Хорёк

***

В гостиной было уютно. Мягкий свет ламп освещал полированное дерево, складки плотных занавесок, блестящую поверхность глиняных кружек. На столе — последние крошки медового пирога, забытые ложки, чашки с чуть остывшим чаем. Воздух был густым, пахло выпечкой, травами, угольками из камина и тёплой шерстью. Феликс растянулся на диване. Его мятая рубашка сбилась на плече, волосы разметались по подушке. Он лениво зевал, посапывал и отмахивался от шуток, которые сам же и подкидывал. Минхо сидел в кресле — надёжный, почти недвижимый. У его ног устроился Хан, уложив голову на колени и спрятав руки в рукава свитера. Минхо водил пальцами по его волосам — медленно, равномерно. В комнате стояла густая, почти осязаемая тишина. За окнами трещал снег, ветер стонал в щелях, но внутри было мягко, жарко, безопасно. День был тяжёлый: сыры на рынке почти расхватали, козы снова взбрыкнули, один телёнок заболел. Но всё это осталось где-то там, за стеклом. Здесь — просто вечер, просто семья, которая выбрала быть вместе. Дверь скрипнула. Сквозняк втащил в дом снег, а следом за ним вошёл Чан. На его плечах лежал снег, сумки тянули вниз, лицо потемнело от холода и дороги. Он молчал, но пах холодом, мокрым мхом и усталостью. Феликс подскочил первым. Быстро. Взял у него сумку, встряхнул куртку, повесил её на гвоздь, задержав взгляд на грязном ботинке. Его руки двигались быстро — так двигается тот, кто отчаянно хочет быть полезным, нужным, на месте. Минхо подошёл медленнее, с той выверенной осторожностью, что остаётся у тех, кто слишком хорошо усвоил цену неожиданностей. — Минхо, помоги, — сказал Чан, кивнув в сторону темноты. Голос у него был хриплым, но без напряжения — только усталость. И под ней что-то… тревожное. Они вышли, не надев куртки. Просто — как раньше, когда выбегаешь проверить, не сдуло ли крышу у хлева. Феликс замер у окна, вцепившись пальцами в подоконник. Не мигая, смотрел в темноту — хотя там ничего не было видно. Только застывший снег и отражение лампы. Он грыз ноготь, снова и снова, пока не подошёл Джисон и не приобнял его осторожно за плечи. — Всё нормально. Просто груз какой-то. Может, козу. Он в это не верил. Когда дверь снова открылась, первым вошёл Минхо — на его руках лежал парень. Слишком лёгкий. Слишком неподвижный. Один ботинок болтался, лицо пряталось в тени. Когда его уложили на диван, свет осветил синяки: жёлтые, лиловые, синие. Шея — с укусами. Руки — в следах от верёвок. Под ногтями — грязь и застарелая кровь. Он пах сладко, почти приторно, но с чем-то тухлым под кожей. Запах омеги в беде. Такой не забывается. — Мы так и будем молчать? — голос Феликса дрогнул — не от страха, нет, — от чего-то тягучего. Он переминался