Вернутся к фанфику

Глава 22. Мессершмитт

12 октября 2026, 20:50
Пока автобус, на этот раз с правильным номером, кашляя выхлопной трубой и хлопая сломанной дверью, не уехал, скрывшись за поворотом, Хатор не сдвинулась с места. Провожая транспорт долгим взглядом, она словно старалась подольше не отпускать ту милую женщину, чьего имени она так и не узнала. Ровным счётом для нее осталась загадкой и принадлежность ночной гостьи к какой либо нации, хотя во сне она что-то бормотала на английском. Но это ни о чем не говорило, ведь так можно выучить что угодно, а во сне чего не приснится. Вот некоторые офицеры по ночам вообще французский марш насвистывали — говорили, мотив прилипчивый. Хатор не хотела навязываться и расспрашивать — видела, человек она нервный, уставший, во многом зажатый и бесконечно испуганный. Это ей самой хорошо — привыкла уже, то облавы, то допросы, солдаты и офицеры, от которых хочется убежать, а требуется вешаться им на шею. Хатор покорно вешалась и целовала, не без омерзения потом чистя зубы и сплевывая в раковину. С удовольствием она разве что ходила с ними по ресторанам и наглела до предела — раз уж они платят за время с дамой, пусть платят по полной! К тому же, Хатор не всегда знала, когда в следующий раз она будет есть, поэтому решила, что надо брать все, пока есть возможность. Карточки на продукты были разве что у хозяйки, а она совсем не торопилась ими делиться. Закупались на всех, и всем, конечно, не хватало. Хатор часто приходилось пить натощак, ничем не закусывая, а потом целовать глубоко и страстно. Она не знала, от чего ей на утро хуже: от смешанных в организме шнапса, вина и шампанского или от своей работы, которая, вообще-то, ее содержит и кормит! Постыдилась бы жаловаться. Хатор и не жаловалась. Она знала, что в нескольких кварталах людям куда как хуже. Вилли рассказывал, как их там по велению считалочки выбирают, чтобы потом везти на расправу в лагерь. Хатор ещё повезло: она полезна, она красива, она — развлечение, да ещё и экзотическое, с питомцем, со своей рыжей копной волос, — настоящих, вообще-то! Пусть и немного охрой подкрашенных, но ведь в темноте, в которой она работает, не так видно! — и весёлым характером, Хатор смела и угодлива, она согласна на все и готова к любым экспериментам. Это так ее мадам Шпильрейн расхваливала, объясняя, почему на нее цена выше, чем на других девочек. Ведь у прочих нет столько талантов и нет змеи! Но уж нет, тянуть ещё и Цирцею в постель к этим неотесанным самовлюбленным и самонадеянным гадам Хатор никому бы не позволила! Она — ее крошка, ее бусинка! — и так натерпелась, чтобы еще унижаться! Пусть змея, тем более слепая, вряд ли поймет, что с ней делают, но так мучить животное Хатор не была готова ни за какие деньги. Ладно себя, но свою питомицу — никогда. Она за нее ответственна, как за родную, поэтому не может допустить и мысли о подобном предательстве. Пусть хоть Цирцея будет неприкосновенна в мире, где чужие руки могут схватить кого угодно и присвоить себе. Хатор и без того кому только не принадлежит: борделю, постоянным клиентам, — их человек пять или шесть, тот новенький ещё был под вопросом, — отметкам о здоровье, чтобы достойные люди не подцепили никакую заразу! Ещё налогам, сборам и долгам, которые держат ее под надзором мадам Шпильрейн, ведь, даже если бы Хатор хотела, — а она.. Не то, чтобы не хочет, но здравый смысл подсказывает, что деваться ей некуда, никто не зовёт ни замуж, ни на сцену, а уходить на улицу не особо хотелось, — она бы по закону этого не смогла. По закону!.. По какому-то внутренне установленному закону, который вряд ли заверяет полиция, но тут такая петля на шее — не выбраться. Вот Хатор и остаётся то немногое, что ей еще позволено: тайком приводить в их публичный дом женщин и напевать опереточные мотивы в перерывах между одноночными романами с офицерами и выступлениями по вечерам со змеей на улице. Не сказать, чтобы Хатор устраивала такая жизнь, но жаловаться не приходилось — она каждый раз напомнила себе, что в соседнем квартале живут гораздо хуже. Хатор-то знает, наслушалась — Хатор с Вилли общается. Вилли, в целом, не такой и ужасный — одно в нем плохо, что нацист. Хатор так думает, плетясь по холодной дороге босиком, мыслями все еще находясь где-то там, с той милой женщиной, какая уехала на скрипучем автобусе. Она-то, должно быть, не мёрзнет, на ней несколько слоев одежды. Хатор лично видела, даже трогала — сама ее раздевала, снимала с ее худеющих костлявых плеч пальто, на ощупь довольно плотное, потом рубашку и белье. Да и юбка у нее шерстяная, чулки плотные, а не как у самой Хатор — нарисованные чаем, со швом, проведенным карандашом для макияжа! Она, наверное, счастливая, эта женщина, — приличная, домашняя в прошлом девочка, ангел в доме, душевная и сердечная. И в прочных ботинках, а не босиком! А если у нее есть семья, — о, Хатор была почти уверена, что у такой дамы уж наверняка есть те, о ком она заботится и кого оберегает сильнее себя, — она, конечно, дружная и держится только на ней…И часы! Безусловно, ещё на ней были часы! Ах, будь у Хатор такие, она бы нашла, куда их пристроить и где выкружить за них побольше! В принципе, ничего не мешало их незаметно стащить… Хотя у нее Хатор воровать бы не стала. Она никогда не крала у клиентов, у незнакомых прохожих — да, но это было легче, чем обокрасть человека, которого хоть немного, но узнал… Даже если узнал его тело больше души. А у ночной гостьи часы ещё и памятные, родительские… Такие женщины восхищали ее, ведь сама Хатор бы, наверное, расклеилась, если бы в какой-то момент ей не пришлось торговать телом и укрываться длиннющими волосами от ветра. Вот в какой-то день она возвращается не в такое уже привычное место, которое никогда, понятно, не станет родным, таща за руку очередного клиента, а в свой собственный дом… Ее бы там кто-то ждал, скучал, может, надеялся, что сегодня она вернется пораньше. И без синяков, конечно. Ну какие еще синяки на приличной работе актрисой! Разве что нарисованные гримом… Их сложнее нанести, а не вылечить, а ведь в жизни Хатор все совсем иначе… Получить сиреневые следы ничего не стоит, никакой косметики и краски даже не надо, а вот замазать — целое дело! А ещё у той женщины тоже синяк один был… На плече, наливался, новый. Большой — должно быть, прилетело чем-то увесистым. Ее тоже кто-то ударил?.. Хатор уже не знает, злится ли она больше из-за того, что кто-то покалечил её, или потому что у этой дамы было плотное пальто и шерстяная юбка, в которых было явно потеплее, чем ей самой в одном тоненьком платьице. И без пальто. Пальто носить нельзя, как же, всю красоту скроешь, а надо быть, как на витрине — чтобы успели рассмотреть со всех сторон, как платье на манекене, захотели купить! А выходя, она просто забыла его накинуть. Уже привычно ведь так выходить — везёт ещё, что только начало осени. Хатор и завидовала, и жалела, и злилась — все разом. Хотя больше, конечно, в ее сердце было сочувствия: посетительница показалась такой хрупкой, измученной. Словно сам мир к ней почему-то несправедлив. Хатор не понимала, откуда у нее подобное чувство — оснований особо там думать не было, да и какая разница! Хатор с ней совершенно не знакома, ни к чему задумываться лишний раз о клиентке и своем вечернем спасении — больше она не вернётся. У Хатор и без того много забот, чтобы запоминать всех, с кем когда-то случайно познакомилась, и уж тем более потом их жалеть! В моменте, во время встречи — конечно, девушка, как каждая работница, заботлива и ласкова, но ведь это только работа, и Хатор выполняет ее хорошо. За часы сверх графика ей никто не платил! Поэтому Хатор теперь старалась не думать о ночной посетительнице, чтобы не травить душу. Было легче отмахнуться, забыть. Чтобы потом не представлять, не воображать печальных сценариев. Не дай бог, эта дама потом ей приснится! Иностранка… Добравшись до своего пристанища, Хатор могла бы со спокойной душой завалиться спать. Ведь нет ничего приятнее в ее жизни, чем плотские потребности организма, которые она теперь только и может удовлетворять. Но спать отчаянно не хотелось, что было, на самом деле удивительно, ведь обычно после работы Хатор нельзя было дозваться часов до пяти. В тот день был ее персональный рекорд по ранним подъемам и бодрствованию, ведь в последний раз она так рано поднималась разве что на смену в кафе. Послонявшись то там, то здесь, попинав ковер и после разгладив носком складку у порога в прихожей, Хатор решила, что надо сделать хоть что-то полезное. Тем более, одной и в тишине ей доводилось находиться не так уж часто — стоило ценить момент. Обычно ко времени, как она просыпалась, их заведение уже кипело привычной жизнью культурного клуба, где все девушки приличные и не ходят перед гостями с голыми коленями. Поэтому заранее заваривают чай, который после не будут пить, чтобы нарисовать друг другу чулки, красятся и заплетают волосы. И до вечера надевают закрытое платье. На счастье Хатор оно гораздо теплее, пусть красотой и не особо отличалось. Хатор хотела себе платье, как на витрине магазина с центральной улицы. В освещении лампочек оно отливало красивым изумрудным шелком, с рукавами в три четверти, элегантное и с запахом, оно казалось произведением искусства. Даже у себя во Франции, где в моде что-то, да понимали, тем более недалеко от Монмартра, она не видела подобной красоты, хотя красивых девушек встречала немало. Наверное, это только теперь так кажется… В таком можно было бы и на сцену выйти — не стыдно. Хатор по вечерам представляла, стоя перед зеркалом, как бы смотрелась в нем, думала, кому бы оно пошло больше: любимой Сильве или все же Одетте? Хотя и на ее соотечественнице Анжель было бы неплохо… Однажды Хатор почти посчастливилось: один мужчина увлекся ей, стал приходить не только на ночь. В борделе случалось: все девочки думали, кто-нибудь влюбится по-настоящему, захочет спасти. Потом жениться, конечно, завести общий дом, семью, познакомить с родителями. Конечно, никто никого не спасал — все обрывалось просто: узнавала жена или заканчивались деньги. Хатор не питала особых надежд. Но тот мужчина был обеспеченным, водил по ресторанам и красиво ухаживал, дарил букеты. Хатор хотела бы, чтобы это были подарки ей, как актрисе, цветы бы бросали ей под ноги обожатели, а не очередной покупатель. Но он хвалил не ее голос, а красивые волосы, а из артистических талантов больше всего ему нравились выступления с Цирцеей на улице… Он был вообще не ценителем и все твердил про успехи партии. Вот она новый циркуляр выдвинула… Вот собрание очередное прошло! «Ты только послушай, министр выступил с речью, о, какие дельные мысли у него были, ты же читала в газете? Там вот и фотография была на первой странице. Побывать бы на том стадионе! У нас-то что, провинция, захолустье, а там! Там вершится история! Эй, ты вообще со мной? Опять в своих