Глава 30: Руины

Глава XXX: Руины Джонотор Таргариен сидел один в своих покоях, заперев дверь на засов и плотно закрыв ставни, отрезая себя от мира — от этого мира, который, казалось, жаждал разорвать его на части. На столе возле пустого рога из-под эля догорала единственная свеча. Он смотрел на её пламя так, будто оно могло дать ответы, которые не находились ни в молитвах, ни в вине. Он причинил боль своему сыну. Своему малышу. Он заставил его плакать. Он смотрел на то маленькое чудо, которое Рейнира выстрадала кровью, чтобы подарить ему, и ощущал лишь отвращение — не к ребёнку, нет, а к имени, висевшему на его шее словно петля. Джоффри. Имя отдавалось ядом, как кошмар о золотоволосом мальчике-короле, который смеётся, пока голова Неда Старка катится по мраморному полу. Боги не мудрствовали. Они превратили его радость в насмешку, в кару за нарушенную клятву больше никогда не производить на свет бастарда. И он нарушил её — не просто нарушил, а породил бастарда от собственной проклятой сестры. Он никогда не должен был прикасаться к ней. Не должен был позволять ей прикасаться к себе. Ему следовало отвернуться в ту ночь, когда она позвала его к себе в постель, прошептав, что хочет лишь его. Только его. Ему следовало быть сильнее. Ему следовало вспомнить, кем он был — Джоном Сноу, бастардом, который не плодил бастардов. А теперь у него появился ребёнок. Ублюдок с проклятым именем. И Джон уже подвёл его. Он снова потянулся к кувшину, но тот оказался пуст, как и рог. Из его груди вырвался тяжёлый, тревожный вздох. Затем… он ощутил, как язык тяжелеет, как конечности становятся ватными и одновременно странно горячими, словно лихорадка набрасывается на всё тело сразу. Он нахмурился, медленно моргая. Недомогание накрыло его волной; он попытался подняться, но споткнулся о край кровати, рухнув на колени. Матрас смягчил удар лицом, но не смягчил ужаса. Что-то было не так. Что-то было ужасно, чудовищно не так. И словно в подтверждение этой мысли он услышал тонкий, зловещий скрип — механизм секретной панели в стене пришёл в движение. Эйегон шагнул вперёд, с улыбкой жестокой, извращённой, такой, какую мог изобразить только он. Джон попытался подняться, но ноги подвели его, и он лишь пошатнулся вперёд. Эйгон встретил его ударом в лицо — от него Джона снова отбросило на постель. — Добрый вечер, брат, — произнёс Эйгон медовым, ядовитым тоном. — Ты выглядишь так, будто увидел призрака… или собственное отражение. Джон закашлялся, снова попытался приподняться, но сил не было. После удара Эйгона мир перед глазами поплыл. Он различал только шаги, а в ноздри ударила тяжёлая смесь благовоний и духов. Чьи-то руки схватили его. Верёвки впились в запястья. Его перевернули на кровати, как мешок с зерном. Он сопротивлялся — или пытался. Тело не подчинялось. Выпитое будто разлилось по жилам: мышцы стали ватными, кровь — огненной. Сознание оставалось ясным, но он был беспомощен. Эйгон наклонился над ним; глаза его сияли торжеством. За его спиной стояли четыре женщины — лица раскрашены, тела надушены, взгляды уже затуманены обещаниями, которые дал им Эйгон. Они позволили плащам соскользнуть до щиколоток, обнажив наготу. — Я предупреждал, что отомщу тебе, — прошептал младший близнец старшему. — Мы одинаковые, брат. Пора принять это. Первая женщина забралась на кровать. Джон попытался закричать, но смог издать лишь сдавленный стон. Они сменяли друг друга. Четверо. Медленно, выверенно, отточенно — будто стараясь выжать из него каждую каплю. Эйгон сидел в кресле Джона, держа бурдюк, и комментировал всё с весёлой серьёзностью мейстера, наблюдающего за экспериментом. — Крепче, девочки! Вы едете на идеальном принце! Золотом сынке матушки! Держу пари, он ни разу не изливался в женщину, не разрыдавшись потом о чести. Ничего, сегодня он изольёт столько, что хватит на целую армию. Потрудитесь, если хотите дракониху и золото, которое к ней прилагается! Глаза Джона оставались открытыми — он не мог их закрыть. Он чувствовал всё: жар, ярость, стыд, насилие, беспомощность собственного тела, предавшего его снова и снова. Беззвучные слёзы стекали по волосам. Он был в таком бешенстве, что почти разорвал себе запястья. Когда всё закончилось, Эйгон сам развязал верёвки, улыбаясь при виде крови, стекающей с рук брата, и похлопал его по щеке с притворной нежностью. — Четыре новых бастарда на подходе, братец, — весело заметил он. — Надеюсь, хоть пара окажется девочками. У одной точно будут твои прелестные глаза. Мама будет в восторге. Шлюхи хихикали, выходя одна за другой. Эйгон двинулся вслед, посылая ему воздушный поцелуй. — Сладких снов мне, брат. А тебе… скажу честно — здесь довольно удобно. Панель со щелчком захлопнулась. И Джонотор Таргариен остался один — тонущий в ярости и стыде. Джон лежал, уставившись в балдахин над кроватью. Семя и пот остывали на коже. Дыхание было неглубоким, прерывистым. Дело было не только в Эйгоне, не только в шлюхах. Нет… В том наркотике. В том, что Эйгон подсыпал в эль. Он уже знал этот жар… И эта мысль не отпускала его, пока женщины вершили над ним свою работу. Этот огонь, эта потеря воли, то, как желание сметает разум… Он уже чувствовал это, когда Рейнира впервые привела его в свою комнату. И это осознание ударило сильнее, чем извращённые пытки Эйгона. Пока женщины скакали на нём, пока близнец наслаждался зрелищем, Джон снова и снова возвращался к тому вечеру. Как она протянула ему чашу, улыбаясь, уверяя, что это поможет расслабиться, прося не заставлять её пить в одиночестве. И он пил, не спрашивая. А потом — жар, желание, то, как тело взяло верх над разумом, как он тянулся к ней, как голодный тянется к пиршеству. Она спланировала это так же тщательно, как Эйгон спланировал своё. Ей был нужен настоящий ребёнок — чистокровный валириец. И она не хотела, чтобы ребёнком считался сын Лейнора. Поэтому она взяла его. Своего младшего брата. Свой инструмент. Всё, что было затем: ночи шёпотов о любви, обещания, ребёнок — всё выросло из этой лжи. Она использовала его. И что-то внутри Джонотора Таргариена — что-то, пережившее Винтерфелл, Стену, смерть и бесчисленные предательства — наконец сломалось. Джон зарычал в подушку, как раненый, мстительный дракон. (-) (-) (-) На следующий день Эйгон Таргариен шёл по коридорам, словно победитель, вернувшийся с войны, — всё ещё сияя от своего торжества. Час был ранний, но королевский солярий уже открыт; его мать, вероятно, вышивала с Хелейной. Прекрасно. Именно этих двоих он и хотел видеть. Он распахнул дверь без стука. — Мама, — пропел он, улыбаясь так широко, как не улыбался уже много лет. — Можешь угадать, о чём сегодня шепчутся слуги? Алисента подняла взгляд от вышивки; её зелёные глаза резко сузились. Хелейна сидела рядом, проводя пальцами по узорам и тихо бормоча что-то понятное только ей. — В какой бы грязи ты ни извалялся, Эйгон, я не желаю об этом слышать, — холодно произнесла Алисента, вовсе не намереваясь терпеть его выходки с раннего утра. Эйгон ухмыльнулся ещё шире. — Но это же о нашем любимом Таргариене. Говорят, дорогой Джонотор наконец понял, для чего природа дала ему его причиндалы. Мол, за одну ночь наделал целый выводок бастардов. Довольно плодотворный вечер… хотя у меня бывали результаты и покруче. Пальцы Хелейны застыли. Её бледные глаза резко метнулись к Эйгону, лицо окаменело от потрясения. Второй близнец наслаждался тем, что ему удалось выдернуть сестру из её грёз — Хелена обычно была слишком погружена в свои видения, чтобы замечать его. Рука Алисенты остановилась в воздухе, игла замерла. В зелёных глазах вспыхнула ярость. — Ты не посмеешь так гнусно лгать о своём брате. — Лгать? — Эйгон рассмеялся с восторгом. — Лгать? Спроси его сама. Хотя, возможно, ему и стыдно. Потеря драгоценной добродетели, должно быть, превратила его в самую жалкую блудницу во всём Королевстве. От его слов Алисента утратила дар речи. Он обернулся к Хелене и наклонился вперёд, улыбаясь нагло и зло. — Лучше поторопись, милая сестричка. Семя твоего любимого