с ноги на ногу. — Врача надо… наверное? — добавил тише, но руки уже скользили к плечам незнакомца, проверяя пульс, температуру, реакцию. — Где ты его нашёл? — спросил Хан. Тон был ровный, но взгляд — хищно сосредоточенный. — Где нашёл — там его уже нет, — коротко бросил Чан. Хан закатил глаза, на секунду вернувшись в детскую позу — насмешка, за которой пряталось желание, чтобы всё оказалось ложной тревогой. — Врач не доедет. Такая пурга — только на тракторе. Его выбросили, как мусор. Я чуть не наехал. — Что будем делать? — Минхо всегда был ближе к делу, но даже в нём звучало напряжение. В голосе — тот самый оттенок: опять Чан притащил больную зверушку, а мне лечить и выхаживать. Чан сел в кресло и потёр виски. Его руки дрожали — от усталости, может быть. А может, от того, что внутри уже было решение, к которому он не был готов. — Если вытащим — тогда и подумаем. — Если, — повторил Феликс, выдыхая. Он не хотел этого «если», но не мог отвернуться. Всё внутри протестовало против того, что принесли в дом, — и всё же именно он ушёл за тёплой водой. Именно он начал действовать первым. Запах от парня был резкий, сладковатый, прогоркло-цитрусовый, тревожный. Омега в беде. Такой запах не забывается. Даже тело пахло страхом. Феликс не позволил себе остановиться. Молча снял с незнакомца остатки одежды, заметил следы от верёвок, укусы, потёртости — старые и свежие. Его пальцы дрожали, но не от слабости — от бессильной злости. Джисон стоял рядом, но ближе не подходил. Он дышал неглубоко. — Гадко, — выдохнул он. — На нём даже… на заднице укусы. Господи. — Аппетитный, значит, — фыркнул Феликс. Но в голосе не было ни смеха, ни насмешки — только раздражение и тошнота. Он уже не мог понять, какой запах сильнее: чужой или собственный. Злой, настороженный, выгоревший. Он взглянул на Джисона и увидел, как тому стало по-настоящему плохо. Не физически. Хуже. Его лицо опустело. — Сони… иди. Я разберусь. Джисон всё ещё смотрел на омегу, но тело его словно съёжилось. Феликс это видел — и не мог не ответить. Протянул руку, притянул его к себе, прижал к груди. — Ликси… — голос Джисона был едва слышен. Он ткнулся лбом в его плечо и стоял так, пока Феликс гладил его по спине. Как тогда, когда тот только начинал доверять. Феликс ждал, пока дыхание Джисона не выровняется. Потом мягко развернул его за плечи и вытолкнул в коридор. Пусть идёт к Минхо. Там безопасно. Там тепло. А сам он вернулся к незнакомцу — к телу, которое пока ещё не стало частью стаи, но уже требовало заботы. Потому что, даже если всё внутри сопротивлялось, сердце всё равно знало: если ты дома, ты не отвернёшься. Никогда. Ликс не любил чужих. Особенно тех, кто появлялся в доме без имени.