мечтах о сцене витаешь?» Но жаловаться было глупо. Она почти уломала его купить изумрудное платье… Долго упрашивала, на что только не шла, чтобы его получить…. Хатор представляла, как пойдет в нем гулять, совершенно приличная девушка, с сумочкой и зонтиком, может, сядет в кафе у окна, будет пить чай и читать какой-нибудь новомодный европейский журнал… Но модных журналов теперь не печатают, зонта у них три на всех девочек и хозяйку разом, в кафе ей сидеть слишком расточительно, а платье… Его приобрел кто-то счастливый. Наверное, какая-то красивая женщина сейчас ходит в нем и не нарадуется столь удачной покупке. Хатор предлагали посмотреть другие вещи — отказывалась. Настроение в тот день стало хуже некуда, хотя ей было не привыкать глотать свою печаль. Ее кавалер старался развеселить, ободрить, но все было без толку. Хатор хотела простого — носить вещь, которая нравится ей самой. Которую она выбрала, какая принадлежит только ей, а не является общей собственностью, ведь в мире война — стоит быть разумными и экономить на многих расходах. Пьяные и непритязательные гости все равно не заметят, что одна и та же юбка кочует от одной девицы к другой — клиенты же их снимать, а не рассматривать пришли. Украшения, помады, туфли, перчатки в сетку и чулки, которых оставалось все меньше, ведь нетерпеливые господа изволили рвать их в порыве неистовства — все это принадлежало никому и всем одновременно. Господа этого, в общем-то, видеть не должны. На них как раз не скупились: и фужеры, и бутылки, и простыни. Хоть что-то в этом было неплохо. В попытке занять себя хоть чем-то, Хатор не придумала ничего лучше, чем взять стоящую в чулане метлу, ведро для мусора и начать прибираться. После гостей оставался такой беспорядок — их фирменный бардак: куча бутылок на полу, перевёрнутая, а иногда и сломанная мебель. Порой и себя наровились оставить — некоторые все не хотели выметаться. Лучше бы кто какой-нибудь кошелек оставил! Потяжелее: таким и треснуть, и себя порадовать — лежало бы там побольше денег! Не то, чтобы Хатор любила уборку: занятие это было достаточно скучным и зачастую противным, ведь столько различной гадости оставалось — думать тошно. Но ей было не привыкать, тем более, это была одна из обязанностей, какую выполняли все жительницы заведения по очереди, а ее очередь вот-вот наступит. Под утро роскошный общий зал с креслами и торшерами выглядел так же потаскано, как и все, кто тут обитал. Подняв две бутылки, Хатор всмотрелась в этикетки: одна была обычной, с гербом и нарисованными виноградными лозами, а вот вторая… «Собственность вермахта» — гласила надпись, по центру красовался сложивший крылья орел. Вообще, на рисунке не было видно, но девушка чувствовала, как он презрительно сощурил глаз и смотрит на нее с подозрением. Словно издевается. И непонятно даже за что больше: за то, что обделила вниманием герра Хайгена и променяла его на какую-то сомнительную возрастную мадам и хорошо провела с ней время, или уже за то, что сама по себе не поддерживает их режим и хочет всячески насолить немцам. А, ну и, должно быть, этот орёл зорко смотрел насквозь Хатор и, естественно, знал, что в ее голове крутятся запрещённые еврейские песенки. — Ну знаешь!.. — зашипела Хатор, сжимая горлышко пальцами, будто хотела задушить. Будь стекло плотью, в нем остались бы ямки от ее длинных ногтей. Специально отращивала, вообще-то — мало ли какой неадекватный попадется, а бедной приличной девушке и защититься нечем! — Тебе лучше на меня так не пялиться! И не злить! В подтверждение своих слов Хатор, вместо того, чтобы положить бутылку к остальным и после вынести, подкинула ее в воздух и заставила крутануться. Может, у орла хотя бы закружится голова и его вдруг стошнит? Проделав этот нехитрый трюк несколько раз, она решила, что это мог бы быть неплохой номер, если подойти к нему немного творчески. Танец с бутылками на головах — вернее, на шляпах, — она уже видела, это было бы уже не оригинально, а вот если подбрасывать! Или крутиться, пока бутылка не упадет! Хотя, конечно, больше всего Хатор хотелось бы оторвать этого орла, соскоблить ногтями и послать к черту вместе со всеми этими офицерами, геррами и господами! Каждый раз, когда на Хатор накатывало подобное отвратное настроение, она встряхивалась, смотрелась в зеркало и напоминала себе: если что-то даётся просто, то в чем же прелесть это что-то ценить? Ее история, конечно, трагична, даже может показаться безвыходной, но как будет замечательно после рассказывать репортерам: «Ах, знаете, я совсем не стыжусь того, что мне приходилось делать. Да-да, господа, вы можете записать и даже опубликовать — какой компромат, что вы! О, вы припасли эту новость для новой скандальной истории, почти допечатали, только вот чернила кончились, ждете, когда сможете продолжить? Что ж, жаль вас разочаровывать!» Да, именно! Так бы она и сказала! Скажет! От таких мыслей пополам с сигаретой, стрельнутой у мадам Шпильрейн, ненадолго попускало. А когда не попускало, Хатор предпочитала забываться, пусть не купаясь в музыке, подобной пузырькам шампанского, так хоть топясь в нем настоящем. Прокашлявшись и взяв в руку вторую бутылку без орла, Хатор собралась с силами и подбросила уже обе, поймав следом их противоположными руками. У нее получалось достаточно хорошо, хотя бутылки, конечно, было труднее бросать, чем яблоки, на которых она часто тренировалась. Она знала немало занятного: крутила монетку, перекатывая ее по костяшкам, делала колесо, немного ходила на руках и была вполне гибкой. Если не получится с актерской карьерой, то она выберется, будет показывать фокусы на ярмарках и развлекать детей. Никто и не узнает, как она могла раньше развлекать, возможно, их отцов совсем другими способами. — Вот знаешь, что я тебе скажу? — обратилась она к нарисованной птице, которая благодаря девушке совершала уже не первый рискованный взлет. — Знаешь? О, поверь, тебе такое очень не понравится! Хатор, конечно, знала, что крайне опасно сейчас упоминать хоть что-то, связанное с «А…» Нет-нет, это слово надо было говорить только шепотом, ну или громко и с осуждением. Она бы упомянула все, что знала, прямо на вечере с офицерами, танцуя на столе, посмотрела бы, как их лица поползут на пол. Но Хатор ещё планировала выступать на сцене, так что благоразумно этого не делала, ограничившись выступлением с бутылками и разговором с нарисованным орлом. — «Небоскребы, свет неона, банки, джаз, аукционы. Голливуд, «Хэллоу». «О`кей»! — звучно пропела она, отстукивая пяткой знакомый мотив. Бутылки там и продолжили делать пируэты в воздухе, подскакивая прямо над головой. — Запах секса и наживы, нувориши, кинодивы, биржа, регби, бокс, хоккей! — продолжая подкидывать свой реквизит, Хатор стала подтанцовывать, как видела только один раз, изображая из себя настоящую заграничную леди. Переступая с ноги на ногу и покачиваясь в такт собственному голосу, она продолжила, выдержав паузу и переведя дыхания, — запела партию мужчины. — Миссионеры, миллионеры с вечным: “Хау ду ю ду?" Полотеры, репортеры с вечным: “Хау ду ю ду?” — вновь запев выше, девушка начала крутить бутылки быстрее, подстраиваясь под ритм. Ей хотелось, чтобы движения совпадали с песней, а не наоборот — замедляться она не планировала. Тем более песню сочинил человек куда более талантливый, чем она — ему было явно виднее. — И Вандербильт в своем дворце, и шрам на гангстерском лице — вот это все и есть Аме…» — Хатор! — громче собственного имени прозвучала разве что разбитая бутылка с орлом, на поверку оказавшаяся не такой уж и прочной. Можно было зло понадеяться, что все их величие тоже дутое, как это стекло, и такое же непрочное. — Ну, знаешь ли, это уже чересчур! Мадам Шпильрейн была в принципе неплохой хозяйкой, — насколько вообще можно положительно оценить свою надзирательницу, — но совершенно не понимала Хатор. Она мирилась с ее выходками лишь потому, что она нравилась гостям и хорошо умела их развлекать, но в остальном, в чем девушка была непокорна, она не могла и не желала ей уступать. При гостях спорить и отчитывать свою работницу не будешь, но вот без свидетелей… Хатор знала, что её ждёт очередной выговор. К недовольствам она привыкла, потому не особо переживала из-за очередного нагоняя. Грозится уволить, но это происходит каждый раз — волноваться причины нет. — Предупреждаю, это был последний раз, когда я терплю твои выходки! Полковник — он вчера пришел минута в минуту, как обещал! Ты ведь специально подгадала так, чтобы с ним разминуться! Вчера он замучил совершенно всех, а особенно меня, требуя немедленно подать ему «рыжую со змеей» — принялась причитать она, одновременно неодобрительно смотря на зеленые осколки под ногами. Мадам Шпильрейн покосилась на метлу, как бы намекая, чем Хатор сейчас необходимо заняться. — Думаешь, всех обманула, можешь отлынивать и приводить сюда своих подружек? Думаешь, я не знаю, что денег у нас не становится больше как раз из-за тебя, их и так ни на что не хватает, а нам ведь аренду платить и полицейским ещё! Я, конечно, тебя люблю, но если из-за тебя у нас будут одни убытки… — То вы меня попросите, а после вконец разоритесь, — хмыкнула девушка, наклоняясь, чтобы подмести осколки в принесенный хозяйкой совок. Гости дополнительно ещё и натоптали прилично — притащили сюда осеннюю грязищу. — Я ведь этого не вынесу, конечно! Ах, мадам, буду ведь мучаться совестью, не выдержит сердце от сочувствия к вашему горю — знаете и пользуетесь, о, бесстыдно пользуетесь! Повезло вам, что душа моя отходчива, а сама я не злопамятна! Так уж и быть, чтобы только вы с девочками по миру не пошли — останусь! Мадам презрительно фыркнула, поправив поседевшие волосы. Свой белобрысый накрученный парик с пером она уже сняла и без него смотрелась ещё более хрупкой и несчастной, с приклеенными ресницами и нарисованной родинкой. Ведь надо, чтоб как в кино! В самом деле, даме ее возраста было оскорбительно мучить себя в этих полинявших растянутых кружевах и увешивать себя зеленеющими подделками. Хатор знала: она ещё на что-то надеялась. — Хватит тебе паясничать, — буркнула она, сложив руки на груди и демонстративно встав вполоборота. Она так старалась показать, что сейчас будет раздавать указания. Будучи приземистой и пышной женщиной, мадам Шпильрейн старалась главенствовать, хотя это у нее не особо получалось. Ее воспринимали суетливой и боязливой фрау, но при этом не питали к ней особой любви. Если в их заведении вообще есть смысл заводить разговор о подобном чувстве. — Сегодня не отвертишься, пойдешь к этому, как его… Господи, ну вот вчера приходил, всем мозг вынес со своими научными изысканиями, ну как же его! Герман… Герберт… Герхард, кажется, да! Говорит, большой учёный, на пороге открытия, только ему не везет — в него почему-то не верят, все не развернется. В общем… Ты опять не здесь? Хатор! Хатор действительно уже слушала