Пролог

***

Пол под ногами прогнулся с недовольным скрипом. Чан замер, втягивая носом воздух. Пахло сыростью, пылью и чем-то кислым. Рука сама потянулась к трещине над камином — шершавый шрам от удара кулаком («Я же просто хотел проверить, крепкие ли кирпичи»). Напротив — вмятина. Пуля? Да, та самая, из отцовского револьвера, когда пьяный сосед решил «пошутить». Чан провёл пальцем по штукатурке, и вдруг спина его напряглась. Стены смотрели на него чужими глазами. Даже пыль здесь была не его, а кого-то другого. И всё же он знал: пора возвращаться. Пора снова пустить корни и заново научиться жить на ферме. Каждое утро начиналось с плевка пыли. Чан вытирал подоконники, выбивал ковры, сдирал паутину, липкую, как старые нитки. Раз за разом он вспоминал, куда ставили маслобойку, где висел календарь, как отец стучал ложкой по столу, созывая всех к столу. Теперь вместо голосов — скрип половиц под сапогами. Вместо собачьего лая — гудение мух в стекло. По вечерам Чан прислушивался к тишине и шуму деревьев за окном. Как-то раз, выливая воду после уборки, он заметил на крыльце следы — мелкие, с растопыренными пальцами. Енот? Чан присел, провёл пальцем по отпечатку. На следующее утро поставил на крыльцо миску с объедками. — Может, хоть ты придёшь, — бросил он в пустоту, но ничто не шевельнулось в кустах. Дверь скрипнула не так, как от ветра, будто кто-то не решался толкнуть её сильнее. Чан поднял взгляд, и на секунду ему показалось, что перед ним призрак из прошлого. На пороге стоял парнишка лет шестнадцати, но в его позе было что-то щенячье: поджатые плечи, чуть согнутые колени, будто он готов был в любой момент либо броситься вперёд, либо отпрыгнуть назад. Волосы, светлые, как выгоревшая на солнце холщовая ткань, слиплись от пота на лбу. Лицо узкое, с острыми скулами. В тёмных глазах читалось что-то между вызовом и мольбой. — Ты меня помнишь? Не такого начала диалога ожидал Чан. Голос у мальчишки сорвался на хрип, будто он давно не пил воды. У Чана внутри что-то дрогнуло — не то тревога, не то глухое раздражение, похожее на чувство вины, за которое некому было оправдаться. Что-то в этом лице казалось знакомым, но как сквозь туман. На мальчике были поношенные джинсы, простая футболка и старые кеды. Не модные, просто выцветшие и обтёртые временем. В руках он держал небольшой пыльный рюкзак. Запах ударил Чану в нос: смесь пыли, пота и малины, словно кто-то спрятал в кармане переспелую малину, забыв о ней на жаре. Нет, это не галлюцинация. Перед ним был живой человек. Мальчишка пытался смущённо улыбнуться, но одёргивал себя, пытаясь сохранить лицо. Светлые ресницы мальчишки нервно дрожали, когда он поднял глаза на Чана. Его голос сорвался на высокой ноте: — Ты… ты меня помнишь? Его губы подрагивали, но подбородок был упрямо поднят вверх. Весь тощий силуэт мальчишки кричал о попытке казаться взрослее, чем он есть. Пальцы судорожно теребили ремень рюкзака, ногти царапали потёртую ткань в напряжённом молчании. Чан медленно перевёл взгляд с выгоревших на солнце волос на стоптанные кеды… — Кто ты вообще? — Его собственный голос прозвучал хриплее, чем он ожидал. — Ну… был праздник. — Мальчик резко махнул рукой, и рукав сполз, обнажая тонкие запястья. Чан невольно задержал на них взгляд. Они были