***

Прошли сутки. Парень метался в жару, стонал. Феликс менял простыни, ставил жаропонижающее, прикладывал прохладные тряпки к запястьям. От него пахло сладковато-цитрусово-гнилым. Убедиться, что он не умирает — пожалуйста. Но... жить с ним под одной крышей? Он достал из карманов остатки чужой жизни: липкий фантик, сломанный ключ с брелоком в виде хорька, пару монет. Всё это было неприятно тёплым на ощупь. Ликс сунул находки в зип-пакет и сжал — резкий хруст пластика обозначил границу. Под тусклым ночником лицо парня казалось почти обычным. Тень от ресниц, сухие губы, скулы острые. Минхо наверняка сказал бы что-нибудь красивое. Что у него «грешная геометрия». Или «порочные губы». У Минхо на такие штуки талант. Феликс поправил одеяло и тихо, почти с сожалением пробормотал: — Хорёк. Всё. Ты теперь Хорёк. Так проще. Без имени. Без истории. Без права остаться. Парень снова застонал, сбивая простыню. Лоб был мокрым, дыхание — сбивчивым. Феликс сжал челюсти — пальцы ныли от напряжения. Чан притащил их в прошлый раз, и всё изменилось. Дом, порядок, запахи. Стало тесно, но... хорошо. И страшно. И вот теперь — снова кто-то новый. И я опять не понимаю, где моё место. Опять придётся делиться. Он встал. Ноги казались ватными. Пот стекал по спине не от жары — от чего-то тревожного. У Минхо в комнате горел свет. Тёплый, ламповый. Слишком спокойный, чтобы его не хотелось разрушить. — Хорьку плохо, — сказал Ликс с порога, не входя. — Какому ещё Хорьку? — Минхо отложил книгу. Рядом на кровати сонно шевельнулся Хан. — Ну... тот парень. Надо же как-то звать. Хан, сонный, пробормотал, уткнувшись в Минхо: — Только не дай ему умереть. Ладно? Минхо вздохнул. Он не сказал «да», но уже вставал. Ещё вчера решили, что за новеньким будет следить Феликс — неизвестно, как тот отреагирует, поняв, что рядом альфа. Феликс задержался у двери. Посмотрел на кровать. На то, как Хан свернулся в тёплом пятне, оставленном телом. Там, в складках одеяла, было своё: запах Минхо, тепло. Мог бы лечь рядом. Спрятаться. Уткнуться в шею, как обычно. Джисон бы не возражал. Минхо — тем более. Я тоже стая. У меня тоже есть право. Только вот сейчас — не могу. Всё внутри скребётся. Он пошёл в общую спальню. Босиком, по шероховатым доскам, чувствуя каждый микроскрип. Дверь открылась чуть туже, чем обычно, и запах ударил в грудь: мох, немного дыма, пыль дерева. Чан. Дом. Просто ночь. Просто новый человек. Просто переждать. Дверь скрипнула едва слышно, когда Феликс проскользнул в комнату. Воздух был густой и тёплый — пахло дождливым мхом, старым деревом и чем-то сладко-терпким, от чего сердце тут же забилось чаще. Этот запах был домом. Безопасностью. Чаном. Феликс юркнул под одеяло, всем телом прижимаясь к спящему альфе. Губы сами нашли знакомую шею, зубы мягко прикусили кожу — не чтобы причинить боль, а чтобы сказать: «Я здесь. Я с тобой. Ты мой, как и я твой». Чан не проснулся до конца, но его тело уже откликнулось — большая рука автоматически легла на затылок Феликса, пальцы вплелись в светлые волосы, притягивая ближе в полусонном объятии. — Зачем ты его притащил? — прошептал Феликс, голос дрогнул, выдавая уязвимость, которую он так тщательно прятал днём. — Нам и так тесно. Тебе… меня мало? Даже в полутьме он видел, как меняется выражение лица Чана: никакого раздражения, только усталость и такая глубокая, тихая забота, что от одного взгляда в горле встал ком. — Его выбросили, Ликси. Как мусор. Я не мог просто пройти мимо. Пальцы Феликса вцепились в грудь Чана. — Мне страшно, — признался он так тихо, что слова едва достигли ушей альфы. — Вдруг всё снова развалится? Вдруг я проснусь и пойму, что стал просто... одним из многих? — Ты пахнешь тревогой, — пробормотал Чан, прижимаясь губами к ключице. — Но тебе не о чем волноваться. Я здесь. Я никуда не ухожу. — Ненавижу его, — пробормотал Феликс в плечо Чана, но голос был уже беззлобным. Чан тихо рассмеялся, проводя пальцами вдоль позвоночника: — Знаю. Но это мой выбор — тащить в дом всяких несчастных. А твой — ворчать... и всё равно греть им одеяло.

