Глава 31: Море берет своё

Глава 31: Море берет своё Дни пролетали словно дым. Джонотор Таргариен двигался сквозь них, точно отдавшись на волю речного течения.Каждая улыбка давалась ему дорогой ценой. Каждое слово было заимствовано из другой жизни — той, что оборвалась в покоях Рейниры в ночь, когда он узнал, что она с ним сотворила. Он вставал на рассвете, тренировался с Эймондом и мальчиками, завтракал с семьей, слушал тихие наставления Алисенты о долге и продолжал оставаться сыном, которым она гордилась. Он кивал в нужных местах. Говорил мягко. Но улыбки его были фальшивыми, и он больше никогда не смеялся. Никто не замечал боли в его глазах. Джекейрис был слишком занят тем, что хвастался своими умениями, жаждая похвалы «дяди Джона». Люцерис был слишком занят тем, что ему всего пять.Эймонд был слишком занят, пытаясь доказать, что он больше не злится из-за той свиньи, отдаваясь работе ног с яростью, граничащей с отчаянием.Они видели то, что хотели видеть: Джонотора надежного, Джонотора доброго, Джонотора, у которого всегда найдется время для них. Алисента видела то, что желала видеть: своего идеального сына, незапятнанного, единственное светлое пятно в семье, которая продолжала разрывать себя на части. Только Хелейна заметила.Она наблюдала за ним через столы, из окон, из углов комнат, куда никто не заглядывал. Она видела, как дрожат его пальцы, когда он думал, что за ним никто не смотрит. Видела, как он смотрел на Джоффри, когда Рейнира проносила младенца мимо. Видела кровь под его ногтями наутро после избиения Эйгона — вычищенную слишком поздно.Она ничего не говорила.Она боялась того, что произойдет, если она заговорит. Боялась, что он посмотрит на нее этими мертвыми глазами и солжет ей в лицо.Боялась, что он просто уйдет.Поэтому она хранила молчание и свои сны при себе, теряясь среди своих многоножек, скорпионов и пауков.Но она видела это, видела всё. Видела кровь, видела руины, слышала крики и мольбы. И это потрясло всё её существо.Хелейне было двенадцать, но она хотела быть женщиной. Что бы ни разрушила Рейнира, она бы это исправила; какую бы рану ни получил Джон, она бы её промыла. Какой бы яд ни отравлял мозг её брата, она бы его вытянула.Но она была лишь девочкой и ничего не могла поделать. Однажды, когда он проходил мимо неё в Королевском саду, она потянулась, чтобы коснуться его рукава, но тут же отдернула руку, словно обжегшись.Она ничего не сказала. Она боялась того, что теперь скрывалось за его улыбкой. Потому что боялась, что никогда не сможет заставить это исчезнуть.В течение нескольких недель это было привычным положением дел в Красном Замке. Несколько недель Таргариены продолжали жить, большинство из них не подозревало о случившемся.И всё же, неведомо для каждого из них, то, что произошло, изменило всё навсегда.И большинство из них никогда об этом не узнает. (-) (-) (-) Ворон прилетел летним днем.Проходя через тренировочный двор, Великий мейстер Мелос бросил быстрый взгляд на юных принцев. Принц Джонотор был там, сдерживая ярость и энтузиазм Эймонда без присмотра сира Кристона, так как рыцарь был занят наблюдением за Эйгоном. Эйгон утверждал, что опухший глаз и разбитая губа, с которыми он ходил уже несколько дней, были результатом «неудачного падения». Учитывая его привычки, никто не верил в иное. Кроме Мелоса, разумеется; он знал, что только удары кулаком могли оставить такие раны, но ничего не сказал. В конце концов, он был всего лишь мейстером. Он нашел короля в его солярии, окруженным его любимой моделью Валирии. Мелос не мог не чувствовать жалости каждый раз, когда сталкивался с патриархом дома Таргариенов; лепра наступала, левая рука мужчины была ампутирована, он потерял столько веса, что стал почти легче своих внуков, а его волосы… Исчезли гордые серебряные локоны валирийцев, осталось лишь несколько длинных белых нитей, разбросанных по черепу. — Ваше Величество. — Он поклонился. — Письмо из Дрифтмарка. Боюсь, на темных крыльях. Визерис поднял голову от модели. Его лицо, длинное и морщинистое, выражало опасение. Он повернулся к своему скульптору. — Мы продолжим завтра, Эддард, оставь нас. Молодой человек поклонился и ушел. Визерис взял свиток и сломал печать.