вполуха, подбрасывая новые бутылки. Ей всё не давало покоя это движение — надо будет Вилли показать. Он, конечно, не особо талантлив, но энтузиаст, а это порой было необходимо сильнее отточенного умения. — Хатор! — подбежала к ней хозяйка и дернула за руку, так, что ещё одна бутылка разбилась. Девушка взглянула на нее с раздражением. — Ну вот, ещё осколки… Не наступи только, прошу — залечивать тебя нечем, а ты опять без обуви! Послушай, прекращай жить в своем выдуманном мире… — Тогда мне останется только ваш настоящий, а уж в нем жить я, позвольте, не хочу, — фыркнула девушка, опять берясь за веник. — Пусть он выдуманный, но там хоть меня никто не обидит: в нем баритоны дарят цветы, а в вашем — пьяное мужичье, доходит даже до драки. А ещё изменяют и врут. Все мужчины — обманщики, вам ли не знать. О, мадам Шпильрейн отлично знала — за всю жизнь у нее было три брака и три развода, и Хатор с девочками были уверены, что до конца войны она найдет себе четвертого и потом так же с ним разбежится. Даже двадцать марок поставили! Вот почему так: кто-то за всю жизнь и одного не встретит, а тут в двадцать граф — который, правда, лишь однофамилец, по профессии проходимец, по образованию балбес, по капиталоимению — нищий, — в сорок — банкир, правда игрок, но это так, пустячок, — ну а к солидному возрасту — молодой паренёк-интеллектуал. Студент, на судью готовился! Правда, одно в нем было плохо: слишком уж считать хорошо умел. Вот и посчитал, что с такой женщиной, имеющей… небольшой ресторанчик, как их называли в общественных кругах при приличных людях, водиться очень полезно. Каждый раз у нее было разбито сердце, доходило даже до больницы. Особенно с банкиром — такой чувственный был человек, такой романтик, как ухаживал, а уж как оббирал, страшно вспомнить! Мадам так часто хваталась за сердце, так причитала, утирая глаза платком! Под шнапс, когда хозяйке становилось совсем тоскливо, она повторяла эту историю каждому, кто был готов слушать. Таким образом о ее личной жизни ни по одному разу успели наслушаться все работницы. И никто не мог ее утешить. А ведь заливалась она слезами до сих пор по-настоящему, ведь любила же! Наверное, зря Хатор это сказала… — Все, довольно! — решительно ответила хозяйка, топнув ногой. Хотя выглядело это все равно довольно комично. — Пусть так, но ты ведь не можешь не думать о том, что все эти твои графы Люксембурги или как их там, существуют только на афишах! Ты ведь умная девушка, а в нашей ситуации мечтать не пристало! Подумала бы лучше о том, как вытащить из этого Герхарда побольше денег сегодня вечером! Хотя, вообще, по его виду я бы не сказала, что у него их особо много… И да, завязывай ты с этими опасными песенками про… ну сама знаешь! Не хватало ещё, чтобы доложили, будто у нас поощряют всякую американщину! Хатор кивала, сама уже давно не слушая. Да-да, придется идти к какому-то там Герману-Герхарду, или как там его, но об этом она подумает вечером, а сейчас! Сейчас ей стоит, во-первых, найти, чем покормить свою бусинку, свою крошку Цирцею, а во-вторых, после уборки и всей этой скукотищи попробовать найти то, что не бьётся, и продолжить репетировать. Ее все еще угнетала мысль о том, что в то время, пока приличные зрители в семь вечера 24-го сентября на Фридрихштрассе 45 будут хлопать открывающемуся занавесу и смотреть на историю любви богатой вдовы и ее гордого кавалера, она будет торчать на улице и отплясывать босыми ногами по дороге у красного фонаря. Да и денег на билет ей все равно бы не хватило… И надеть к тому же нечего… Нет, лучше действительно про такое забыть, сосредоточиться на главном! К театру ан дер Вин у нее путь очень извилистый…

***

Роберт Штицхен сидел в своем кабинете уже полчаса после того, как все солдаты, вернувшиеся с рейда, разошлись по домам. Штандартенфюрер из столицы уехал в направлении своей гостиницы с одним из наименее уставших младших офицеров, приунывший без причины Вилли тоже куда-то запропал, хотя для него это было не особо типично. Сегодняшний — вернее, вчерашний, если сверяться с часами, — день был для него едва ли не праздничным, так что подобное настроение наблюдать на лице всегда воодушевленного парня было крайне нетипично. Хотя, может, дело было в том, что на бедного и счастливого Вильгельма все свалилось вот так разом. Должно быть, старался переварить. Потом воспрянет. Или, может, побежал отмечать: все же не каждый день спасаешь офицера из Берлина. Вильгельм постоянно трещал о том, как хочет прославиться, как его ждёт блестящее будущее, и, обязательно, медаль с выбитым золотыми буквами именем. Роб не сомневался, что он такую точно получит и потом станет ей козырять, повесит на форму, выпятит грудь колесом и будет еще невыносимее. Хотелось думать о чем угодно, кроме произошедшего. Конечно, для Роба, работающего в Крипо уже двадцать лет, убийство не было чем-то новым. Вероятно, Вилли все ещё отходит от увиденного, — стоит проверить, как он там. Все же он неплохой парень, верный товарищ и собеседник, одно в нем плохо — идейный, — и Роб вполне мог бы если не дружить с ним, то хотя бы относиться к нему, как к подопечному. Роб уже понимал, что дружить у него больше ни с кем не получится — если до этого его отношения со знакомыми вообще можно было назвать приятельскими. По друзьям ведь обычно не стреляют. И не смотрят равнодушно вслед, когда им пробивают билет в один конец. А Роб вот смотрел. Даже сам имена назвал. Произносил, не повел и бровью, стоял с каменным лицом, как у него обычно и бывает, даже не поморщился. А ведь их он спасти старался, выгораживал, как мог, а в итоге… Смотрел поезду вслед, равнодушно записывал количество отправленных. Ведь это они ещё могут надеяться, думать, их везут переселять, может, дадут работу — Роб знает, куда отправились его негласные подопечные. И смолчал. Не предупредил, не помог им. А того, кто действительно мог что-то сделать, кто придумал бы план, кто для них — надежда и спасение — прикончил собственными руками. Потому что Роб — трус и предатель, потому что расчётливая сволочь, которая выполняет приказы. Потому что он цепной пёс системы, как Вилли, разве что тот радостно тявкает и едва ли не верхними лапами на грудь от восторга прыгает, вылизывая лицо и нюхая хозяина, принесшего настоящее мясо, а не отруби, а сам Роб — уже псина побитая, с подожженным боком. И все же натасканная… За двадцать лет его и приручили, и прикормили, и выдрессировали. Натравили на неугодных, вот он и выполнил, что ему приказано. Это ведь элементарно, даже думать не надо. Просто прицелился, нажал на курок. Пуля делает все сама, это не ты, это кусок свинца девять на девятнадцать. На него злиться нечего, и винить его нет причин — ведь это глупо, укорять неодушевленный предмет, который был использован, в сущности, по назначению. Если пистолет изобрели, чтобы стрелять, а пули — чтобы ими его заряжать, то применен он был правильно. Человеком, которому оружие вверено по роду занятий на вполне законных основаниях. Его разрешили использовать на живом человеке. Значит, Роба можно считать непричастным? Он выполнял приказ, он следовал выданным инструкциям, ему было велено старшим по званию… И, руководствуясь этой нехитрой, отбеляющей его совесть логикой, Роберт Штицхен без зазрения совести, без сострадания и жалости убил. Убил безучастно, безразлично, даже не сам, а управляемый невидимой рукой системы, схватившей за горло и душащей уже очень долго. Убил, потому что, не сделай он этого, прикончили бы уже самого Роба. Потому что другого выхода не было, потому что… Потому что Роб — всего лишь механизм системы, безвольный и бессловесный. Человека стараются заменить на машину, ведь она не возмутится, не откажется выполнять то, что ей велено из моральных соображений. И не будет потом раскаиваться, уже в третий раз разбирая и собирая свой пистолет. Вальтер PP-38 — оружие, которым недавно начали заменять привычные Люгер-Парабеллумы. Роб успел привыкнуть к новой конструкции, тяжёлый, почти на килограмм, металлический, на восемь патронов. Всего восемь — это совсем немного. Это всего несколько выстрелов, разве таким принесешь ощутимый вред? А восемь человек — по отверстию в магазине на каждого?.. Восемь человек казались Робу необъятным количеством. На что способны восемь человек? Восемь человек вполне способны забить одного полицейского ногами. Восемь человек могут сбиться в преступную банду и совершать диверсионные налеты. Восемь человек могут оказаться большой еврейской семьёй… Роб не считал, сколько раз по восемь человек он если не прикончил сам, то выстрелил, указав на них на отборе, заменив ими своих спасаемых несчастных старика с девчонкой. Потому что имел возможности, потому что пользовался обстоятельствами, подтасовывал, как ему самому было лучше. Сколько таких по восемь подставил, арестовав, отправив на допрос, отдав на расправу Вилли, который точно выполнял предписания как положено… Роб не запоминал их лиц, не смотрел на них, пыльных, замученных и напуганных. В их глазах он — палач и каратель, мучитель, черная тень в начищенных до блеска сапогах. Все они при желании справедливо захотели бы схватить его Вальтер и продырявить в нем восемь отверстий. Роб бы не возражал. Он и сам об этом уже начинал подумывать. В полицейском участке почти никого, все разбрелись после тяжёлого рейда. Остались несколько дежурных, но и те начинали клевать носом. У одного Штицхена было черно перед глазами. Спать он не мог, и уже давно — завалиться дрыхнуть после подобного со спокойной душой… Так могут все, с кем он работает, наверняка даже Вилли так сделал — молодой организм, ему нужен отдых. А Роб… все крутит в руках пистолет, вставляет и убирает обратно патроны, подцепляя их коротким ногтем. Роб перекатывал их, взвешивал в ладони, крутил между пальцами и навязчиво, в деталях представлял, рассчитывая до метра. Не сейчас — никто не станет стрелять в себя в собственном кабинете, после успешного рейда, в результате которого было отловлено еще сорок два еврея. Сорок два — это пять целых наборов патронов и ещё две лишние пули… Роб не мог оставаться от мысли, что носит в кармане восемь человеческих жизней. А нет — уже семь… Лицемерно было сокрушаться теперь, ведь Роб делал это и раньше. Он — не Вилли, который не знает, с какой стороны держать пистолет. Он прекрасно понимает, что надо метиться в голову, в лоб, чтобы у человека не было даже крошечного шанса выкарабкаться. Вот у Деймона такого точно не было — Роб выполнил свою работу на отлично… Образцовый нацист, ничего не скажешь… Его можно наградить за исполнительность, ведь Роберт Штицхен — крайне обязательный убийца. За двадцать лет он хорошо выучил свои функции, он не сопротивляется, не протестует. Ему незачем, его место в этой системе определено. Он вполне всем доволен. Доволен давать надежду, а потом с безразличным лицом ее отбирать. Доволен выгораживать и защищать, но