***

Он не знал, где находится.

Первые секунды — только потолок. Деревянный, тёмный, с перекрещёнными балками. Потом — дыхание. Чужое. Ровное. Тяжёлое. Он не сразу понял, что лежит. Одеяло тянуло вниз. Он попытался пошевелиться — мышцы дёрнулись, и в висках вспыхнула боль. Рёбра ныли. Губы потрескались. Под языком — привкус железа. Пахло… странно. Травами. Чистым. И ещё — чем-то прелым, знакомым. Как будто вспоминалась плесень в подвале, где он прятался, вжавшись в щель между ящиками, когда… Когда что? Он не знал. Память не складывалась. Только обрывки: яркий свет, удар, чьи-то руки, голос. Весёлый? Нет, злой. Или наоборот. От этого становилось хуже. Смешки. Металл. Потом — снег. Он помнил, как было холодно. Очень. Он хотел встать. Он встал? А теперь — кровать. Пальцы под одеялом дрожали. Он прижал их к груди. Комната была большая. Тихая. Но он чувствовал — кто-то здесь есть. В углу. Тень. Она не двигалась, но запах был… выверенный. Сдержанный. Альфа. Он застыл. Даже дышать боялся глубоко. Подчиниться. Раствориться. Только не шевелиться. Тогда, может, не тронут. Когда дверь скрипнула, он вздрогнул. Тело сжалось рефлекторно — подбородок втянулся, плечи сжались. Будет больно? Шаги. Тихие. Потом голос. — Ты меня помнишь? Он не смог ответить. Только покачал головой. Всё, что угодно — только не говорить. Вдруг голос сорвётся, дрогнет — и тогда… — Я подобрал тебя на трассе. Тебя выбросили из машины. Я чуть не наехал. Не нужно говорить — ты ещё слаб. Мы поговорим утром. Или когда будешь готов. Он говорил мягко. Слишком мягко. Так не говорят те, кто бьёт. Но всё равно тело сжалось. Плечи помнили прикосновения. Каждое напоминание отзывалось вздрагиванием. Всё внутри наполнилось прежней, знакомой тошнотворной тревогой. Где это было? Когда? Почему я ничего не помню? Он кивнул. Молча. Не чтобы согласиться — просто, чтобы его оставили в покое. — Мы не причиняем вреда. Не трогаем чужих. И не позволяем чужим трогать наших. Слова были слишком ровными. Слишком добрыми. Они не вязались с тем, что он знал о жизни. Это… было неправильно. Он бы предпочёл крик. Или угрозу. Их хотя бы можно понять. — Ты не пленник. Захочешь — уедешь. Можно — прямо сейчас? Нет. Тело не слушалось. Ноги ватные. Голова гудела. Запах альф — всё ещё на коже. Он знал это. Он чувствовал это. Он грязный. И они — тоже чувствуют. Он снова кивнул. Бездушно. Просто, чтобы пройти проверку. — Феликс чувствителен к запахам. От тебя — целый букет альф. Он и на Хана сначала шипел, пока не привык. Он защищает дом, но он не опасен. Просто честный. Иногда до грубости. Феликс. Хан. Ещё имена. Альфы? Омеги? Опасны? Пока — просто факты. Голос исчез. Дверь закрылась. Тишина. И только тогда он выдохнул. Медленно. Рот дрожал. Он не знал, как его зовут. Где он. И почему это место — тёплое, безопасное — пугает до костей. Он не знал, сколько прошло времени. Только потолок: балки, занозы, тени. Всё казалось из прошлого. Всё — как будто не настоящее. Комната была тёплой. Слишком. Значит, за окном — холод. Он чувствовал это, даже не глядя наружу. Простыни не грели — он сам был холодный изнутри. Когда шаги стихли, когда голоса исчезли, он выбрался. Медленно. Тело слушалось плохо. Под рёбрами кололо, шея не поворачивалась. Но он стоял. Ванная. Свет оставлен. То ли забыли, то ли… специально. Он не выключал. Придерживался стены. Почти полз. Корзина под раковиной. Там — одежда. Он запомнил с вечера: кто-то прошёл мимо в полотенце, смеясь. Тогда он притворился спящим. Безопасно. Теперь он вытащил вещи. Длинный шерстяной свитер, потёртый на локтях. Джинсы — мягкие, изношенные. Носки — несколько пар, одна с дыркой. Неважно. В шкафу — куртка. Тяжёлая. Пахнет гарью и соснами. Он зарылся в неё, пряча шею. Ткань скребла подбородок — и от этого становилось чуть легче. Ботинки. Чьи — неясно. Велики. Но он натянул их. Пальцы сбились внутрь. Зато можно идти. Он не слышал, как хлопнула за ним дверь. Ветер прижмёт сам. Снег хрустел. Настоящий. Острый. Колючий. Не как в воспоминаниях — там был рыхлый, мокрый. И была… кровь. Он шёл. Сначала быстро. Потом — будто бежал. Или думал, что бежит. Ступни проваливались. Воздух обжигал лёгкие. Губы трескались. Он забывал дышать носом. Где он? Где забор? Граница? Он не знал. Просто шёл. Туда, где нет света. Где — тени. Где — можно спрятаться. Пусть там будет пусто. Но темнело в глазах. Слишком холодно. Куртка тяжёлая. Словно и в ней — камни. Он спотыкался. Склон. Скользко. Словно кто-то подставил подножку. Он упал. Снег. Жухлая трава. Щека тут же немела. Где-то там — ферма. Тепло. Постель. И чужие. Их запах. А здесь — белое. Холодное. Но… Он закрыл глаза. Не потому, что хотел. А потому, что не мог больше открыть.

