наступать она. Альберт покорно сделал шаг назад, опираясь на трость, позволяя ей давить. В порыве гнева, активно указывая пальцем, едва ли не протыкая ему китель, она ступала все ближе. Возможно, сама даже не понимала, что делает. — Никто из них не душит, не запирает других в домах, в которых невозможно жить, не отбирает их по какому-то неясному принципу, не клеймит унизительными бирками на одежде! — она задыхалась, а на шее трепетала сизая венка. В своем негодовании фрау Солсбери была как никогда величественна и прекрасна. Когда она так кричала, когда шагала вперёд, словно собиралась атаковать, — о, она могла бы возглавить армию, отдавать приказы таким, на удивление, поставленным голосом, — завоевать чужую территорию. Альберту вновь захотелось быть уничтоженным ее руками. Ничего не делать, просто смотреть и чувствовать, как она побеждает. Не масштабно, но в этом сражении — определенно. — Не они — это все совершаете вы! Вы, в который раз, все заново и заново! Что останется от моего дома, от моей страны, от этих людей, их народа! Альберту не было дела ни до людей, ни до народа. Ему вообще были безразличны евреи, пока один — одна — из них не прикоснулся к фарфоровой щёчке разгневанной Минервы. Но пока она так горит, пока из ее глаз грозят посыпаться молнии! — Вы ищете виноватых, но сами разжигаете одну только ненависть! Надеюсь, она обернется против вас тем злом, к которому вы призываете и которому поклоняетесь! Удар. Вернее, сначала послышался хруст, после пришло чувство боли, и уже в третью очередь осознание — фройляйн со всей силы, что была в этой хлипенькой нежной ручке, врезала ему по носу. Альберт не увидел даже, как она замахнулась, как сжала пальцы в кулак. Но зато после он прекрасно видел ее лицо, полное откровенного ужаса. Она сделала спешный шаг назад, словно боясь ответного удара, тяжело дыша, прижала руки к груди — ну точно защищалась. Приоткрытые губы, недавно перекошенные от ненависти, хватали воздух и, кажется, старались что-то проронить. Прикоснувшись к пострадавшей части лица, герр Нойманн увидел на пальцах кровь. Потом ощутил вкус железа на языке и… Улыбнулся. Помешано и по-безумному открыто. Она ахнула. Должно быть, со стороны его гримаса, больше походившая на дернувшийся зубной нерв, выглядела зловеще. — У вас тяжелая рука. Кто бы мог подумать. Фройляйн, сразу же растерявшая всю свою смелость, спешно отошла так, чтобы их разделял стол, на котором все еще покоились пистолет и чашка остывающего эрзац-кофе, а после вдоль него пробежала к двери в выделенную ей комнату с розовыми обоями. Лишь услышав повернувшийся в ее двери замок и звук прилагаемой тумбочки, Альберт достал из кармана платок и прижал к разбитому носу.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!