брата вдруг стало весьма востребованным. У него может и закончиться, прежде чем до тебя дойдёт очередь. Хелена вздрогнула, словно получила удар. Алисента вскочила и ударила Эйгона по щеке — но он лишь довольно улыбнулся, будто эту боль ждал. — Довольно. В свои покои. Немедленно. И никогда больше не смей произносить подобные мерзости при мне или при своей сестре. Слышишь? Эйгон выпрямился, насмешливо склонив голову. — Конечно, матушка. Не хочу же я расстраивать бедную Хелейну из-за её… своеобразности. Он вышел, а за ним по коридору тянулся его смех — лёгкий, язвительный, как дым. В своих покоях он захлопнул дверь ногой и с размаху налил себе «Золотой Арборский». Чаша дрожала в руке от чистого, хмельного удовлетворения. Он сделал это. Он сломал несокрушимого. Наконец отомстил за унижение, которое Джон нанёс ему много лет назад. И чувствовал себя великолепно. Джону больше никогда не быть золотым мальчиком их матери. Настоящим. Пятно уже навсегда останется под его идеальной оболочкой. Эйгон поднял кубок, глядя на собственное отражение в окне. — За равенство, — провозгласил он тост и сделал долгий глоток. Он всё ещё смаковал вкус, когда за спиной тихо раскрылась секретная панель. Первый удар пришёлся в висок. Кубок вылетел из руки, ударился о зеркало и разбрызгал вино. Эйгон врезался в стол, смеясь, хотя боль обожгла его голову. Из тени выступил Джонотор. Его глаза были бездонно-чёрными. — Привет, брат, — усмехнулся Эйгон, сплюнув кровь. — Ты долго не появлялся. Я уж боялся, что вчера перебрал с зельем. Джон ударил его снова. И снова. Костяшки пальцев разбивались о зубы Эйгона, о скулу, о мягкую кожу под глазом. Каждый удар отбрасывал его назад — к стене, по полу, пока тот не упал, раскинувшись в луже вина и крови. Но смех продолжал рваться из его рта. — Ты не сможешь, — прохрипел он, чувствуя, как кровь пульсирует на губах. — Не сможешь. Ты слишком хорош, Джон. Слишком чертовски честен. Ты никогда не убьёшь родного брата. Не оставишь шрамов там, где их увидит мать. Давай, ударь ещё. Это ничего не изменит. Ничего, слышишь? Потому что в конце концов ты уже никогда не будешь прежним. Я, блядь, победил! Кулак Джона дрожал, застыв в воздухе. Эйгон ухмыльнулся, обнажив красные, окровавленные зубы. — Ну же, совершенный Джонотор… Кто сейчас главный? Последний удар был точным, как клинок. Голова Эйгона ударилась о пол, и смех оборвался. Он обмяк, отключившись; его красивое лицо уже налилось тёмной синевой. Джон стоял над ним, тяжело дыша. Кровь стекала с его пальцев прямо на лицо брата, а серебристые волосы пропитались вином. Он хотел убить его. На одну бесконечную, горящую секунду желал этого сильнее, чем воздуха. И не сделал. Эйгон был прав. Джон отступил в тайный ход, растворяясь в темноте. Стены сомкнулись вокруг него, как каменный склеп. Всё, во что он когда-то верил, всё, ради чего сражался, убивал, терпел: честь, сдержанность, любовь, семья — всё это лежало у него во рту, как горький пепел. И Джон хотел выплюнуть этот пепел прямо в лица всем, кого ненавидел. (-) (-) (-) Джонотор проскользнул через потайную дверь за гобеленом в покои Рейниры в Час Волка. Сестра спала. Весь день его терзали мысли о случившемся; он давил их, прятал глубоко под кожей, притворялся больным и никого не впускал. Он не хотел, чтобы кто-либо видел его таким. Не Коул.Не мать.Не сестра. Только Рейнира. Только она — и никто больше. Он двигался, как призрак, когда за спиной щёлкнула панель. Джон взял свечу, чиркнул огнивом. Вспыхнувшее пламя выхватило его лицо — изуродованное, искажённое, почти демоническое. Рейнира резко проснулась, вскрикнув. Рука метнулась к кинжалу под подушкой, но в свете колышущейся свечи она узнала его. Лицо Джона было тёмно-красным, как в кошмаре. Костяшки — выдранные в клочья, потрескавшиеся, кровавые. Голос Рейниры сорвался на шёпот: — Джон…? — Не бойся, — прошептал он почти ласково. — Это всего лишь кровь Эйгона. Он жив. Свеча дрожала в руках, пламя тянуло на стену длинную тень — тень волка. Рейнира медленно села, прижимая простыню к груди.