выборочно, по возможности. Роб знал, что спасти всех не получится. Он не представлял даже, что бы мог предпринять, какое действие спасло бы их всех? Наверное, был какой-то вариант, какой-то способ, но Роб до него не додумался, не смог. Теперь из-за него вместо пары человек пострадала целая улица. И один Деймон . А придумал бы он какой-нибудь план… Возможно, в последний момент он придет к нему в голову вместе с пулей, такой же уже бесполезный, как и сам Роб, который безуспешно барахтается, на самом деле лишь оттягивая неизбежное. Если от неугодных, провинившихся в чем-то евреев решили избавиться, что может один сотрудник Крипо, обязанный подчиняться установленным правилам? Роб выяснил: он способен по приказу убить друга, который бы спас больше, который бы справился, перехитрил систему, что-нибудь выдумал! Деймон — не Роб, он не безвольный подчиненный, служащий, за которого все решили. У Деймона был выбор, а Роб его этого выбора лишил… Деймон — гораздо ценнее по человеческим меркам для мирового еврейства, чем криминалсекретарь из Крипо. Вот Роб, настоящий, преданный партийному делу нацист, и избавился от него, как от угрозы. Если Роб избавится от одного преданного партийному делу нациста, сделает ли он хоть одно хорошее дело? Конечно, это не возместит, не перекроет потери Деймона и возможностей для многих людей, это не вернёт всех тех, кого удалось поймать, найти, застрелить при аресте. Это, конечно, не уничтожит ни одного лагеря, не прекратит налеты, не оторвёт желтые звезды от чужих одежд. Избавление от одного преданного режиму нациста Роберта Штицхена, той ещё сволочи, подведшего столько человек, не сделает евреев в глазах общества снова людьми… В сущности говоря, это будет только лишняя трата пули. Одной из восьми — остаётся ещё достаточно. Смерть одного нациста, по сути своей, весомее смерти даже десяти жидов — да хоть ста, если понадобится. Так говорит начальство, такой логике следует партия. На оккупированных территориях за убийство одного немца расстреливают десятерых местных жителей. Роб не согласен — ему думается, все они, что работники Крипо, что гестапо, что Рейхстага с их столичным офицером, все они ровным счётом могли бы полечь — ничего страшного. Нашли бы новых, заменили. На освободившиеся места поставили бы новых Вилли, таких же исполнительных и идейных, с горящими глазами, умеющих пользоваться пистолетом нового образца. А вот евреи — единица невосполнимая. Больше не найдется такого Реймунда, такой Примы и остальных, кто жил на Химмельштрассе 33. И такого же Деймона, кто бы их повел, кто обнадежил — нет, такой точно один на миллион рождается. Подобного, в отличие от них самих, на конвейере не отольешь, не наштампуешь. Поэтому Роб ещё в раздумьях. Ему необходимо время все взвесить, рассчитать. Спросить бы кого, но вот беда — самых дельных уже рядом нет. Один уехал в вагоне, второго — он сам прикончил. Если бы спросить Реймунда, тот с привычным для себя цинизмом рассудил бы, что разницы в сути никакой: убийство что еврея, что нациста ни добра, ни существенной пользы не сделает. Деймон бы отмахнулся, сказав, что друга — да, Деймон все еще назвал Штицхена другом, хотя и испытывал к нему при этом старую неприязнь, — опять одолевают пессимистичные настроения. Пусть лучше выбросит из башки эту дурь — у него, у Деймона, уже готов новый дерзкий план, и Роб в нем тоже, конечно, задействован. А Прима… Она в принципе не любила Роба, так что могла бы сказать, что ему смерть даже полезна будет. Наверное, они в чем-то все были бы правы — не Робу судить. Робу ведь думать самому не положено, Роб может только следовать приказам. У Роба должна быть пустая голова и совершенно отсутствовать способность к размышлению. Только такие ведь теперь живут счастливо и без забот. Кто способен не замечать, не задумываться — у тех теперь все хорошо. Вот и у Роберта Штицхена тоже все должно быть хорошо. Но он почему-то мысленно берет листок бумаги, — оставлять после себя заметки опасно, — берет карандаш и записывает себе новое, возможно, завершающее его карьеру задание. До вечера сопоставить все «за» и «против», все «да» и «нет» по делу о том, достоин ли преданный режиму нацист, подведший своих друзей, ещё топтать эту прогнившую землю. Если это представить как план, как формулу, расчет, а не моральный выбор, может, тогда мозг перестанет назойливо и с раздражающим звуком сверлить мысль о собственном поступке, о ничтожестве барахтаний, которыми Роб старается кого-то защитить. Ведь он клеит по кусочку пластыря на тело, которому перерезали шею. Кого он способен спасти? Если Роб приносит больше вреда, чем пользы, если от его действия или наоборот бездействия ничего не меняется, то… А стоит ли продолжать? Роберт Штицхен совершенно не жалеет себя. Ему не о ком заботиться, его никто не ждёт дома. Его исчезновение заметят только на работе, немного поскорбят для вида, а потом на пустующее место найдут следующего криминалсекретаря — лучше, того, кто не думает, не сожалеет. Сколько ещё юденхаузов будет сожжено, сколько людей увезут в вагонах?.. Роб понимает, что за прошлую ночь могло спастись больше, но даже это по своей сути бесполезно. Те шестьдесят восемь человек, которых не успели найти — кажется, это много. На деле — восемь полных магазинов и еще четыре пули. Такие на заводе «Карл Вальтер Ваффенфабрик», наверное, в пару секунд произведут… В пару секунд можно выпустить пулю, как Роб и сделал, в пару секунд из тела, бывшего человеком, льется горячая кровь закрываются глаза, останавливается дыхание. В системе лагерей, говорят, хотят создать устройство, какое за пару секунд забрало бы жизнь у целой толпы… Что Роб со своими попытками, так ещё и не очень успешными, по спасению крупиц, ошметков, которые помрут если не от пуль, так от голода или ещё чего… Это разве жизнь? В страхе, в подвале или подобном месте, как юденхауз, перебиваясь, воруя, без лекарств и еды? Не продлевал ли Роб на самом деле не жизнь, а страдания тому же Реймунду, который теперь будет вынужден работать на благо Рейха, строить бараки или копать траншеи наравне со всеми, может, перебирать чьи-то вещи, отыскивать зашитые в подкладку одежды деньги? Пока не умрет, будет работать как проклятый… А если бы Роб не носил ему лекарство для его чертовых отбитых почек, если бы тот задохнулся от кашля, то мучиться бы так долго не пришлось… Роб чувствовал, что потратит на подобные размышления целый день, — может, и последний день в своей никчемной, бесполезной жизни, — но ему отчаянно необходимо было разобраться. В конце концов, если от него будет ещё какая-то польза, если он ещё что-то может, действительно, существенно сделать, избавляться от шанса для бедных, несправедливо истязаемых людей будет таким же преступлением, как и само их истязание.

***

Вильгельм в тот день больше всего хотел походить на Роба. Старший товарищ был образцом непоколебимого, исполнительного, точного как часы, невозмутимого и непрошибаемого офицера — к такому вот состоянию, способности владеть собой и не подавать вида бедному Вилли только стремиться. Брал бы пример, поучился. Но вместо этого бравый герой, спасший из огня целого штандартенфюрера из Берлина, получивший даже от него личную благодарность и обещание в скором времени подать официальную бумагу для присвоения медали, брел по улице, безучастный, как в воду опущенный. Прошел даже мимо нескольких патрульных и привычно не вскинул руку в знак приветствия. Партия за такое поведение Вилли бы не похвалила. Вильгельм теперь вообще не образец истинного арийца, и уж тем более человека, который претендует на медаль и лавры героя. Какая ему медаль, какая благодарность — Вилли ведь трус, каких поискать, он не смог даже выстрелить в какого-то жалкого жида, вылезшего из канавы! Да, у того в руках была железная труба, но это ли угроза для человека с оружием! То была лишь проблема Вильгельма, — труса и предателя родины! — если он вдруг в момент забыл, как пользоваться винтовкой и из какого ее конца надо стрелять! Коллеги, начальство, господин штандартенфюрер из Берлина, Роб, Генрих с Рудольфом, — вот последние себе звёзд насобирали, не постеснялись! — все они ведь ещё не знают, какое их новоявленный герой, подающий надежды, молодой и активный солдат на самом деле жалкое, испугавшееся ничтожество! Таких пора сразу к стенке и расстреливать, и Вилли бы сходить и признаться, сделать под конец хоть что-нибудь правильное, но он слишком труслив даже для этого. Страшно идти виниться, словно получил двойку и знаешь, что вот-вот тебе за нее всыпят ремня… Ремня…. Вильгельма любили родители, к сыну они никогда не применяли физических наказаний. В своем детстве мальчик не знал боли и отторжения, не знал, что мама может проклинать отца или наоборот оплакивать его, ведь он не вернулся с Вельткрига, а воспоминанием о нем осталась разве что холодная награда под стеклом на бархатной подложке. Нет, Вилли рос в счастливой и полной семье, где родители работали допоздна и возвращались под утро. Но при этом они всегда спросят, как у их мальчика дела в школе, не задирают ли его приятели, все ли у него хорошо? Вилли не давалась математика, но отлично шла физкультура — он лихо бегал, быстрее всех в классе и в параллели, отжимался с хлопком, подтягивался, отбивал мяч уверенно и четко, однажды так его пнул, что даже попал в учителя, проходящего мимо поля. Из Вильгельма мог бы получиться вполне неплохой спортсмен, однако он вырос тряпкой и неудачником — не может свернуть шею ни курице, ни еврею. И если родители узнают, какого ребенка они воспитали, во что превратился их успешный, прилежный мальчик, как он их позорит — вот это будет куда худшим наказанием чем даже расстрел. Хотя расстрел тоже не лучше — Вилли любил родителей, хотя бы ради них он будет молчать, как партизан, стараться изо всех сил исправиться, чтобы вот так их не подвести. Все же Вилли был единственным ребенком, их гордостью и опорой — страшно было представить, что сделают с матерью и отцом, какая грязь на них польется из-за него, на что они будут жить, когда их обоих уволят… И как они разочаруются, но при этом будут безутешно сокрушаться из-за такого непутёвого отпрыска. Нет, Вильгельм решительно должен похоронить в себе этот позорный эпизод милосердия, забыть и впредь не повторять, не вспоминать, что он способен на сочувствие, на жалость к унтерменшам. Ведь если партия сказала, что жалеть их нечего, кто такой Вилли, чтобы с ними спорить? Фюрер, министр пропаганды и их окружение уж явно побольше смыслят в том, как им жить, чтобы какой-то пацан из захудалого Дармштадта высовывался со своим мнением и смел им противоречить! Да что он, в сущности, понимает! Ему же в детстве голову мячом отбили, ему ли тут возникать! Бегал бы себе дальше, может, толку на футбольном поле от него было бы побольше, чем на поле боя, даже идеологическом. Вильгельм здесь явно проигрывает, и кому — своей трусости и жидам! Ну это ли не преступление! Ему бы правда пойти, признаться. Тому же Робу — ведь товарищу рассказать будет легче, он будет знать, что делать… Он поступит с Вилли справедливо, как положено, он ведь верный, послушный и исполнительный… Роб правил не нарушает, он поступил с ним по закону и не смягчился бы, даже если Вилли ему товарищ. По крайней мере, сам Вильгельм так думал, а Штицхен вроде и не был против — по крайней мере, активно не плевался, от него не отмахивался. Хотя, возможно, просто мужественно терпел. Вильгельму бы на него посмотреть! Стоило бы пойти к Робу с повинной головой — уже не нужна ни медаль, о которой так мечтал, воображал, как получит, будет хвастаться, ни благодарности, ни место в Берлине. Таких, как Вильгельм, ущербных, убогих, прогнивших духом, у кого в голове вместо выстроенной картины мира копошатся одни червяки сомнения, нельзя даже близко подпускать к столице — он ведь только нацию позорит! Вильгельма заразили мысли о том, что жиды — тоже люди, а не виновники всех проблем, хотя ему вот сколько уже втолковывали! Вильгельм — парень не особо понятливый и сообразительный, университетов не оканчивал, ему же в детстве голову мячом отстучали… Вот он до сих пор и понять не может всю полезность того, чем они занимаются. Это же очевидно, и Вильгельм даже день назад был вполне согласен, но вот… Видимо, все же он где-то сломан, живет в нем эта червоточина, которая портит идеального кандидата в истинные арийцы… После случившегося, а особенно после публичной похвалы, пожатия рук и благодарности от самого штандартенфюрера из Берлина, Вилли захотел сделать на самом деле хоть что-нибудь полезное! Может, какую-нибудь мелочь, но такое, что действительно можно расценить положительно. Он стал перебирать в голове варианты, цепочкой мыслей они привели его к Хатор, о которой он недавно задумывался. Да, Вилли же думал о том, чтобы подарить ей стеклянные бусы, если у него все пойдет успешно… Раньше бы Вилли в своем успехе не усомнился, но, видимо, тот жид все же треснул его трубой по пустой башке, а Вильгельм и не заметил, иначе почему бы теперь ему сомневаться? Его успех, по крайней мере его официальная часть без учёта трусливой беготни от исполнения обязанностей и вранья, был вполне задокументирован, да еще кем! Начальство одобрительно кивнуло, ему ясно и четко сказали, что такими, как он, гордится Рейх и лично фюрер! Вилли, которого раньше мысль о том, что он сделал что-то настолько значимое, чтобы об этом узнали в самом Берлине, — о, эту мысль он бы облизывал неделю, в красках воображая, как ему может пожать руку кто-то из тех господ, кого фотографируют на первую полосу «Штурмовика», и как объявят, насколько смело он себя повел. На всю страну! Может, такую новость даже осветят в газете! Конечно, Вилли даже тогда не был полностью уверен, что даже самый выдающийся поступок гарантированно принесет ему подобные почести, но тогда он мог хотя бы фантазировать. Вилли практически жил на этом топливе — желании подвига, чего-то великого, а ведь за настоящее геройство полагается и достойная награда! Не то, чтобы он рвался исключительно за призом, но это было важной частью! Теперь же Вилли уже не знал, так ли хорошо поступил и заслужил ли в самом деле всех этих сухих восхищений, так когда-то желанных. Даже не потому, что он резко решил, что спасать офицера из пожара не следовало — против штандартенфюрера он, в целом, ничего не имел, а предварительная случайная встреча с его дерганой больной супругой на улице лишь уверила, что этот столичный господин — такой же человек, как и все остальные. Вилли ведь сделал благое дело уже потому, что у этого человека была семья! Кто станет ухаживать за его женой, когда полиомиелит ее парализует? Кто защитит ее, вызовет врача, окажет помощь? Вилли ведь поступил правильно, он спас жизнь человеку! Но на душе было так паршиво, словно парень лично поджёг тот дом и на кого-то его обрушил. Вильгельм сам не понял, как ноги донесли его до дверей университета. Он находился недалеко от полицейского участка — видимо, чтобы было удобнее отлавливать оппозиционно настроенных студентов и в то же время подбирать кадры. Это было бы всем полезно: однокурсник сдает друга, так система получает и одного политически ненадежного, и одного потенциального кандидата в ряды полиции или гестапо. Хотя доносов оттуда почти не поступало — работники научной сферы и учащиеся побаивались людей в черной форме с винтовками и пусть ничего не нарушали, по крайней мере исходя из результатов многочисленных проверок, помогать не торопились. Инициативными их было не назвать. Роб говорил, он тоже учился когда-то. Правда, не здесь за углом, но не суть важно. То ли на судью, то ли на адвоката — Вилли не вникал в детали, самому ему вот только в университет и за книжками прозябать! Школу-то кое-как с тройками закончил, все время бегал то по концертам с театрами, то по стадионам. Да, сколько же окон он тогда переколотил, во сколько автомобилей попал — вспомнить стыдно. Ведь пострадавшие приходили к его родителям, возмещения убытков требовали. Вильгельму в университете не место, это точно — у него же не голова, а футбольный мяч. Пустая внутри, полная воздуха. — Извините… Можем ли мы вам чем-то помочь? — спросил Вилли какой-то парень, остановившийся на крыльце. Сам Вильгельм толпился перед дверью уже минуты три, все не решаясь зайти. Он сверлил взглядом надпись над входом, которая гласила: «Зоологический институт Технической высшей школы Дармштадта». Не то, чтобы Вильгельма это интересовало, но… В планах у него было сделать за день хоть что-то полезное, а первое слово, выдолбленное готическом крупным шрифтом, натолкнуло его на интересную мысль. — Вы ведь из полиции? Что-нибудь случилось? Вильгельм посмотрел на этого парня так, словно увидел собственное отражение. Действительно, может, если бы ему самому не отбили в свое время голову, будь он посообразительнее и поусидчивее, стал бы не жидов гонять и уклоняться от ударов трубы, а занялся бы чем-то полезным. Этот парень был, наверное, студентом или каким-нибудь лаборантом — Вильгельм разбирался только в военных званиях, а не в статусах научных сотрудников, тем более никаких опознавательных знаков на парне не было. В том числе партийного значка. И это могло бы насторожить — наверняка бы ещё вчера Вильгельм непременно спросил, но сейчас это казалось несущественной мелочью. Тем более молодой человек, обратившийся к Вилли, заметно трясся перед видом его черной формы и повязки на предплечье. — А.. Ну да, знаешь… — замялся Вилли, даже забыв, что, пока он носит форму, он находится при исполнении, следовательно, должен вести себя соответственно, от приветствия до прощания. А он уже четвертую минуту нарушает все правила, какие выучил, пока готовился стать помощником криминалсекретаря. Хотя вот раньше ему нравилось, когда на него смотрели с опаской и уже заранее гарантированным уважением, чувствовалось насколько ты выше уже из-за того, что на тебе надето. — Кхм… мне — то есть нам! Нужно…. Как его… Лабораторное животное. Вильгельм даже от самого себя не ожидал, что он выдаст именно это. Но план в голове сложился быстро: к чему Хатор стеклянные бусы? Она может даже возмутиться: подарил какую-то дешевку, совсем её не уважает, что-ли? Ведь он же не просто очередной клиент, а с претензией на что-то большее! Может, он всерьез теперь задумается о том, чтобы поухаживать за ней, как за девушкой! А почему нет, что, ему разве что-то мешает? И хотя раньше Вильгельму всякие ухаживания за какими-то там девушками казались ненужной тратой времени, так как цель у этого всего была примитивная, а добиться ее можно куда менее обходными путями, теперь подобное хотелось рассмотреть всерьез! Все, только бы не вспоминать но про пожар, ни про трубу, ни про сорок две жёлтые звёзды. Хотя тел было все же на одно поменьше, но Вилли это мало успокаивало. Ведь это один раз обошлось, но никто не даёт гарантии, что в следующий Вильгельму вот так повезет. Он лишь оттягивает неизбежное. — Простите… — да что у этого типа была за манера — все время извиняться! Хотя раньше, опять же, Вильгельму это могло бы понравиться. Но сейчас, смотря сквозь почти своего ровесника так, будто тот был прозрачным, парень думал лишь о том, что занимается он не пойми чем. Сдалась ему эта Хатор и попытка подлизаться к ней, угостив её слепую змею таким деликатесом, как изысканная лабораторная мышь, а не окоченевшая помойная крыса! Шел бы он лучше домой — проспался! — Но можно ли узнать, для чего?.. У него руки ходуном ходили также, как у Вилли в тот вечер… Кажется, ещё и ноги тряслись. Бедолага. Вилли чувствовал, как его на самом деле панически боятся, а не уважают, и от этого стало не радостно — паршиво. В самом деле, что он сделал, он же слова даже не сказал этому несчастному студенту, или кто он там, а перед ним уже рассыпались, словно Вилли стоит перед ним с винтовкой и направляет ему в лоб ствол! Стало даже чуть-чуть обидно. Вильгельм же мирный, он не хотел никого пугать, хотя раньше бы, наверное, это ему даже польстило. Чувствовать себя представителем власти, силы — это ли не то, о чем он всегда мечтал, а когда получил первую форму — как же его распирало от важности! А теперь… Как-то разом схлынула вся та значительность, какую он видел в форме, винтовке и ответственных поручениях проверять документы, патрулировать улицы и ездить на рейды, увлеченно смотря, как считалочкой выбирают евреев. Вилли тоже в этой игре участвовал, ему так нравилось, увлекало, затягивало. Ему не думалось, будто происходит что-то плохое. В самом деле, это ведь делают все, а все разом не могут настолько глобально ошибаться. Если провинится один, — вот как Вильгельм теперь, только пока про это никто не знает, — то это сразу станет понятно, в него сразу же ткнут пальцем, тут и объяснять будет не надо, все сразу поймут, в чем проступок. У Вильгельма же и сомнений не закрадывалось о том, что происходит что-то не то — они же старались на благо страны, а нет ничего важнее процветания и величия Рейха! Ради светлого завтра чего только не сделаешь, ведь, если так расценить, все, что приносит результаты, вся деятельность, приближающая их славное Тысячелетнее будущее — уже благо? Значит и то, что выполнял Вильгельм раньше — все это было на пользу! А теперь он отлынивает, начал жалеть, задумываться — наверняка это говорят в его неокрепшем и глупом мозге еврейские идеи, разжижающие крепкую арийскую расу! Только почему Вильгельма так теперь тошнит от всего, чему он с радостью давал присягу? Отравился жидовской чушью, она каким-то образом в него проникла, и вот последствия? Обратно из него лезет? Вильгельму срочно надо под капельницу из лозунгов, кричалок и флагов — как следует промыть, откачать. — Нам для опытов. Опробовать новый яд, — Вильгельм беспринципно врёт, используя общую благую цель в собственных