настолько хрупкими, что казались почти прозрачными. В голове вспыхнула мысль: «Как можно было отпустить его одного? С такими руками, будто тронь — и рассыплется». Он поймал себя на этом и сжал губы, возвращая себе привычную жёсткость. — Ты катал меня на плечах, помнишь? А потом… У Чана в висках застучало. Перед глазами вспыхнули рваные кадры прошлого: липкие детские ладони, вцепившиеся в шею, визг — «Ещё! Ещё!» — и собственный, давно забытый смех. — Ладно… — Чан резко провёл языком по пересохшим губам. — Допустим, вспомнил. — Он намеренно опустил взгляд на рюкзак, в который так вцепился мальчишка. — И что ты здесь забыл? Мальчишка резко вдохнул, словно собирался с силами, и протянул смятый конверт. Бумага хрустнула в его дрожащих пальцах. — Они сказали… — Голос мальчика внезапно стал тонким. — Что теперь я должен жить с тобой. — Ха? Последние слова прозвучали как приговор. Чан заметил, как по грязной щеке мальчишки скатилась единственная прозрачная капля, которую тот тут же смахнул плечом, делая вид, что просто почесался. Первая страница — пожелтевший обрывок, исписанный торопливым почерком: «Будь добр к нему. Феликс может показаться наглым, но он ещё ребёнок. Дай ему время. Нам нужно уйти, и мы не можем взять его с собой. Теперь он твой, как договаривались. Не бей его без причины и балуй сладким хоть иногда». Вторая — официальный документ. Брачный договор, подписанный родителями. Но не Чаном. Он медленно поднял глаза. — Что за… Нас ведь никто не спрашивал, — пробормотал он. — Эм… — Феликс переминался с ноги на ногу. — Я сам не всё понял… Но мне сказали, что теперь я должен быть с тобой. Наверное… — Малой… Феликс, или как там тебя… — Чан тяжело выдохнул. — Что всё это значит? — Ну, там вроде написано, что мы теперь… типа как семья? — несмело сказал тот, съёживаясь. Чан приподнял брови, посмотрел на него с недоверием и потряс бумагами в воздухе. — Ты же понимаешь, что это, — начал он и ткнул пальцем в договор, — ничего не значит. Тут даже наших подписей нет. Тебе сколько тогда было? Четыре? — Пять… — пробормотал Феликс, потупив взгляд. — Значит, сейчас тебе… шестнадцать? — переспросил он, не скрывая сомнений. — Скоро будет. Чан закатил глаза и сжал челюсти. В груди у него уже начинало закипать раздражение. — Ты ещё меньше, чем я думал… Ладно, есть куда идти? — Да, — быстро ответил Феликс. Чан даже выдохнул с облегчением, но тот добавил: — Мне сказали, что я теперь здесь должен быть. У тебя. — Нет, я имею в виду другое место. Есть родные? Друзья? Хоть кто-нибудь? Феликс пожал плечами: — Мы кочевники. Все ушли. Я, получается, сам по себе теперь… Если надо, я уйду. — Он сжался. Но Чан только устало выдохнул и провёл рукой по лицу. — Да куда ты пойдёшь, бродячее несчастье… — наконец сказал он. — Заходи. Останешься здесь. Ты ещё слишком мал, чтобы болтаться по свету один. У меня тут никого. Дом стоял пустой много лет. Думаю, твои родители не это для тебя выбирали. — Сойдёт. Феликс с видом человека, добившегося своего, плюхнулся на потёртый диван. — Можешь звать меня Ликс. Ну, Феликс. Можно просто Ликс. Я могу тут спать? — Его сильно заинтересовал потёртый диван в гостиной. Комната была просторной: стены, обшитые деревянными панелями, три больших окна, занавешенных одеялами, и камин. У