— Что произошло? Он не ответил. Лишь шагнул ближе. Его взгляд на миг скользнул к колыбели — к сыну, который спал рядом, не ведая, что отец стоит над ним, облитый кровью брата. Фиолетовые глаза Джона в полумраке были почти чёрными. — Скажи мне правду, — произнёс он. — Той первой ночью. Вино, которое ты влила мне в руку. Ты велела пить. Просила не оставлять тебя одну. Теперь я помню. Помню жар, что накрыл меня после. Как я не мог думать. Как не мог остановиться. Поэтому я спрашиваю тебя, сестра. Ты что… Одурманила меня, Рейнира? Манипулировала мной, чтобы связать кровью? Она открыла рот — и закрыла.Она уже знала, что он знает. Взгляд Джона стал хищным, диким.— Не надо. Не лги. Не сейчас. Я не в том состоянии, чтобы терпеть ещё одну ложь. Тишина растянулась, словно время остановилось. Рейнира задрожала так сильно, что кинжал выпал из её рук. Никогда в жизни она не чувствовала себя настолько беззащитной. Ни клинок, ни стража, ни даже дракон не защитили бы её от Джонотора Таргариена в этот миг. — Я была в отчаянии, — прошептала она наконец. Первые слёзы сорвались и скатились по щекам. — Я не вынесу ещё одной постыдной шутки на королевский двор, ещё одного… флакона. Я хотела ребёнка, похожего на нас. На тебя. Я хотела… — её голос дрогнул. — Хотела, чтобы меня любили. Чтобы это было по-настоящему. Я так нуждалась в тебе. Ты был рядом всегда… Я любила тебя, Джон. Всегда. И боялась, что ты откажешь. Но всё, что было потом… Это было истинным. Пожалуйста… — Да? — его голос стал лезвием. — Или всё дело было лишь в благодарности жеребцу, который наконец дал тебе нужное семя? Она вздрогнула, словно получил удар. Взгляд Джона упал на колыбель.Джоффри пошевелился во сне, не зная, что отец стоит над ним — в крови дяди.Челюсть Джона дрогнула. Что-то внутри пыталось сломаться, вырваться наружу. Но он не дал.Не здесь.Не перед ней.И не перед мальчиком, которого сам же обрёк. Он наклонился ближе. Голос его был едва громче шипения свечи. — Мне следовало выбрать для своего сына мать получше, — сказал он. — Любая дешёвая шлюха на Шёлковой улице взяла бы деньги — и хотя бы была честна. Рейнира издала сдавленный звук — наполовину всхлип, наполовину вздох. Она протянула к нему руку. Джон задул свечу и шагнул назад, растворяясь в темноте. Потайная дверь закрылась бесшумно. Когда Рейнира вновь зажгла огонь, пламя показалось ей крошечным, жалким островком света среди руин всего, чем они были. Оно оставило Наследницу Железного Трона наедине с тем, что она выстроила с тех пор, как отец выбрал её: с отчаянием. Рейнира долго не двигалась, будто Джон отсёк ей ноги прежде, чем исчезнуть во мраке — холодный, беспощадный, словно убийца. Она сидела в темноте, слушая, как крики Джоффри рвут ей сердце, и механически качала его ещё долго после того, как он снова уснул. Ныло всё: руки, грудь, тело — каждая часть её, каждая жилка. Она разрушила единственное настоящее, что у неё когда-либо было. Теперь она видела это с беспощадной ясностью. Она так гордилась своей хитростью и решимостью. Тем, что бросила в огонь флакон Лейнора. Тем, что повернулась к Джону с вином, с желанием, с правдой о том, что не выдержит ещё одного холодного зачатия. Она убеждала себя, что это любовь. Убеждала себя, что он тоже этого хотел. Что зелье — лишь толчок, а огонь в его глазах после — настоящий. Но она забрала у него выбор. Скрутила его волю. Заставила поступить так, как хотелось ей — ради собственного счастья. И Джонотор, милый, серьёзный Джонотор, который был рядом с детства, ещё до того, как успел отрастить бороду, который поддерживал её, когда её рвало над ночным горшком, который пел колыбельные её неродившемуся ребёнку, — он увидел её такой, какая она есть. Неблагодарной сестрой. Недостойной матерью. Эгоистичной женщиной. Она уткнулась лицом в мягкие волосы Джоффри и беззвучно зарыдала. Она уже никогда не услышит его прежний голос. Не после этих слов. — Мне следовало выбрать для своего сына