***

Рассвет только начинался. Бледный свет полз по земле, окрашивая иней в нежно-голубой. Всё казалось замершим: деревья, амбар, даже дым из трубы застыл на мгновение, прежде чем ветер тронул его, растащил по небу. Было так тихо, что можно было услышать, как трещит лёд в ведре у крыльца. Феликс заглянул в комнату — и застыл. Кровать — пуста. Одеяло сброшено. На подушке вмятина, ещё тёплая. Воздух в комнате пахнул тревогой — сладковатым, гниющим цитрусом. — Чан, — хрипло позвал он. — Его нет. Этот придурок сбежал. Всё закрутилось быстро, но не стремительно. Минхо в куртке нараспашку вышел с крыльца первым. Феликс — следом. Они не говорили, просто двигались. Двери хлопали, снег скрипел под ногами. Кто-то проверял хлев. Кто-то звал — негромко. Феликс заметил следы у задней двери. Присел, коснулся отпечатка ладонью. И побежал. Трава под инеем хрустела. Следы вели к оврагу, к узкому проходу между старым сараем и изгородью. Там, в самой тени, они и нашли его. Хорёк лежал, свернувшись. Лицо — белое, с тонкими ссадинами на скулах. Руки спрятаны под собой. — Ты что, совсем тупой? — выдохнул Феликс, спрыгивая вниз. Голос дрогнул на последнем слове. — Сдохнешь тут — к нам придут волки. Передушат кур, козлят… Гений, блин. Феликс опустился рядом, коснулся кожи — она была ещё тёплой. Он дышал. Слабо, но дышал. — Он прав, — сказал Чан, появляясь на гребне оврага. — Помереть под кустом — плохая идея. Голос глухой, без укора. — Окрепнешь — сам отвезу в город. Делай, что хочешь. Это не клетка. Парень приоткрыл глаза. Зрачки не фокусировались, взгляд блуждал, но в нём была тупая, упрямая решимость. Он пытался встать. Или уйти. Или просто исчезнуть. Всё равно куда — лишь бы подальше. — Минхо, — бросил Чан. Минхо молча спустился, наклонился, легко поднял его на руки. Тот не сопротивлялся — только тихо застонал. Голова откинулась к плечу Минхо. Минхо повозился, устраивая его удобнее, и крепче прижал к себе. — Слушай, может, в следующий раз ты сам дойдёшь? — пробурчал он. Но в голосе не было злости — только усталость. И еле заметная тревога. Парень тихо пискнул. Или это был просто вдох? Минхо хмыкнул: — Окей. Считаю это за согласие. Он пошёл обратно, шаг за шагом. Тот, кого он нёс, был лёгкий. А за их спинами поднималось солнце — медленно.

***

Вначале они отогрели его в тёплой ванне, потом принесли мягкую пушистую пижаму Хана. Рукав был слишком длинным и всё время сползал на ладонь. Он не знал, кто его принёс. Пижама пахла печёными яблоками и чуть подгорелым сахаром. Не его запах. И от этого становилось страшно. Всё чужое. На тумбочке появилась чашка тёплой воды. Она стояла там. Её не поставили шумно, не сказали: «выпей». Просто оставили. Он не знал, как на это реагировать. Не знал, что это значит. Он лежал под одеялом, напряжённый. Спина не касалась матраса. Губы дрожали, потрескавшиеся, почти белые. Он вжимал ногти в запястья, раздирал кожу — по чуть-чуть, чтобы не оставить следов, но почувствовать что-то, любое подтверждение, что он настоящий. Что он не растворился здесь, в этой тишине. Иногда он слышал шаги. Один из них — лёгкий, неуверенный. В какой-то момент дверь скрипнула — не открылась, просто повело петли. Он застыл. Но никто не вошёл. Так продолжалось весь день. Его не трогали. Не звали. Только поправили одеяло, когда он отвернулся к стене. Ладонь была тёплой, но не тяжёлой. Потом снова тишина. Он не знал, что хуже: страх, что его накажут, или ужас от того, что, может быть, не накажут. Он не знал, как жить, если не должен страдать. Поздно ночью он услышал, как кто-то устроился за дверью. Лёгкий скрип дерева. Не ушёл. Остался. Час. Другой. Запах — малина, терпкая, тяжёлая. Тот, что Феликс. Он не шумел. Не говорил. Только слушал. Точно так же, как слушал он сам, лежа под одеялом. Феликс не сторожил. Не проверял. Он боялся — но не за себя. Он боялся за него. От этого становилось невыносимо. Он хотел закричать: «уйди». Хотел, чтобы его оставили, потому что эта доброта душила куда сильнее, чем любые крики. Но он молчал. Потому что часть его — слабая, тихая, почти потерянная — всё же надеялась, что кто-то не уйдёт. Что останется. Хоть чуть-чуть. Хоть до утра. Утро пришло блеклым. За окном серело. В комнату доносился запах хлеба и дыма. Когда Минхо проходил мимо, он чуть не споткнулся. Феликс всё ещё сидел у двери. Подбородок упирался в колени, глаза закрыты. Он не спал — просто не двигался. Минхо постоял немного, потом молча сбегал за пледом и накинул его на Феликса. — Гениально, — пробормотал он, всматриваясь в своего упрямого друга. — Честное слово. Сидеть тут, как преданный пёс. Надо было тебе постелить… Феликс не ответил. Только вздохнул. Тихо, почти с облегчением. А в комнате за дверью, на мягкой кровати, Хорёк впервые за много дней заснул по-настоящему — без толчков, без дрожи, без панического крика. Потому что кто-то остался.