одного из окон громоздились коробки и пара пыльных ящиков. Около дивана стоял ящик, который, по-видимому, использовали как стол, потому что на нём стояла чашка и тарелка с остатками еды. Чан заметил, куда уставился Феликс. — Если хочешь. Ты голодный? — Крутяк! Обычно я на полу спал. Тут у тебя прям шик. И конечно, голодный, я только вчера ел. Чан молча смотрел на него, пытаясь понять, что теперь делать. Ужин у него был рассчитан на одного: хлеб, сыр, немного риса. Завтра он как раз собирался съездить в город, но сейчас… Надо было чем-то накормить этого мальчишку. Чан наблюдал, как исчезал его ужин, и странное тепло разлилось у него в груди. Неожиданное. Непривычное. В доме снова слышалось чавканье и довольное сопение — звуки жизни, а не только скрип половиц. — Я принесу тебе одеяло, — прошептал Чан, вставая. Его голос прозвучал хриплее, чем он ожидал. Феликс вздрогнул и резко выпрямился. — А! Не нужно, у меня всё есть! Его движения были стремительными, почти паническими, когда он рванул к рюкзаку. Из глубины Феликс вытащил нечто, отдалённо напоминающее плед, — серое, потёртое, с торчащими нитками. Но он развернул его с такой гордостью. Чан видел, как пальцы мальчишки дрожали, когда тот устраивался на диване. Феликс швырнул рюкзак в изголовье, плюхнулся на бок и тут же завернулся в свой «трофей», прижав колени к животу. Веки его дрожали, но дыхание почти сразу стало ровным: либо он действительно мгновенно уснул, либо мастерски притворялся. В углу комнаты потрескивала масляная лампа, отбрасывая дрожащие тени на лицо Феликса. Чан заметил, как в свете пламени его ресницы отбрасывали тень на грязные щёки. Такие длинные для парня… детские. Чан медленно потянулся и погасил лампу.

***

— Ты можешь приготовить завтрак? Ну… яйца хотя бы поджарить? Феликс задумчиво уставился на плиту, будто надеялся, что она сама всё сделает. — Эм-м… я не умею, — честно признался он. Чан сжал виски пальцами. В голове уже начинала пульсировать знакомая боль. «Господи, он даже яичницу жарить не умеет». Его взгляд упал на нож в руках Феликса. Тот ловко крутил лезвие. «Хоть что-то умеет», — мрачно усмехнулся про себя Чан. — Я умею только на костре. Этими штуками пользоваться не умею. Говорят, они иногда… взрываются. — Не взорвётся. И никаких костров в доме, понял? — А если на улице? — И там не нужно. Я сам приготовлю. Пока Чан возился у плиты, готовя нехитрый завтрак из яиц, подсохшего хлеба и твёрдого сыра, Феликс сидел за столом и крутил в руках перочинный нож — вертел, раскрывал, прятал лезвие обратно. Пальцы у него были уверенные, но нервные, будто он больше привык держать нож, чем вилку. Когда еда оказалась на столе и Феликс понял, что всё на тарелке только его и делиться ни с кем не придётся, глаза его загорелись. Он набросился на завтрак с таким восторгом, что у Чана в груди что-то сжалось. Скромная порция — всего пара яиц, ломоть хлеба, немного сыра, — а этот мальчишка смотрел на неё как на праздничный пир. Он точно давно не ел досыта. Пыль висела в воздухе золотистыми лучами, сквозь которые пробивалось утреннее солнце. Чан с силой провёл тряпкой по стене, оставляя за собой влажную полосу чистоты. Рядом Феликс, стоя на цыпочках, выковыривал паутину из угла палкой; его язык от усердия неловко торчал