интересах. Конечно, никто не посылал его за мышью, новой отравы пока не изобрели, а Вилли, который прежде был примерным мальчиком и всегда говорил только правду, обманывает и не краснеет, прикрываясь своей черной формой. Потому что его боятся. Потому что ему поверят. Вот это успех, которым можно гордиться, — запугал бедного лаборанта! — Приказали сегодня получить. Парень кивает и скрывается за дверью, не спросив ни о постановлении, ни об указании, и не позвав даже внутрь. Видимо, для нацистов сегодня был не приемный день. Хотя внутри себя Вильгельм даже этому немного обрадовался: не то, чтобы он хотел идти по коридору заведения, которое одним своим существованием напоминает ему о том, какой же Вилли бестолковый балбес. По коридорам наверняка ходят его сверстники — они читают книжки и разводят крыс, которые потом бегают зачем-то по лабиринтам и грызут спички, а не пробуют различные отравы, чтобы другие люди смотрели, как они корчатся в судорогах и насколько скоро откинутся. Это теперь работа для Вилли — смотреть, как долго человек, в которого он должен выстрелить, будет трепыхаться перед тем, как окончательно замереть. Конечно, никто не ставит подобных опытов — это скорее издержки профессии. Которую Вилли сам выбрал — пусть теперь не жалуется. А в университете ему и правда не место, не то, что внутри или уж тем более за партой — даже на пороге. Нечего ему обтирать тут свои нацистские сапоги. Мышь ему вынесли в картонной коробке с дырочками. Позаботились, видимо, чтобы перед смертью надышаться успела. Или чтобы не померла раньше времени. Парень держал коробку, прижимая к себе — жалко ему, конечно. Вильгельм понимал, хотя самому ему с живностью возиться не приходилось. Наверное, все, кто тут работал, в этом институте, к ним привязывались. Может, даже имена им давали. — Это самец, ему полгода. На нем еще ничего не тестировали, — произнес лаборант, протягивая коробку Вильгельму в руки. Тот видел, насколько тяжело этому трясущемуся индивиду далось это движение. Прощается, как от сердца отрывает. В жестокие лапы нациста же отдает… В тот день жестокие лапы нацистов олицетворял собой Вильгельм, и ему из-за этого вдруг стало еще стыднее. Хотя, по всем законам логики, он должен был гордиться! Представляет такую нацию! — Образец чист, стерилен, ничем не болел... Вильгельм только сухо кивнул, даже толком не дослушав. В самом деле, есть ли разница? Разве что Цирцее будет безопаснее и вкуснее жевать. Он ведь даже напоследок необходимого жеста не показал… Позор, самый настоящий позор нации, семьи и родины. Такого же только к стенке и расстреливать…

***

Хатор не ждала, что Вилли припрется так скоро. Его днём была пятница, они условились, в каком часу и как надолго он будет приходить, чтобы она успевала выделить для него негласное свободное время. Ведь остальных солдат и офицеров также необходимо уважить своим вниманием. Если не говорить об иногда появлявшихся в ее комнате дамах, Вилли был ее единственным на самом деле любимым клиентом. Да, особо много денег он ей не носил, не дарил дорогих подарков, а выпрашивать у него платье из витрины было просто смешно, но Вилли обладал тем задором и неукротимой жизнерадостностью, какая в самой Хатор отчаянно таяла. Этому действительно нравилась его работа — счастливый. Вильгельм с такимза палом рассказывал, так порой надувался от гордости, что, казалось, поднеси к нему неосторожно булавку и проткнешь. Хатор хотелось порой лопнуть его самомнение, но, с другой стороны, лишись Вилли этого воодушевления, вдохновения собой и тем, к чему вся эта их шайка в зеленых и черных мундирах так уверенно идет, Хатор будет уже не так интересно за ним наблюдать. Ему даже отвечать не требовалось — сиди, кивай, пока не выговорится. И не начнет рассказывать о чем-нибудь действительно интересном. Настоящей страстью Вилли, которую Хатор обожала, конечно, была сценой. И не в том примитивном смысле, о котором думают чаще всего: красотки под софитами, и не так важно, о чем они поют и как танцуют. Хотя нет, как танцуют — важно, лучше бы пооткровеннее, повульгарнее, высоко задирая ноги. А Вильгельм был ценителем — нет, не ног, ему и ног Хатор хватало. Он действительно разбирался. И пусть голос у него самого был так себе, часто давал петуха и срывался в попытках вытянуть верхнюю ноту, что звучало, а уж тем более смотрелось до жути комично, потенциал у Вилли имелся. В конце концов, не всем иметь природные таланты, а вот было бы желание — остальное подтянется. У Вильгельма желание было, кажется, до сегодняшнего вечера, когда он совершенно неожиданно завалился в их культурное заведение, даже не поздоровавшись с хозяйкой. Весь дерганный, какой-то взмыленный, парень мерил шагами комнату, держа в руках странный предмет. Поначалу Хатор подумала, может, ее знакомый так расщедрился, что принес ей что-нибудь вкусное, например, печенье из своего пайка или мармелад — все равно Вильгельму ведь не нужен, он в детстве подворовывал сладкое везде, где только мог его достать, и наворовал себе аж на кариес. И это в условиях дефицита совершенно всего! У него и две пломбы имеются — сам рассказывал. Поэтому мармелад из пайка ему есть нельзя, вот мог бы и позаботиться о даме — скопить, а потом презентовать. Но что-то Хатор подсказывало, что в коробке спрятано явно не угощение. По крайней мере, оно не было предназначено для человека. Судя по скребущимся недовольным звукам и возне, слышимой через стенку коробки, которую Вилли так и не положил, ещё и держал как-то криво, под наклоном, внутри разворачивалась целая трехактная драма. Скорее всего, о Данае в ящике. — Не думала, что ты сегодня придешь, — сказала Хатор, уже не зная, как к нему подступиться. Обычно весёлый, сегодня Вильгельм был так заведен — страшно было спросить. Все же у него всегда при себе имелось оружие. Вилли без него никуда, как только выдали — наверное, и в постель с собой брал вместо плюшевого мишки. В таком настроении Хатор мужчин опасалась. Она понимала их непостоянность и горячность, особенно под алкоголем, хотя Вилли вот вообще не пил: сначала признаются тебе в любви и целуют руки, а будет что не так — только успевай уклоняться. Хатор доводилось и бегать, и отбиваться, а потом закрашивать новые синяки. Вот почему ещё ей нравились женщины: ни одна из них не причиняла ей боли, и ни одну даму Хатор не хотела обидеть в ответ. — Сам тоже не думал, что приду, — буркнул Вилли, в упор не замечая коробку в своих руках. Он тяжело опустился на скрипучую кровать, так грузно, что она под ним просела. Раньше ему это не нравилось, но в тот день он ничего не замечал. — Там просто… День тяжелый был… Конечно, у Вилли каждый день — тяжёлый, как и у каждого солдата. Хатор знает — наслушалась. Все они жаловались на начальство, на жидов с соседней улицы, которых каждый раз будто все больше и больше — что они там, плодятся? Хатор опасалась ходить туда, хотя, конечно, загадочность этого непонятного, проклинаемого народа притягивала. До конца не понимая, за что же им столько ненависти, девушка пока не решалась их жалеть и с кем-то знакомиться. Казалось неразумным заводить общение с теми, кого так ненавидят — перепадет, а ведь Хатор пока ещё рассчитывала на ан дер Вин. Пусть девушка и была достаточно сердобольной, благоразумие пока было ей свойственно. — Говорят, там что-то сгорело, да? — Хатор всегда старалась поддержать разговор на тему, интересную клиенту. Всем клиентам была интересна теперь только война, поэтому девушка пользовалась самой на данный момент актуальной стратегией: прикинуться дурочкой, чтобы почесать эго мужчины. Ей ничего не стоило, а им как приятно. — Мне девочки рассказали, видели обгоревшие здания. Кто-нибудь пострадал, не знаешь? Вилли так передернуло, словно его голову насквозь проткнула лицевая судорога. Он нервно перебирал в пальцах край коробки, совершенно не обращая внимания на то, что из нее явно кто-то собирался выбраться. Хатор успела заметить, как в темноте из дырочек иногда показывался розовый носик. Ее подбивало любопытство, хотелось спросить, что же за таинственная нечисть там у него, но она молчала. Оставляла ему удовольствие — пусть сам расскажет. — Пострадали, — это было ещё одно из немногих слов, какие он родил за этот вечер. А ведь обычно Вильгельма было не заткнуть — как заведется про своего фюрера, да про парады и рейды, про сослуживцев, так хоть вешайся. Скукотища. В тот день явно было что-то не то, Хатор чувствовала, но спрашивать как-то побаивалась. — И мы даже им помогли… Хатор непонимающе захлопала глазами, надеясь, что Вилли продолжит свою невеселую мысль. А ещё наконец откроет злополучную коробку, в которой продолжало что-то шебуршать и волноваться. — Но… это же часть твоей работы, да? — осторожно начала она, подсаживаясь ближе. Хатор уже давно не смущало, что на ее кровати, которая, в сущности, не была полноценно ее, ночуют каждый раз разные личности. Иногда они повторяются, иногда вот приходят всего на раз. — Ты ведь сам говорил, как вас учили, никакой жалости, долг, все такое… Девушка понимала, что задела крайне болезненный сучок, который из Вилли теперь вытарчивает. Брак на идеальном, отлитом из преданности и пустоголовости арийском образце, заусенец, который теперь за все цепляется. Наверное, не стоит с ним об этом пока говорить, не готов, а она только хуже делает. Стоит отвлечь, посчитать все неважным, предложить забыться, как они обычно и делают вместе: то поют и пляшут так, что на нижнем этаже дрожит люстра, то обжимаются — Вилли это тоже вполне себе любит, не меньше, чем разговоры о величии фюрера и их славном тысячелетнем будущем, которое такие, как он, с каждым днем приближают. Вот про это стоит вспомнить, упомянуть, подбодрить, а не то, что она ему сказала… Глупая, весь такт и учтивость вдруг как испарилась, а ведь обычно Хатор себе не позволяла такого! Всегда с клиентами она была самим вниманием, покладистой и угодливой, за это ее и любили — Хатор умела изобразить искренний интерес, увлеченность и знала, в какой момент надо вовремя кивнуть и поддакнуть. Надо полезть обниматься. Да, обычно у Хатор это работало: она подкрадывалась со спины, обвивала руками за плечи и укутывала длиннющими волосами, прижималась лицом, целовала в висок — это многим нравилось. Хатор быстро поняла, что, пусть у всех клиентов есть довольно много своеобразных личных предпочтений, все они, в сущности своей одинаковы: им всем охота быть обласканными. Она хорошо чувствовала, кому в их непростое время особенно тяжело, кого надо приободрить, успокоить. Они ведь и за утешением сюда приходят, правда же? А Вилли к тому же был ничего — симпатичным. Его и терпеть почти не надо было. Можно было представить какую-нибудь милую сценку, как среди разрухи и грязи ласкаются двое влюбленных, как она отдается ему, а он — ей, и как в этом спасительном союзе тел и душ оба находят успокоение. Конечно, душа Хатор, если