лучшую мать. Она потеряла его. Не из-за войны. Не из-за политики. Не из-за интриг Алисенты или яда Отто. Она потеряла его из-за собственной лжи. И самое худшее — то, от чего ей хотелось до крови расцарапать себе щёки, — заключалось в том, что она всё ещё любила его. Всё ещё желала его. Всё ещё просыпалась в темноте и тянулась к тому месту, где он когда-то лежал. Но фундамент того, что она мечтала сохранить на всю жизнь, оказался ложью, и её хрупкая надежда рухнула менее чем за год. Теперь она была по-настоящему и безвозвратно одна. С трепетной заботой она уложила Джоффри обратно в колыбель, а потом сама опустилась на холодный каменный пол рядом, свернувшись калачиком и обхватив колени так крепко, будто боялась рассыпаться на осколки. Завтра она снова станет Отрадой Королевства. Принцессой Драконьего Камня. Матерью чистокровных валирийских принцев. Но этой ночью — как и каждой ночью после — она будет лишь женщиной, которая обманом заставила собственного брата любить её и зачать от неё сына. Джонотор — её главная опора почти тринадцать лет, единственный мужчина во всём Королевстве, который неизменно был рядом, — ушёл. И уже никогда не вернётся. (-) (-) (-) Джонотор брёл по скрытым проходам, словно пьяный, его пальцы, глаза и разум всё ещё горели от боли и ярости. Он не вернулся в свои покои. Бродил по тайным коридорам, пока ноги не отказали окончательно, и тогда сел на холодный камень в забытой нише между стен, обхватив колени — словно мальчик, которым никогда и не переставал быть. Он хотел причинить ей боль. Хотел, чтобы его слова ранили ее глубже любого лезвия. И они ранили. Но если это можно было назвать победой, Джон тайно надеялся проиграть все грядущие битвы, что ему предстояло вести. Когда погасла свеча, перед глазами всё время всплывало её лицо: рот, распахнутый в немом ужасе, глаза, полные слёз. Он назвал её хуже шлюхи. Мать своего ребёнка. Единственную женщину, которую любил сильнее Игритт. Он прижал окровавленные пальцы к глазам, и из-под век сорвались искры боли. Его изнасиловали. Четыре раза — шлюхами, пока брат смеялся. Один раз — сестрой. Теперь он понимал. Наркотик, манипуляция, лишение выбора. Её потребность оказалась сильнее его согласия. Ей было тридцать — на пятнадцать лет старше него. Она — наследница, он — запасной. Ей нужен был чистокровный дракон, а он был удобен. Он ненавидел её за это. Но ещё больше — себя. Ведь даже сейчас, после всего, часть его желала вернуться по этому проходу, упасть на колени и умолять её снова солгать. Скажи, что всё было настоящим. Скажи, что наркотики — не важны. Скажи, что он всё ещё от ее сердца. Он был слаб. Он всегда был этим чертовски слабым. Бастард Неда Старка. Тень Робба. Любовник одичалой из Ночного Дозора. А теперь — жертва Эйгона. Орудие Рейниры. Неудачный отец Джоффри. Он тихо рассмеялся — прерывисто и горько, и звук эхом разнесся по каменным стенам. Мальчик с проклятым именем спал в колыбели в пятидесяти футах от него, и Джон не мог смотреть на него без отвращения к себе. Он снова потерпел поражение. (-) (-) (-) Хелейна Таргариен не знала, где находится. Она шагала по улицам сгоревшего города; здания почернели, как уголь, и вокруг бурлили такие столбы пламени, что ей казалось, будто она ступила в самое сердце Дымящегося моря. Но люди, пробегавшие мимо — некоторые с детьми на руках, в пепле и ссадинах, — повторяли ей одно и то же: это не Старая Валирия. Она продолжала идти вперёд, босиком, в одной ночной рубашке. Волосы и ткань медленно темнели от оседающего пепла. Но она не останавливалась. Ни жар, ни страх, ни огонь, ни разрушение не могли заставить её повернуть назад. В самом центре этого адского шторма она чувствовала: кто-то нуждается в ней. Над грудами обломков возвышался дракон. Хелейна никогда прежде не видела этого зверя. Изумрудно-зелёная чешуя была покрыта сажей и кровью; один глаз горел яростью, другой — закрыт навеки. Зверь раскрыл пасть, извергнув болезненно-зелёное пламя, пожиравшее камень и