в уголке рта. — Смотри! — вдруг ахнул Феликс, поднимая с пола ржавый гвоздь. — Это же древний! Наверное, тут висел портрет твоего прадеда! Чан фыркнул, выбивая пыль из старого половика. Мышиное гнездо рассыпалось серой трухой, обнажая забытый фантик — ярко-розовый, с детской надписью. Он замер, проводя пальцем по шершавой бумаге. Лет двадцать этому «сокровищу»… Когда комната наконец перестала напоминать склеп, Чан смахнул пот со лба и бросил на пол тонкий матрас. Тот шлёпнулся с недовольным хлопком. — Пока так. Завтра сколочу кровать, — пообещал он, зная, что «завтра» может растянуться на неделю. Феликс, красный от напряжения, уже тащил из кладовки покосившийся шкаф. Дерево скрипело в протесте, но держалось, как и всё в этом доме. Чан поймал себя на мысли, что наблюдал, как мальчишка обживает пространство: проводил рукой по подоконнику, пробовал пружинить на матрасе, щёлкал выключателем. Лампочка моргнула и погасла. — Электричество тут… капризное, — пробормотал Чан, доставая с полки масляную лампу. Медная поверхность холодно блеснула в его руках. — Держи. И фонарик. Батарейки береги. Скоро должны приехать и починить свет в доме. Феликс принял все вещи с неожиданной торжественностью. Его пальцы осторожно обхватили лампу, большие глаза отразили пламя — на мгновение Чан увидел в них что-то древнее, первобытное. Пока он чинил дверцу шкафа, с чердака доносилось шуршание и довольное бормотание. Феликс вернулся, загруженный «трофеями»: покрывалом с выцветшими розами, подушками размером с кошку и… тюлью? Рваная занавеска развевалась за ним, как знамя. — Это что за… — Чан не успел закончить. Феликс вздрогнул, и его «сокровища» посыпались на пол. В его глазах мелькнуло что-то дикое, испуганное; тело напряглось, готовое к бегству. — Можно… нельзя? — Голос сорвался, перейдя на визгливую ноту. Чан поспешно развёл руками: — Да нет, бери. Просто… — Он поднял покрывало, и пыль закружилась в воздухе. — Это надо постирать. Ты же не хочешь спать в пыли веков? Феликс рассмеялся звонко, неожиданно, залив комнату светом, ярче любой лампы. — В реке постираю! Там вода холодная, всё само отстирается! Чан только покачал головой, пряча улыбку. За окном ветер играл в кронах деревьев, словно приветствуя нового жителя. — Ладно. Я завтра поеду в город, а ты оставайся стирать. Тебе что-нибудь привезти? — А можно что-то попросить? — Ну а что тебе нужно? — Шоколадку? — неуверенно выдал Феликс. — Родные говорили, что ты богатый. Что можешь себе позволить шоколад хоть каждый день. Чан мрачно вздохнул. — Кроме шоколадки? — Не знаю… у меня вроде всё есть. — Феликс оглянулся в сторону своей новой комнаты. — Тут даже мыло есть. Одежда почти новая, её всего двое до меня носили. Кроссовки вообще купили перед поездкой в магазинчике, где всё почти как новое. Он на секунду задумался, потом добавил: — Я на чердаке чемодан видел со старой одеждой и ботинками. Если вдруг надо будет, можно же взять? Комната у меня… ну, ты видел! Своя. Красивая. Я сейчас всё это постираю, и вообще красота будет. Даже не знаю, что ещё просить. Правда. Он говорил с такой искренней радостью, что Чану стало не по себе. Феликс искренне считал старую, запыленную комнату «красотой», а рваную тюль — сокровищем. И не просил ничего, кроме шоколадки.