она вообще ещё существовала, не собиралась никому отдаваться, но ведь представлять не запрещалось. Вживаться в роль, проживать и чувствовать — навык для актрисы невероятно важный, его следует развивать. Поэтому Хатор и старалась: кому-то она утешительница, кому-то — слушательница занудных историй, для ещё одного — способ выплеснуть злость, ведь больше не на кого… Она ведь занимается благим делом, пусть и не особо одобряемым. Хотя, опять же, смотря кем. Созидательным, если можно так выразиться… — Ты знаешь, я… — Вилли как будто хотел сказать, но что-то остановило. Вот-вот, и решился бы! Может, в этот момент Хатор отвлекла его, слишком сжала в объятиях, навалилась? Сбила! Это наверняка было что-то важное! — Меня тут это… к награде представили, да… Хатор удивилась. Отодвинувшись, она посмотрела на парня, как на больного. Это точно был Вильгельм? Тот Вильгельм, которого она знала почти год, носился по всем комнатам и орал бы во все горло, хвастаясь каждому, кого встретит, о подобном событии! Да он бы в окно от радости выпрыгнул, стал бы вскидывать руку и горячо целовать всех, кто только бы ему встретился! Вилли же был открытым, чувств своих прятать не умел… Хатор не понимала, почему он так смотрит на свои руки, словно кого-то убил и теперь пришел каяться! Да как же!.. Он ведь мечтал о медали с золотыми буквами, о подвиге, о том, чтобы прославить свое и без того благородное имя! В честь кайзера же назвали! Да он ей совсем недавно рассказывал в красках, как эта самая медаль ему приснилась! В подробностях, таких, какие будто только наяву и сможешь запомнить! Все, от цвета ленты до того, насколько был холодным металл нагрудного креста, как он пах железом, и даже то, насколько влажной была рука того, кто его сердечно поздравлял! Награждал его, конечно, сам фюрер, значит, и рука была его… А теперь Вилли так согнулся, словно ожидает, когда его начнут отчитывать. Не подменили ли его? Хатор уже не была уверена. — Ты меня разыгрываешь, что-ли? — по ее лице поползла змеёй кривая улыбка, но, стоило парню поднять глаза, Хатор сразу же стёрла ее. У него было настолько печальные глаза, красные, опухшие, будто он плакал. Но в подобном Вильгельма заподозрить было сложно — этот если и плачет, то разве что от восторга, когда слышит проникновенную речь фюрера по радио. Он ведь так хотел однажды удостоиться чести, побывать на том стадионе в Нюрнберге, вживую своего героя увидеть. А фюрер пока вроде не умирал, так что чего бы Вильгельму настолько печалиться? — Если так, то ты отлично вжился в роль страдальца, хотя и странно, что решил ее отрепетировать именно сейчас… Вилли только рукой махнул. Расспрашивать его было как-то… трудно. Хатор чувствовала, что он ещё не готов, не хочет, хотя его и мучает что-то. Повиснув на нем, девушка зашептала на ушко, перебирая рукой его светлые волосы. Мягкие, надо сказать, Хатор нравились. — Но ты ведь теперь герой, да? — проговорила девушка, стараясь все же рассмотреть, что скребётся в столь загадочной коробочке, которую Вилли как нарочно не замечал. — Сделал что-то отважное? Ведь кого попало награждать бы не стали. Так чего же грустишь, словно кого-то прибил? — Я не смог… — вдруг сказал он, постучав по крышке коробки пальцами. Его лица Хатор не видела, но чувствовала, как оно покраснело, а голос дрогнул. — Мне… мне было приказано, но я… Ай! Вот гад! Весь драматичный тон Вильгельма сошел на нет, когда он, крепко выругавшись, замотал рукой, к которой прицепилось что-то мелкое и вертлявое. Парень, уткнувшись в свою меланхолию, совершенно прозевал момент, когда содержимое коробки прогрызло стенку и освободилось. Вцепившись ему в палец, это нечто начало истошно пищать. Испуганная Хатор отшатнулась, не задумываясь прикрыв собой Цирцею. Та, лёжа рядом, лишь устало передвинулась подальше, утомленная образовавшимся балаганом. — Да чтоб тебя! — орал Вильгельм, стараясь высвободиться из плена мышиных зубов. Больше от испуга, а не со зла, ведь Вилли был по натуре своей добрым, хоть и балбесом ещё тем. — Отцепи от меня его, Хатор! Он уже отгрыз мне полпальца! — Вилли визжал так, словно переживал не то смертельное ранение, не то предродовые схватки. — Пусти, сволочь! — Да стой ты! — подскочила она, поняв, что её бусинке, её сокровищу ничего пока не угрожает. Девушка остановила Вильгельма, схватив за запястье. За его палец отчаянно, словно хватаясь за жизнь, вцепилась зубами злющая белая мышь. Вертясь и извиваясь, она скребла его за руку лапками — уже до царапин, боясь соскользнуть вниз. Вилли свободной рукой схватил ее за хвост, стараясь оторвать от себя с такой силой, будто мышь была пластырем. — Ну что ты делаешь, придурок! Ей же больно! Тебя бы кто так за хвост потянул! — А что мне ещё делать? Упрашивать? Не изволите ли меня не грызть? — Опусти ты её на пол, дурень! — Хатор от возмущения даже слегка стукнула его по затылку, уже забыв про то, как ее приятель минуту назад тонул во вселенской тоске. Сейчас его хотелось просто убить! Ну нельзя же быть таким непробиваемым идиотом! — Она боится высоты, разве не видишь! Давай тебя на самолёте без парашюта прыгать заставим — ещё не так в пилота вцепишься! Действительно, стоило мыши понять, что земля приближается, причем с относительно медленной скоростью, она тут же разжала зубы, спрыгнула с пострадавшей руки несчастного мученика и унеслась под кровать, в самый темный и дальний угол. А сам страдалец, злой и растрепанный, с обидой прижал к себе раскровавленную ладонь. — Бедняжка, — вздохнула Хатор. Смотрела она, конечно, не на своего посетителя. Вильгельм в другой бы раз обиделся на подобное пренебрежение — он все же считал себя ее негласным особенным клиентом, — но сегодня не стал. Он даже ей на миг залюбовался. — Натерпелась… Вилли! Тебя не учили обращаться с животными? Или тебе в твоей полиции совсем башку отколотили! — Забирай, если так тебе нравится, — буркнул он, доставая из кармана платок. Обмотал он им руку так, словно это правда было боевое ранение, а не несколько царапинок. Хатор бы могла усмехнуться, как-то над ним пошутить, но как-то… Тревожно за него было. Все же в таком разбитом настроении пришел. — Это тебе, вообще-то, и предполагалось. — Мне? — удивилась она, все еще поглядывая под кровать. Несчастная запуганная мышь вся тряслась и, судя по звуку, начала потихоньку грызть плинтус. Видимо, собиралась сделать подкоп и тихонько сбежать. — Решил покорить оригинальностью? Если да, то подарок я оценила, спасибо. Знаешь, я, конечно, не жалуюсь, но… — Это Цирцее, — сказал Вилли, убрав руки в карманы. К змее он относился довольно прохладно — ни за что не признается, что боится, хотя Хатор чувствовала, что в этом и было дело. Её прекрасная питомица никого не оставляла равнодушным. Хотя большинство офицеров переваривали змею разве что в дуэте с ней самой. Хатор про себя смеялась: мужчины! Убивают друг друга, под бомбы лезут, топчутся по минам, а животного, ещё и несчастного, слепого, испугались! — Пусть хоть поест чего-то приличного. Хатор не знала, что сказать. Обижать его не хотелось, все же Вилли старался. Как мог, как придумал, но старался порадовать — она это ценила. Принимая знаки внимания от мужчин, Хатор понимала, что это взнос: им хочется большего, того, чего они или робеют попросить, или планируют, чтобы произошло как бы само по себе. Ведь внимание девушки не покупают, а завоёвывают с боем — это правильно. Ее очаровывают, кружат и восхищают, а она, в свою очередь, влюбляется, с сопротивлением, ужимками, кокетством и стеснением, но покоряется. Так прилично и приемлемо, так подобает людям. Случай Хатор и ее соработниц — особенный. Их добиваться не нужно, в целом ведь все понимают. Но ведь не хочется, чтобы совсем как на кассе… А Вильгельм… конечно, он приходил сюда по вполне определенным причинам, но была в его поведении та открытость, которую не сыграешь. Он всё ещё умел смущаться и краснеть, иногда отворачивался, когда Хатор натягивала платье — будто он не видел ее без одежды всю ночь до этого! Вильгельму хотелось верить, думать, что он ещё действительно не до конца испорчен. Поэтому и подарок этот — странный, на самом деле. Ну кто дарит девушкам живность! — был вполне трогательным. Хотя Хатор и не знала, куда его деть. — Ты подумал о ней, как мило, — Хатор сделала самое растроганное лицо, которое только могла состроить. Подойдя к Вилли, она осторожно взяла его за руку, которую тот убрал в карман. Стала бережно разматывать пропитавшийся кровью платок. Царапин было прилично, а укус оказался вполне глубоким. — Еще и пострадал, бедный. Давай, мы сначала тебя полечим? О том, что мышь отдать Цирцее Хатор бы не смогла, девушка умолчала. Змея питалась грызунами из кладовой: ее запускали туда, и та охотилась на нюх. Это было для всех полезно. Сама Хатор не смогла бы смотреть, как её бусинка убивает живое существо. Даже понимая всю необходимость и бесконечно ее любя, Хатор бы не выдержала. Она с трудом переносила рассказы солдат, а особенно уже немолодых, побывавших на Великой войне, о том, сколько крови они увидели, каких страданий натерпелись. Конечно, то было несправедливо сравнивать, смерть мыши и человека, но для Хатор два этих страха соединялись в один. А Вилли вот даже выбрал, принес откуда-то. Такую белую, пухлую. Удивительно, где только ее откормили? Вилли не возражал. Протянул руку, подождал, пока девушка сходит за всем необходимым. Устроившись перед ним на коленях, Хатор стала промакивать его пальцы спиртом, вытирать кровь. Парень, конечно, кривился и шипел сквозь зубы. — Знаешь, я… — заговорил Вилли. Опять в его голосе появился этот сквозящий болью тон. Откуда только вернулся — всего минуту назад ведь ожил, а тут опять приуныл. — Я взял его, — это самец, да, — из зоологического института. Из лаборатории. Шел мимо после… Ну… Как сказать… Хатор погладила его нежной рукой по колену, проникновенно взглянула в глаза. Она умела так смотреть: доверительно, лишая сомнений. Ей можно признаться во всем и не сокрушаться потом. Не думать, что она подумает, с кем поделится, Ведь Хатор — существо бесправное и безвредное. Она здесь затем, чтобы предвосхищать ваши желания и унимать любые тревоги. Она окутает вас лаской и любовью — самой искренней! — и не заставит ни о чем сожалеть. Не осудит, не сложит мнения. В ее объятиях матёрый генерал становился вдовцом, потерявшим троих сыновей, грубый оберст-лейтенант, — которого, конечно, приходилось терпеть, ведь человек он был крайне резкий и с тяжёлой рукой, — превращался в мужчину, чьи долгие ухаживания когда-то отвергла давняя любовь. Все они, — закрытые, озлобленные, невыносимые, нетерпимые, военные, чиновники и просто рядовые посетители, — хотели, чтобы кто-то послушал, кивнул, согласился. И Хатор слушала, кивала и делала вид — согласна она была отнюдь не со всеми, но не спорить же. Хатор любили за то доверие и ту сердечность, которую она дарила, которая