То, что осталось от его бровей, почти достигло макушки лысеющей головы; он закрыл глаза, чтобы сдержать чувства и переварить информацию. Наконец он печально вздохнул, его воображение уже унеслось к брату, племянницам и кузине. — Леди Лейна Веларион скончалась при родах, — сказал он мейстеру, пытаясь, но не в силах скрыть горе в голосе. — Ребенок, мой племянник, не пережил рождения… Последовало торжественное молчание. Ни Великий мейстер, ни лорд-командующий Королевской гвардии, стоявший в углу, не проронили ни слова. Визерису потребовалась минута, чтобы собраться с силами и проглотить горе. Смерть Лейны вновь вскрыла старую рану, наполненную потерями сыновей, дочерей и жены. Теперь его брату пришлось пройти через то же испытание. Визерис не видел Деймона много лет; в последний раз он изгнал его из своего города. Он не видел свадьбы брата, не видел ни одной из своих племянниц. И когда в последний раз Деймон и он стояли в одной комнате, у Визериса не хватало лишь двух пальцев, а не половины руки. — Ее похороны состоятся в Дрифтмарке через четыре дня. Я поговорю с семьей сегодня вечером, мы начнем собираться и выедем завтра до полудня. Да помогут нам боги. (-) (-) (-) Весть разнеслась по Замку быстрее лесного пожара. Лейнор услышал её последним, так как весь день провел со своими оруженосцами и рыцарями и вернулся в Замок только после ужина. Обязанность сообщить ему легла на плечи Рейниры. Её тон был ледяным. — Лейна мертва, — сказала она, возможно, резче, чем намеревалась, но она всё еще помнила, что именно его выбор имени для её младенца настроил Джона против неё. — Она умерла в родах, пока ты пил и глотал мечи со своими прихлебателями. Мы отбываем в Дрифтмарк на рассвете. Лейнор замер в шоке, ужасе и отрицании. Его вырвало вином, мясом и горем прямо в ночную вазу жены под её брезгливым взглядом. Затем он застонал, как раненый зверь. Он вышел, шатаясь, в слезах, потерянный в собственной боли и муках; он исчез в ночной темноте. Слуги нашли его наутро, свернувшимся под старым дубом в Королевском саду — он шептал имя сестры, как молитву. Рейнира тоже не спала: слишком много ужасного случилось за слишком короткое время. Она провела время в детской, качая младенца, шепча колыбельные и просьбы о прощении. — Прости меня за то, что причинила боль твоему отцу, — шептала она сквозь слезы, но в её груди всё еще теплилась надежда. — Не волнуйся, он хороший человек, лучший из нас. Даже если он не простит меня, он будет рядом с тобой, ведь Джон именно такой… Лучший из нас. Он лучший из них, а она использовала его, принимала всё, что он ей дарил, как должное и манипуляциями заставила его дать ей сына. Рейнира чувствовала себя ужасно, но она терпела — ради сыновей, ради трона, ради мечты. И если существовал хоть какой-то способ, чтобы Джон простил её, вернулся к ней и был рядом, она его найдет. Она была обязана ему этим, она была обязана дать отца своему сыну. Потеря Лейны, её подруги и кузины, стала еще одним ударом. Тем, что бил в самое нутро. Смерть в родах всегда была её величайшим страхом. Три успешные беременности на время прогнали эту тень, но она вернулась и забрала её лучшую подругу, возможно, последнюю. Утром, когда семья разделилась на тех, кто отправится морем, и тех, кто полетит на драконах, глаза Рейниры встретились с глазами Джона впервые с той ночи.Он выглядел как незнакомец с лицом её брата. Незнакомец, который, казалось, не чувствовал к ней ничего, кроме презрения и отвращения. Что-то в её груди разорвалось; вся надежда, которую она таила, хлынула наружу из этой раны. (-) (-) (-) Облегчение было главным чувством Алисенты Хайтауэр, когда она услышала новости в своем солярии. В последний раз Алисента видела Вхагар, последнего дракона Завоевания Эйгона, на свадьбе Рейниры, когда Лейна приехала посмотреть на женитьбу брата. Излишне говорить, что она чувствовала лишь трепет и ужас перед этим чудовищем, приземлившимся в Драконье Логово годы назад. Несмотря на искреннюю печаль по поводу обстоятельств кончины Лейны, холодное, расчетливое удовлетворение было сильнее. Теперь Вхагар не представляла угрозы для её детей. Если, конечно, кто-то из отпрысков Рейниры или Деймона не заявит на неё права — сценарий, который навсегда погубит притязания Джонотора на трон.