кость. Мужчины, женщины, дети — все они горели, их кожа и глаза плавились, кровь испарялась в считанные мгновения, оставляя лишь тёмные, обугленные скелеты. Она знала этого дракона. И всё же никогда его не видела. Когда зелёный дракон сомкнул свои челюсти на её маленьком теле, боль, которую она ощутила, была не её — а его собственной. Она упала, но не почувствовала ветра на лице. И, моргнув, обнаружила, что стоит в тронном зале… перед тем, что осталось от дракона её брата. Голову Призрака сорвали, и Смерть запечатала ужас его последнего мгновения в затухающих глазах. Так он и останется — пока его тюрьма не сгниёт, не рассыплется, не превратится в очередной безымянный скелет. С замиранием сердца Хелейна осторожно закрыла ему глаза — своему первому дракону, на котором она когда-то летала, — позволяя ему обрести покой и достоинство, которого он заслуживал. Но когда безголовое тело дрогнуло, её глаза расширились. Корпус Призрака поднялся; обрубок шеи кипел бурлящей кровью. Он двинулся вперёд, отбросив Хелейну на пол. Принцесса упала навзничь, но не сводила взгляда с шеи — из неё что-то вырывалось наружу. Словно змея, выползающая из тёмной норы, из обугленного пня поднялась голова чёрного дракона с самыми свирепыми изумрудно-зелёными глазами, какие Хелейна когда-либо видела. Зверь ухватил голова Призрака своими чудовищными челюстями, раздавил её, окатив лицо принцессы раскалённой кровью, и проглотил добычу одним мощным рывком. Хелейна инстинктивно протянула к нему руку. Почему — она не знала. Ей просто хотелось прикоснуться. Но дракон расправил крылья и взмыл вверх, разнеся потолок и крышу в облаке пыли и огня. Хелейна бросилась к ближайшему окну — и отпрянула с ужасом. Куда бы она ни посмотрела, повсюду драконы разрывали друг друга на части, а люди, охваченные пламенем, кричали и падали замертво. Сквозь красные облака с небес пикировал ещё один дракон. Он был багровым, как сама кровь, а его рубиновые глаза были устремлены на единственную цель — бронзово-зеленого дракона, оба глаза которого полыхали безумием. Они впились друг в друга когтями и клыками, сплетаясь в смертельную спираль, и, не разжимая хватки, рухнули на землю. Удар был так силён, что породил землетрясение, сметая всё, что осталось от Королевской Гавани. Куда бы ни глянула Хелейна, она не видела ничего, кроме страданий. Она бежала, не зная куда; земля под её ногами была усыпана жуками, раздавленными невидимыми сапогами. Их панцири трещали под каждым шагом — как детские косточки. Белый дракон с чёрной головой вновь показался на небе и стремительно полетел к зияющему кратеру, торопясь столкнуться с трёхголовым красным чудовищем, выбравшимся из-под земли. Хелейна кричала, плакала, умоляла. Она молила, чтобы это безумие прекратилось, чтобы исчезли муки, чтобы этой войны никогда не существовало. Но длинные ледяные пальцы легли ей на плечо — и страх задушил её мольбы. Она медленно обернулась… и встретилась взглядом с самыми пугающими голубыми глазами, какие ей доводилось видеть. Ледяное лезвие пронзило её сердце. Холод разлился по груди, заглушая зарождающийся крик. Она проснулась, задыхаясь; простыни спутались вокруг неё, словно туго затянутые верёвки. Сорочка липла к телу от пота. В комнате стояла тишина — тяжёлая, давящая, настолько плотная, что казалось, она раздавит её, как насекомое. Хелейна прижала обе руки ко рту, чтобы не закричать. Она не знала, что означал этот сон. Она знала лишь одно: пока она спала, что-то драгоценное внутри неё разбилось, и осколки были слишком остры, чтобы собрать их обратно. И что её любимого брата — того, чьи волосы она так часто мечтала погладить… того, кто улыбался ей даже тогда, когда её ладони были полны насекомых… — утащила во тьму чья-то холодная, неведомая сила. Что-то внутри Джона сегодня умерло. И то, что встало на его место, было холоднее зимы. Впервые в жизни Хелейна Таргариен испугалась своего любимого брата. \*\*\*\*\* От переводчика: Надеюсь, после этого Джон покажет Драконам, что: Зима Близко.