***

Ночь выдалась тихой. За окнами шептал ветер, двигая тонкие тени по полу. Дом скрипел по углам, будто вспоминал, как быть обитаемым. Лампа на кухне мигнула и погасла, подчиняясь капризам старой проводки. Чан стоял посреди темноты, прислушиваясь к скрипу балок, будто дом вздыхал, вспоминая забытые голоса. Его пальцы сами нашли на полке банку с персиками. Чан протёр крышку, покрутил, понюхал. Вроде целая. Без вздутия. Крышка поддалась со звуком вакуумного хлопка. В комнате, где теперь жил Феликс, ещё горела масляная лампа. Он сидел, укутавшись в рваное покрывало, и что-то шептал себе под нос. Может, пытался заснуть, может, просто согревал себя голосом. — Эй, — хрипло окликнул его Чан. Феликс вздрогнул и обернулся. Чан стоял в дверях, держа перед собой открытую банку. — Персики. Держи, — буркнул он и поставил банку перед ним. — Если бы хотел тебя отравить, выбрал бы что-то менее ценное. Феликс на мгновение замер. Потом медленно протянул руки и взял жестянку. Он поднёс её к лицу и вдохнул сладкий, липкий аромат фруктов, который не чувствовал, наверное, с прошлого лета. Где-то… в другом мире. В свете керосиновой лампы его глаза засияли. Он попробовал одну половинку, осторожно. Потом ещё одну. Сироп стекал по подбородку, пачкал руки, но Феликс не замечал. — Сладко, — прошептал он почти беззвучно, будто сам себе. — Очень сладко. Чан прислонился к косяку и смотрел молча. Без комментариев, без снисхождения. Просто стоял и смотрел, как чужой мальчик ест консервированные персики. Он внезапно понял, как давно не видел, чтобы кто-то так радовался еде. — Завтра куплю тебе настоящую банку. Посвежее, — хрипло сказал Чан, уже отворачиваясь. Феликс кивнул, не поднимая глаз. — Спасибо, — сказал он только. Тихо. Почти неслышно. И в этой тишине Чан вдруг почувствовал, что в доме стало чуточку теплее. Ветер за окном стих. Дом перестал стонать.

***

К вечеру ферма снова стихла, будто выдохнула. Воздух был пропитан запахом холодной травы и дымом. Феликс снова пытался развести костёр, хоть и клялся, что больше не станет. Пепел в жестянке коптил еле заметно, а вокруг валялись сырые щепки. Феликс сидел на крыльце, вытянув ноги, и счищал с них опилки ладонью — сосредоточенно, почти по-взрослому. Рядом, на верёвке между деревьями, развевался его трофей — занавеска с рваными краями, развешенная, как знамя на параде. За поворотом глухо зарычал мотор, и Феликс вскинулся, будто пружина щёлкнула внутри. Сквозь пыльное марево показался пикап. Колёса отблёскивали на солнце, фары моргали, а корпус грохотал, будто жаловался на судьбу. — Ты вернулся! — Феликс сиганул с крыльца; босые пятки шлёпнули по пыльной земле. — Ну, чё купил? Чан с хрустом в спине вылез из машины, потянулся, щурясь от дороги. — Ну-ка, грузчик, в бой. Кузов был забит под завязку. Мешки с крупой и мукой, консервные банки, яблоки в ящике, коробки с макаронами, бутылка масла, баночки кофе, какао и даже пачка печенья. Для дома — метла с жёсткой щетиной, связка свечей, шторы с вишнёвым рисунком, пачка батареек. Себе Чан прихватил блок сигарет и новые ботинки — прежние уже дышали на ладан. — Это всё… нам? Феликс застыл с пакетом риса в руках. Пальцы его вцепились в шершавую бумагу. — А кому ещё? Привидениям, что ли? — хмыкнул Чан, выгружая ящик с макаронами. — А… для меня? — Его голос сорвался, и конец фразы прозвучал тихо, почти на выдохе. Феликс стоял, неловко переминаясь. — У нас, значит, отдельная VIP-строка, — буркнул Чан, но всё же полез в кабину. — Лови. Он бросил Феликсу небольшой бумажный свёрток. Тот приземлился ему в ладони с лёгким шорохом. Феликс разворачивал его осторожно, будто там было нечто хрупкое. Внутри оказалась шоколадка, большая, с орехами, и пара жевательных конфет, уже чуть расплавившихся от жары. Он вдохнул запах — сладкий, терпкий — и замер. — Настоящая? — прошептал он, его губы дрогнули. — Охренеть… Чан пожал плечами: — И это ещё не всё. Он распахнул багажник. Оттуда раздалось осторожное: — Ме-е-е. — Ты… купил козлёнка? — выдохнул Феликс. — Двух, — кивнул Чан. — Плюс пара новых цыплят в дополнение к тем, что ещё бегают. Пора возвращать ферме жизнь. Он осторожно достал одного из козлят — серо-белого, с ушами, будто кто-то приладил их не на ту сторону. Второй жался в угол клетки, дрожа. Феликс присел на корточки и протянул ладонь. — Это девочка? — Ага. Имена придумаешь сам. Только без «Козёл-один» и «Курица-два», ладно? Феликс фыркнул, а потом рассмеялся. Не притворно, не про себя, а по-настоящему. Громко, звонко, так, что у Чана на секунду защемило что-то под рёбрами. Они вдвоём носили коробки в дом, ставили покупки в углы, зажигали лампы. И с каждой мелочью — шуршанием пакета, касанием плеча, звоном ложки в банке — между ними будто расправлялось пространство. В нём вдруг стало больше света, дыхания, чего-то… живого. Этот вечер, с его коробкой шоколада и козлятами в багажнике, был уже не просто возвращением. Он стал началом чего-то нового.