Говоря о своем первенце, Алисента чувствовала, что что-то не так, но не могла понять, что именно. Её Джон был так же идеален, как и всегда, однако недавние события насторожили материнские инстинкты королевы. Когда Джон не проснулся, сколько бы она ни трясла его, Алисента почувствовала, как её мир рушится. Когда Джон проводил слишком много времени с Рейнирой, Алисенту пробирала дрожь. Затем она увидела, как Рейнира посмотрела на Джона во дворе перед отбытием в Дрифтмарк. Это длилось всего мгновение. Один неосторожный миг, когда маска Рейниры соскользнула, и на её лице отразились неприкрытая вина и отчаяние. Джон не посмотрел в ответ. Он уставился в одну точку где-то за её плечом, стиснув челюсти так сильно, что Алисента испугалась, не треснут ли его зубы. Что-то произошло; Алисента не знала, что именно, у неё не было доказательств, но она чувствовала самой душой: случилось что-то ужасное. И когда её карета выехала в сторону гавани, слова Эйгона скользнули обратно в её сознание, подобно яду. «Говорят, наш дорогой Джонотор наконец-то обнаружил, для чего ему нужен член. Наплодил целый выводок бастардов за одну ночь».Тогда она отмахнулась от этого как от пьяной злобы, типичной для её второго сына. Теперь она задумалась.Образ Рейниры, подсылающей шлюх в постель к Джону, чтобы соблазнить его, скомпрометировать, связать его с собой стыдом и детьми, вписывался в картину слишком идеально. Идеальное проявление таргариенского безумия, чтобы сломить её идеального мальчика. Пальцы Алисенты нащупали семиконечную звезду на шее и сжали её так сильно, что края впились в кожу.Она будет наблюдать внимательно, ожидая любых доказательств вины Рейниры. И если это окажется правдой, она вырвет Рейнире глаза. (-) (-) (-) Когда королевский флот приблизился, Дрифтмарк вырос из моря, словно каменный великан, увенчанный чайками. Знамена Веларионов были приспущены, морские коньки безвольно висели на ветру. Лорд Корлис ждал на пристани, высокий и грозный в своем горе. Его лицо было словно из гранита, безэмоциональное; глаза казались пустыми. Рейнис стояла рядом с ним, выпрямив спину, но глаза её были красными — Почти Королева, ставшая скорбящей матерью. Лейнор первым сошел по трапу. Его колени подогнулись в тот момент, когда сапоги коснулись пропитанного солью дерева. Корлис подхватил его под локоть железной хваткой, его глаза метали громы.— Встань, — прошипел Морской Змей. — Ты не опозоришь её память, расклеившись здесь. Лейнор выпрямился. Его лицо было мокрым, но он больше не падал.Деймон наблюдал с крепостных стен.Он прибыл на несколько дней раньше, привезя дочерей и прах жены. Теперь он стоял в черном и красном, волосы развевались на ветру, а Караксес свернулся на скалах позади него, словно кровавая тень. Он видел, как Визерису помогают сойти с трапа, видел, что лепра сделала с его братом, и почувствовал нечто похожее на жалость. Почти. Затем он увидел Рейниру.Она повзрослела, настоящая валирийская женщина, а не тот полуребенок, что дразнил его, прося его жениться на ней все эти годы назад. Горе ей шло; оно делало её яростной. На мгновение он вспомнил её в четырнадцать лет — смеющуюся в небесах, вызывающую его на гонку до Драконьего Камня. Теперь она выглядела так, как ей и было суждено. Дети, цепляющиеся за её юбку, и младенец на руках были лишь свидетельствами её плодовитости.Она выглядела гораздо лучше, чем её брат. Джонотор прибыл накануне на драконе — сереброволосый и фиолетовоглазый, но какой-то «неправильный». Словно выпотрошенный. Деймон нахмурился.Мальчик выглядел как человек, который уже умер и просто забыл лечь. Исчез парень, который противостоял ему, мальчик, которого он называл своим собственным, ибо ни на секунду не верил, что Визерис мог породить такого сына.