соблазняла открыться. В их времена откровенность многого стоит. Вилли рассказал про пожар. Начал он издалека, с того момента, как они со Штицхеном — этого приятеля Вильгельма Хатор уже знала, успела наслушаться и о нем, и о его непроницаемой физиономии, по рассказам парня, личность это была совершенно закрытая и не сильно общительная, но в целом терпимая, — встретили даму без документов, а она оказалась женой столичного офицера, и как этот офицер потом получил Вильгельму быть его помощником, и как ещё… Парень захлебывался в словах, и на какой-то момент кровь прилила к его лицу, снова в глаза вернулась обычная живость. Говорил торопливо, словно куда-то бежал, старался выложить все, ещё и ещё! Так Хатор поняла пугающую вещь: Вильгельм, судя по всему, уже раздумывал становиться образцовым сыном века, настоящим идейным нацистом — а ведь раньше по его же словам это звучало гордо! — Мне кажется, я теперь даже не знаю, кто я! — в сердцах воскликнул он, но тут же закусил губу — вспомнил, что стены тонкие. Взяв Хатор за руки, Вилли стиснул её пальцы, словно прося у нее ответа. Будто она могла обнадежить его, объяснить так, чтобы ему было спокойнее. Хатор могла лишь пожалеть, попробовать успокоить. — Ведь до этого все было понятно! Все просто! Я запутался… Теперь Вилли был опустошен. Хатор могла понять: он лишился внутренностей, того, что кипело в нем, что составляло его существо. Сомневается, взвешивает — Вилли хлипко стоит на ногах, которые до того уверенно были его опорой. Он сквозь зубы рассказал, как струсил, как отбивался винтовкой от ржавой трубы вместо того, чтобы выстрелить — выполнить свою работу и дело с концом! Но нет, в Вилли вдруг проснулось сочувствие, жалость! Или так он лишь оправдывал собственную никчемность? Не готов ведь идти на жертвы ради величия Тысячелетнего Рейха — бракованный выхлоп совершенного механизма. Поломанная пружина, которая тормозит, не даёт крутиться колесам совершенной нации, препятствует сражению за правое дело. Так Вилли себя изводил, уже вслух обзывая себя последними словами. Полушепотом, конечно. Хотя, по его же мнению, стоило пойти и сдаться, рассказать все честно — хоть что-то полезное сделать. Но и тут Вилли был тем ещё трусом. Не мог, не решался. А вместо этого вот мышь выпросил. Которая, поняв, что плинтус прогрызть не выходит, стала скрестись под кроватью, а после и вовсе боязливо перебегать из угла в угол, поняв, что вопли и топанье ногами сошли на нет. На самом деле, Вилли изо всех сил старался не плакать. Лицо у него покраснело, в глазах полопались сосуды. Шмыгая носом, он говорил, что просто начал простывать. Теплилась в нем ещё какая-то гордость. — Теперь вот мне даже награда положена, — грустно усмехнулся он, устыжено смотря себе под ноги. Все же Вилли был мужчиной, старался держаться из последних сил. Хатор делала вид, что не замечает — она гладила его по волосам, перебирала пряди, но молчала. Жалость его бы разбила, Вилли она не нужна. Ему требовалось поделиться, рассказать, а советы… Хатор не была уверена, что вправе о чем-то говорить, хотя сама чуть-чуть радовалась. Не совсем безнадёжен Вильгельм, раз его одолевают такие сомнения. Может, ещё человек из него получится. — Благодарственное письмо напишут… Неожиданно мышь, до этого прятавшаяся в углу у двери, осмелела настолько, чтобы вылезти совершенно открыто и пристально уставиться на Вилли. Да так, что он даже замолчал: мышь села прямо перед ним, туда, куда парень смотрел. Он теребил рукав формы, возможно, животное привлек этот звук. — А ты что на меня так пялишься! — возмутился он, но негромко — Вилли помнил, что изливает душу в достаточно людном месте. — Что, осуждаешь, да? Мышь вдруг дернула носом, будто принюхиваясь. Хатор замерла: она обнимала Вилли со спины, понимая, что показать свои навернувшиеся слезы он ей не хотел бы. Она совсем не ожидала, что парень станет говорить со своим недавним обидчиком. — Так это да или нет? — не понял Вилли. Он что же, правда спрашивал у грызуна одобрения? Хатор порадовалась, что хоть Цирцея сегодня была сыта, потому лежала спокойно, еле слышно порой шипя. — Тоже думаешь, что надо все рассказать, доложить Робу? А лучше сразу герру Нойманну, да? Я это представляю: «Господин штандартенфюрер, я, конечно, спас вас из огня, но так-то я спас еще и одного жида, и даже сказал ему, куда бежать и где прятаться. Так что простите, медали мне как-то уже не надо!» Молчал бы лучше — тебя все равно скоро съедят! Вильгельм провел руками по лицу, понимая всю абсурдность этого диалога. До чего докатился: жидов спасает, с мышами разговаривает. Позор, позор нации — его пора отправить в одно из тех учреждений, куда серые автобусы увозят душевнобольных. Их приводят родственники, записывают, заводят им карточки, они содержатся в приличных условиях. Хотя для Вильгельма больница — сильно роскошное заведение, будет на него ещё государство тратиться! Нет, только расстрел его излечит. — Может, не будем спешить? — вмешалась Хатор. Ей в голову пришла занятная идея, да и мышь она отдавать змее все ещё не хотела. — Смотри, какой он славный, да и ты уже с ним общий язык нашел. — Да, этот твой «славный» мне почти полпальца отъел! — фыркнул Вилли, неодобрительно посмотрев на мышь. Та неодобрительно посмотрела в ответ. — Забирай! Он такой упитанный — Цирцее понравится. К тому же он чистый: ещё не травили, опытов не проводили, мне так лаборант сказал. Что я его, зря в коробке сначала на работе в ящике стола прятал — окно открыл, чтобы слышно не было, — а потом в тайне от вашей мадам сюда пронес? На самом деле, Вилли опасался, как бы в полицейском участке ничего не заподозрили. Да, конечно, он уже в который раз обдумывал честно сдаться, но вот получить по шее за то, что принес на рабочее место грызуна в коробке — нет, быть отчитанным перед начальством, тем более перед столичным офицером, которому только вчера спас жизнь, Вильгельм не планировал. Но девать мышь было некуда. Служебными машинами пользовались все, в багажнике или в салоне на полу ее мог обнаружить или уехать с ней кто угодно, а жил Вилли в дальнем районе города — отвези он мышь домой, не успел бы вернуться на пост. Зачем соблюдать правила человеку, который уговаривал себя добровольно встать лицом к стене, парень не задумывался — вот надо, и все тут! Вильгельм по этому принципу раньше вполне себе счастливо жил. Не спрашивал, не задумывался, поступал, как приказано, как выполняют все, равнялся на старших — это было так просто. Понятно. А сейчас… Хотел ли Вилли, чтобы все стало, как прежде, до этого злополучного жида с трубой и жёлтой звездой на одежде? Он с ужасом понимал, что ответ уже знает. — Но. . Может, и ему стоит дать шанс? — Хатор смотрела на мышь так жалостливо, продолжая трепать Вилли по волосам. Ей бы очень хотелось его вразумить. — Ты только глянь! Поселишь его в какой-нибудь банке, откормишь до формы шара! Вилли! Подумай! Вилли не горел желанием брать к себе грызуна. Родители бы не одобрили такой выбор. Мама боялась мышей, отец травил их стрихнином. Парень только представил, как заносит это мелкое кусачее существо, достает из кармана, ведь коробка уже погрызена, как по дому разносится матушкин крик, как она возьмется за метлу и начнет гонять беднягу по дому. Для лабораторной мыши, привыкшей к тишине университета, его жилище будет не лучшим местом. — Будешь приносить его сюда , можешь даже назвать его как-нибудь… Я не знаю!.. Родители очень взбесятся, но… В голове Вильгельма стремительно закрутился активный мыслительный процесс, на этот раз даже не посвященный самоедству. Они ведь расстроится меньше из-за нового питомца, за которым Вильгельм обязуется присматривать, чем от новости о том, что их сын — политический преступник, который за один вечер заработал себе и медаль, и повод для расстрела? Отцу бы подобное не понравилось, пусть он и не был активным членом партии, а к энтузиазму Вилли относился прохладно, успехи его признавал. Его родители были слишком хорошими людьми, терпеливыми и заботливыми, всегда они только поддерживали! Иногда в словах проскальзывали сожаления о том, что Вильгельм себя недостаточно здраво оценивал — ведь мог бы заняться спортом, серьезно, а не как забавой. Почему-то родители живо воображали его на Олимпиаде 36-го, думали, он мог бы обогнать того американца… А Вилли, как оказалось, может разве что от своих обязанностей да от страхов бегать, на большее ему ни ума, ни смелости не хватает. — Мессершмитт… Хатор удивлённо вылупилась на парня. Тот дырявил мышь взглядом, словно стараясь не моргать дольше нее. Она не отставала. Удивительно упертое создание. — Чего? — удивилась девушка, расцепляя кольцо объятий. Вилли уже схватил мышь за хвост, а она вновь начала дёргаться. — Эй, стой! Нельзя называть его таким именем! Да подожди ты! Отпусти его, живодёр! Слышишь?! Вильгельм уже не слышал. Вытащив из кармана платок, которым ему вытирали царапины, он завернул в него животное, которое, конечно, рьяно сопротивлялось. Практически запеленал, хотя Хатор была уверена, что Мессершмитт — в самом деле, насколько дурная голова должна быть, чтобы даже мышь назвать подобным образом! — при желании высвободится. — Ты права! — воскликнул Вилли, держа своего нового питомца на удивление бережно. Он даже по голове его погладил. — Да, мы с ним непременно поладим: сделаю ему клетку, или в чем там они живут? А чем его кормить? Слишком разнообразное меню я ему предоставить не смогу, но… Пожалуй, схожу в библиотеку, поищу что-нибудь, или опять в институт, может, спрошу там кого-то, надрессирую его потом, сможет катать пробки, стоять на задних лапах, и… — Вилли замялся, покраснел, как это с ним обычно случалось, но вдруг свободной рукой привлек Хатор к себе за талию и совершенно искренне поцеловал. — Спасибо тебе. Хатор удивила подобная перемена. В ту ночь Вилли ушел, так и не раздевшись. Его днем была пятница, у самой Хатор были назначены встречи с другими господами. Он ушел тихо, прижимая к груди слегка вырывающегося зверька. Хатор только потом поняла, что своим предложением открыла Вильгельму дверь, через какую он с энтузиазмом сбежал. Ему повезло: натура увлекающаяся и слегка, но все же пустоголовая, найдя себе новое дело, легче переживет потрясение. Мессершмитт был для него, пожалуй, лучшим вариантом: этот точно никому ничего не сболтнет, а вот слушать как раз умеет — благо, трепался Вилли порядочно. Хатор только надеялась, что парень окажется хорошим хозяином и не заморит бедную мышь голодом. Смотря ему вслед, девушка решила, что, может, у них теперь будет ещё одна общая тема для разговора помимо сцены. Это могло быть довольно милым, хотя и несуразным: офицер, теряющий веру, бордельная девка, отказывающая солидным клиентам ради бесплатных развлечений с прекрасными дамами, и их домашний зверинец. В целом, не настолько и плохо.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!