***

Дни текли один за другим, незаметно сливаясь в недели. Феликс, привыкший жить в дороге, всё ещё недоверчиво щурился на горячую воду из крана. Каждый раз он сначала трогал её пальцем, будто проверяя. Пальцы краснели, он кривился, но всё равно совал руку снова. Смеялся над собой. Над тем, что не может поверить в такие простые чудеса. — Осторожнее, не расплавься, — ворчал Чан, проходя мимо. Феликс фыркал в ответ, плескаясь. Он по-прежнему любил реку: простор, дно под ногами, всплески, пугающие рыбу. Но теперь сдавал позиции. Особенно после того утра, когда Чан сунул ему в руку пластиковую бутылку с надписью «лаванда». Феликс понюхал, зажмурился, держа её. — Она пахнет как… — начал он. — Это мыло. Для башки, — буркнул Чан, отворачиваясь. — Всё равно. Теперь у меня будет вкусная голова! — самодовольно заявил Феликс. — Отращу волосы. Длинные. Пусть пахнут сильнее. — Будешь как уличный певец, — фыркнул Чан. — Круто же! Может, и петь научусь. — Тогда точно куплю беруши. Но Феликс уже смеялся — звонко, искренне, так, что даже старая трухлявая ванна будто заулыбалась. Вечером Чан проходил мимо и остановился в дверях. На полке над раковиной стояли в ряд шампунь, кусок мыла и, между ними, перевёрнутая крышка, словно блюдце под что-то важное. Глупо, нелепо… и вдруг до дрожи трогательно. В этом нелепом порядке, в этой попытке «как у людей» было что-то такое, от чего сжалось горло. Чан не стал заходить. Просто постоял немного. Дом больше не был пустым, и не потому, что в нём кто-то жил, а потому, что кто-то жил для него. Свет мигнул в последний раз за день, будто сам зевнул перед сном. Чан поднялся, скрипнув суставами, и устало протянул: — Пора спать. Феликс лишь кивнул, прижав к себе плед. Ни вопросов, ни слов. Просто босиком пошёл за ним по затихающему дому. Так идут только те, кто наконец понял: можно. Можно просто идти. Не оглядываясь. Не спрашивая. В спальне стояла тишина — прохладная, густая. Огромная дубовая кровать, скрипучая, но надёжная, занимала почти всю комнату. Чан скинул ботинки, небрежно оставил их у стены и рухнул на матрас. Пружины жалобно вздохнули под его весом. Феликс стоял в дверях. Носком тёр пол, кутаясь в плед. На Чана не смотрел, будто ждал команды. — Места хватит, — буркнул тот, не открывая глаз. Прошла минута. Может, две. Матрас чуть просел. Феликс забрался на самый край, свернулся клубком, натянув одеяло до ушей, будто боялся занять лишнее место даже в воздухе. — Спи уже, — сказал Чан, но сам ещё долго лежал, прислушиваясь к осторожному дыханию рядом. Он почти задремал, когда кто-то коснулся его рукава. — Чё?.. — пробормотал Чан. Феликс стоял рядом — растрёпанный, с босыми ногами; в лунном свете он казался бледным до прозрачности. — Там… звуки. Во дворе, — шепнул он. Чан зевнул, поднялся, взял ружьё из-под кровати. — Сиди тут. Феликс кивнул. Но, как всегда, пошёл следом. Ночь была тёплая. Луна висела низко, расплескав свет по