Теперь юноша выглядел в точности так, как Деймон представлял себе сыновей Визериса: хрупким, печальным, пустым, потерянным. Он разочарованно фыркнул; годы, казалось, были так же жестоки к сыну, как и к отцу. Еще одно доказательство того, что линия Визериса не сможет и не удержит королевство. (-) (-) (-) Гостевые покои Джона в Высоком Приливе выходили окнами на море. Окно было открыто; запах соли проникал в комнату, словно туман. Он сидел на полу перед очагом, уставившись в никуда. Ничего в мыслях, ничего в нутре, ничего. Он чувствовал себя пустотой. Он не слышал, как открылась дверь.Он не слышал мягкого топота босых ног по камню. Он почувствовал только руки, которые скользнули вокруг него сзади — маленькие, яростные и дрожащие.Женщина прижалась лицом между его плечом и шеей и вцепилась так, будто могла удержать его от распада на части.Джон замер. На мгновение он подумал, что это Рейнира, подумал, что она пришла снова умолять, снова лгать, снова сломать его.Затем он почувствовал запах лаванды и пергамента и особый аромат волос Хелейны. Он повернул голову и встретился с полными слез глазами младшей сестры.— Что случилось? — спросил он с тревогой. Хелейна просто крепче сжала объятия.— Ничего, — прошептала она. — Всё хорошо. Теперь ты в безопасности. Глаза Джона расширились; он хотел заговорить, но слова застряли в горле; он хотел пошевелиться, но Хелейна не отпускала его. Она тихо плакала ему в шею и снова прошептала: — Я люблю тебя, старший брат. Я всегда буду рядом. Теперь ты можешь отпустить это. Что-то внутри него разбилось.Звук вырвался из него — не то всхлип, не то крик, приглушенный его собственными губами. Он повернулся в её объятиях и вцепился в неё, как утопающий цепляется за обломок корабля. Его пальцы запутались в её ночной сорочке. Лицо зарылось в её узкое плечо. Он плакал так, как не плакал с тех пор, как был мальчиком в Винтерфелле, после того как отец объяснил ему, что значит быть бастардом. Его рыдания были уродливыми и надрывными звуками, которые вырывались из самой глубины и оставляли его опустошенным. Хелейна держала его всё это время.Она ничего не говорила. Она просто держала его, маленькими ручками поглаживая по волосам, шепча бессловесные утешения — так же, как она шептала своим насекомым.И впервые с той ночи, когда всё сгорело, Джон почувствовал что-то, кроме боли.Он почувствовал себя в безопасности.Он почувствовал себя любимым. Не желанным. Не нужным. Не использованным.Просто любимым. Слезы замедлились. Дрожь утихла. Рана немного затянулась. Когда он наконец отстранился, ночная сорочка Хелейны была мокрой от его горя. Её глаза сияли, но взгляд был твердым.Она коснулась его щеки осторожными пальцами. — Ты дракон, — прошептала она. — Будь драконом для всего мира, но здесь ты навсегда останешься моим старшим братом. Джон смотрел на неё, горло его перехватило. Он не мог говорить.Он не доверял своему голосу.Но он взял её за руку и крепко сжал, и впервые за долгие недели он не чувствовал себя одиноким.И всем этим он был обязан словам своей двенадцатилетней сестренки. Единственной, кто любил его безоговорочно. Боги… Джон забыл, как это приятно. Быть любимым, даже когда ты на самом дне.В конце концов, всё, что ему было нужно всё это время — это её маленькая рука, чтобы помочь ему снова встать на ноги. (-) (-) (-) Солнце висело низко над морем — угрюмый оранжевый диск, истекающий кровью в волны. Ветер трепал плащи и вуали, а вдали ревели и кружили многочисленные драконы, прибывшие на церемонию. Все они стояли на скалистом выступе Высокого Прилива, где замок встречался с морем в зазубренном вызове. Внизу волны бесконечно грызли камень, словно бездна, способная поглотить всё.