двору. Всё спало: козлята в сарае, цыплята в коробке. Воздух был наполнен запахом земли и листьев. Ничего странного. Только они двое, босые, в пижамах, стояли посреди серебра. — Привиделось, — сказал Чан. И тут кусты у забора шевельнулись. Из тени выскочил енот. Глянул на них с царственным презрением, схватил яблоко у крыльца и исчез в темноте. Феликс расхохотался. Так, будто что-то внутри него наконец отпустило. Смех был лёгким, чистым. Чан вздохнул, качнул головой. — Валим спать, — сказал он, и на этот раз уголок его рта дрогнул — почти улыбка. К утру дом снова замер. Сквозь мутное стекло в спальне пробивался мягкий свет. Он ложился узкими полосами на пол, на простыню, на одеяло. Чан проснулся первым и понял, что лежит посередине. Феликс свернулся калачиком рядом, уткнувшись лбом в ткань, прижавшись всем телом. Одна рука цепко держала край его футболки, как спасательный круг. Чан осторожно выбрался, стараясь не разбудить. Но прежде чем уйти, он вернулся, подоткнул сбившееся одеяло и тихо выдохнул. На кухне вода в чайнике начинала ворчать, стулья скрипели, будто зевали. За окном светало. И тишина в доме была уже не пустой. Она просто была. Как тёплый воздух, как дыхание. Как кто-то рядом. Феликс появился на кухне почти на ощупь — босой, сонный, в мятой майке, с пледом, тащащимся за ним, как тень. Он не поздоровался, просто сел. Чан кивнул почти незаметно. Чайник уже шумел. Сквозь приоткрытую форточку тянуло жарой — ленивой, липкой. За окном щёлкнул кузнечик, где-то вдалеке протянула голос птица и снова стихла. Лето выдыхало: трава выцвела, пыль лежала на подоконнике. Чан разлил чай: одна кружка слаще, другая — крепче. Он даже не задумывался, какая кому — тело уже запомнило. Поставил хлеб, обломок сыра. Всё как всегда. Феликс молча тёр глаза, потом, не глядя, отломил корку. Она тихо хрустнула. За окном качались тени от листвы. Чайник щёлкнул. Воздух густел от жары и чего-то ещё — домашнего, оседлого. — У нас дрова ещё есть? — спросил Феликс, глядя в стол. — Хватит на пару дней. — Потом могу сам принести. — Посмотрим, — отозвался Чан, как всегда. Пауза. На этот раз спокойная. Как вздох. Феликс встал, отнёс кружку, сполоснул. Вода забулькала, капли попали на подол майки. Он вытерся, не глядя, и ушёл — тихо, не оборачиваясь. Просто ушёл. Так, как уходят те, кто больше не боятся, что их не позовут обратно. Чан остался сидеть. Стол был не убран: ложка в варенье, хлебные крошки, две тарелки. Он смотрел в окно на дрожащий зной за стеклом и почему-то думал об осени. Как будет пахнуть печкой, как он принесёт яблоки, как они будут сушить их на крыльце. Как будет тепло, но не от огня. От того, что он не один. Чан провёл рукой по скатерти — шероховатой, выгоревшей ткани. На пальцах осталась пыль. И немного покоя. А потом он встал и вдруг уловил в воздухе тонкий, едва уловимый запах тёплой, нагретой на солнце малины. Запах Феликса. Так он пах, когда был счастлив…