Гроб Лейны покоился на каменных носилках у самого края — простая вещь из плавника с валирийскими символами, плотно запечатанная вокруг её праха. Она погибла от драконьего огня, но у Веларионов не было крипт. Традиция требовала, чтобы море забрало то, что осталось. Бейла и Рейна стояли перед гробом, взявшись за руки, маленькие и торжественные в черном бархате, окруженные защитными объятиями бабушки. Подбородок Бейлы был высоко поднят, глаза оставались сухими и яростными. Рейна же, напротив, не могла сдержать печали. Слезы свободно текли по её щекам. Корлис возвышался позади них — Морской Змей стоял прямо, не склонив головы, ровно, как мачта. Какую бы скорбь он ни чувствовал, он утопил её в своем сердце. Королевская свита сгрудилась неподалеку: Визерис тяжело опирался на трость, Алисента стояла у его локтя, словно зеленая тень. Рейнира со своими сыновьями: Джекейрис неловко переминался с ноги на ногу, его рука механически потирала каштановые кудри. Люцерис смотрел широко раскрытыми, смущенными глазами, переводя взгляд с гроба на мать. Джоффри был прижат к её груди и спал. Лейнор стоял в стороне с ввалившимися глазами, глядя на гроб так, словно тот мог открыться. Джонотор стоял сзади, наполовину в тени. Ветер трепал его серебряные волосы, но он не пытался их поправить. Его лицо было маской — бледной, бесстрастной; фиолетовые глаза были прикованы к гробу. Его рука сжимала руку Хелейны. Хватка была железной, словно он боялся, что она исчезнет. Его мысли были заняты Эймондом.Джон забыл большую часть событий Танца Драконов; в конце концов, его урокам с мейстером Лювином на эту тему было уже двадцать лет. Но если и была одна деталь, которую он не забыл, то это то, что Эймонд забрал Вхагар себе.Джон не помнил, при каких обстоятельствах это произошло, но одного взгляда на брата было достаточно, чтобы понять: момент близок. И действительно, Эймонда ни капли не интересовали похороны; всё его внимание было сосредоточено на Вхагар. Дракон Висеньи лежал на далеком берегу, по-своему оплакивая потерю; его гигантские глаза были прикованы к гробу Лейны. Джон очнулся от своих мыслей, когда Веймонд Веларион шагнул вперед — высокий и гордый, его голос разносился над шумом волн. — Мы собрались сегодня в Обители Моря, — начал он на высоком валирийском. — Чтобы предать леди Лейну из дома Веларионов вечным водам, владениям Мерлингового Короля, где он будет охранять её во веки веков. Его тон был торжественным, но Джон чувствовал, что к его словам примешалась иная эмоция, которую он не мог распознать. — Отправляясь в свой последний поход, леди Лейна оставляет на берегу двух законнорожденных дочерей. Хотя их мать не вернется из плавания, они навсегда останутся связаны кровью.Он замолчал, позволяя ветру унести слова. — Соль течет в крови Веларионов… Его взгляд намеренно переместился на Джекейриса, который стоял так явно не на своем месте со своими каштановыми кудрями и простыми чертами лица.Затем на Рейниру — её подбородок был дерзко поднят, хотя краска и залила её щеки. — Наша кровь густа, — продолжал Веймонд, и его голос стал резче. — Наша кровь истинна… Визерис повернул голову, обменявшись обеспокоенным взглядом с дочерью. Его здоровая рука сильнее сжала трость, костяшки пальцев стали белее его бледной кожи. Рейнира на мгновение встретилась с ним взглядом — в её глазах вспыхнули ярость и страх, прежде чем она отвернулась. — …и наша кровь никогда не должна разбавляться. Веймонд закончил, кивнув в сторону моря, и отступил. Канаты заскрипели, и гроб начал медленно скользить к волнам.Вдруг тишину прорезал негромкий мрачный смешок. Деймон.Он стоял поодаль, скрестив руки на груди. Звук был тихим; ветер почти поглотил его, но он был услышан. Немое возмущение прокатилось по собравшимся, словно волна. Головы повернулись. Губы сжались. Челюсть Корлиса сжалась так сильно, что, казалось, зубы вот-вот рассыплются. Глаза Рейнис сузились в щелочки. Лицо Веймонда исказилось от ярости.Рука Алисенты взметнулась к семиконечной звезде. Глаза Эймонда расширились от шока.Даже маленький Люцерис в замешательстве огляделся.Но никто не проронил ни слова.Никто не посмел. Смешок Деймона растаял на ветру, выражение его лица было нечитаемым… возможно, это было веселье или простое презрение к обнаженному лицемерию.Гроб соскользнул за край. Он ударился о воду с глухим стуком и быстро пошел ко дну; пузырьки воздуха поднимались за ним, как последний вздох.Лейны Веларион больше не было.Море сомкнулось над ней без милосердия.Джон смотрел на место, где исчез гроб.И впервые с момента своего перерождения он почувствовал, что его начинает тошнить от Таргариенов. За исключением той, что продолжала держать его за руку. К слову о руках — одна опустилась ему на плечо, тяжелая и неожиданная.Джон вздрогнул, его свободная рука дернулась к кинжалу на поясе, прежде чем он узнал лицо позади себя. Отто Хайтауэр, его дед, одетый в траурный зеленый цвет, с недавно подстриженной бородой.Восстановленный в должности Десница Короля. То, о чем Джон почти забыл, будучи слишком погруженным в себя в последние недели. И в самом деле, лорд Лионель Стронг погиб, сгорев заживо в Харренхолле. Визерис вызвал Отто из Староместа, чтобы вновь навести порядок в королевстве. Джон был настолько потерян, что позволил придворным махинациям проскользнуть мимо него, словно дым.В детстве он почти не разговаривал со своим дедом. Отто был фигурой далекой, скорее тенью, чем человеком — вечно плетущим интриги в покоях Малого совета, пока Джон упражнялся с мечами или зарывался в книги. Но теперь он был здесь, так близко, что Джон чувствовал запах… неужели парфюма? Хватка Отто на мгновение усилилась — отеческое сжатие, в котором читались одобрение, гордость и нечто более острое: амбиции. Нечто такое, к чему Джон не привык; ни одна фигура отца никогда не смотрела на него так. «Мой внук, — с удовлетворением подумал Отто. — Письма Алисенты не отдавали ему должного. Посмотрите на него — высокий, сдержанный, настоящий дракон в зелени Хайтауэров. Шпионы были правы: он заслужил уважение там, где Эйгон сеет хаос. В его жилах может течь кровь Визериса, но сформировали его мы. Если бы только он мог увидеть истину… что притязания его сестры — яд, что трон принадлежит ему по праву. Слишком долго я наблюдал издалека; пришло время привлечь его к себе, вылепить из него короля, который восстановит порядок. Бастарды Рейниры оскверняют линию, но Джон… Джон — это чистый потенциал. О лучшем наследии я и просить не мог». — Крепись, парень, — пробормотал Отто. Его голос был тихим и успокаивающим, предназначенным только для ушей Джона. — Настали темные дни, но королевство держится на таких людях, как ты. Джон сухо кивнул, не находя слов. Прикосновение казалось чужим, но в то же время странно заземляющим в его смятении — напоминанием о том, что не все узы разорваны. Он на мгновение встретился взглядом с Отто, видя там расчет и ожидания, но ничего не сказал. Взгляд Отто переместился дальше, сканируя толпу. Сначала он встретился глазами с Деймоном, стоявшим высоко на стенах — между ними прошел немой вызов. Губа Деймона изогнулась в слабой усмешке, но глаза сузились: Десница знал, что Порочный Принц оценивает его.Затем взор Отто перешел на Рейниру, которая замерла среди своих сыновей, её фиолетовые глаза уже были прикованы к этой паре. Их взгляды столкнулись: взгляд Отто был холодным и торжествующим, её — сверкал чем-то необузданным и отчаянным. Рейнира затаила дыхание, сильнее прижав к себе сверток с Джоффри, словно желая оградить его от этой сцены.«Нет… — подумала она сначала. — Джон никогда не отвернется от нас. Он мой, мой брат, моя опора, тот, кто всегда поддерживал мои права. Джон видит таких людей, как Отто, насквозь, так же как он видел насквозь всё остальное. Он всё еще любит меня, где-то в глубине души; огонь, который мы разделили, не может быть потушен одной ошибкой. Он вернется ко мне, если не ради меня, то ради Джоффри. Он просто должен». Но когда она увидела, как рука Отто задержалась на плече Джона, и поняла, что Джон её не сбросил, сомнение закралось в её душу. Лицо незнакомца, которое он теперь носил, презрение в его глазах, когда их взгляды встретились утром, слова, которые он сказал ей в ночной темноте — всё отозвалось в ней эхом. «Если он может смотреть на меня с таким отвращением… Боги, неужели я сама толкнула его в их объятия?» Она отказывалась в это верить, конечно, но боль в груди красноречиво говорила о том, что она чувствовала глубоко внутри. Она знала, что что-то изменилось, но до этого момента не осознавала, насколько плохо всё может обернуться.«Что же я наделала?»Рейнира закрыла глаза и терпела; будь она одна, она бы разрыдалась от отчаяния.