***

На кухне пахло утренним дымом, кофе и чем-то мучным, поджаренным, уютным. Окна запотели от пара. Минхо возился у плиты в кофте с закатанными рукавами, от него шёл запах муки и козьего молока. Чан стоял у раковины и вытирал руки полотенцем. Хан — у окна. У него на рукаве спал козлёнок: крохотный, с подрагивающими ушами. Все говорили вполголоса. Смеялись. Чьи-то шаги цокали по деревянному полу. Феликс сидел ближе к дверному косяку с чашкой в ладонях, и как только он заметил Хорька в проёме — замолчал. Сразу после него — все. Тишина опустилась не настороженно, а мягко. Только Минхо, не оборачиваясь, сказал: — Садись. Сейчас гренки будут. Слово «гренки» прозвучало непривычно. Хорёк сжал ладони на животе. Он не знал, как себя вести. Это было что — приглашение? Проверка? А если он сядет — и ему скажут, что альфам ещё не подали? Что, если это ловушка? Он остался стоять. В углу. Беззвучный. Кусая губы. На грани между «уйти» и «замереть». — Тебе чай с мёдом или просто молоко? — спросил Хан заботливо. Он не ответил. В горле пересохло, в ушах стучало. Он не помнил — как это: просто сесть. Слишком давно в его жизни не было ни тепла, ни уюта, ни семейных завтраков. Сесть с ними. Сначала. Пока ещё горячо. — Можно я останусь стоять? — выдавил он. Тихо. Так, чтобы только Феликс услышал. Феликс моргнул. — Можно, — просто ответил он. — Но еда вкуснее, когда сидишь. Он не тянул. Не уговаривал. Просто сказал — и вернулся к своей чашке. Хорёк остался в тени, прислонился к косяку. Тело ломило от холода, ладони были мокрыми. Минхо поставил на стол тарелку с гренками — подрумяненные, хрустящие, с чем-то сладким. — Потом разогрей, если не сейчас, — сказал он, не оборачиваясь. А он всё стоял и не понимал, чего от него хотят. Тепла? Благодарности? Подчинения? Живот сжимался — от запаха, от стульев, от кружек, от всей этой доброты, которую он не заслужил. Он остался у двери. Но в комнате. Несколько раз переступал порог кухни — и отступал назад. В животе урчало, отчаянно хотелось этих гренок и обжигающего кофе. Он смотрел, как остальные едят. Стоял. Теребил рукав, не поднимая головы. Ему было холодно от тепла — потому что оно не его. Никогда не было. Не должно быть. — Эй, — тихо сказал кто-то сбоку. — Он вздрогнул. Парень с пушистой чёлкой стоял рядом. Ниже ростом. В руках — что-то живое: белое, пушистое, с тонкими ногами и хриплым блеянием. Козлёнок. — Этот упрямец выскочил, пока мы маму кормили, — сказал Сонни. — Хочешь подержать? Он протянул зверька. Молчание. — Он тёплый, — добавил он почти шёпотом. — С ним легче. Пальцы Хорька судорожно сжались в ткани. Он не знал, можно ли. Он… не должен. Это не ему. Не про него. — Если не хочешь — не страшно, — сказал Сонни и начал отходить. Медленно. Оставляя шанс. Хорёк всё же поднял руку. Осторожно. Сонни вложил козлёнка ему в ладони. Тёплый. Мягкий. Пах молоком и чем-то сырым, сладким. Он поджался, уткнулся мордочкой в грудь. Маленькие копытца пощекотали ладонь. Что-то внутри Хорька дрогнуло. Не больно. Но… непривычно. — У него ещё нет имени, — сказал Сонни. — Думаем назвать Нори. Или Лапша. Или Пельмень. Минхо против. У него эстетика. Голос был весёлый. Беззлобный. — Ты мог бы его назвать. Если хочешь. Козлёнок вздохнул. Подёрнулся. И Хорёк — тоже. Он смотрел на него, не зная, как жить. Это нельзя. Он не заслужил. Ни доверия. Ни тепла. Ни этих смешных имён. Он хотел сбросить зверька и убежать — в сугроб, в темноту, где всё понятно. Где не больно от того, что к тебе просто хорошо. Но вместо этого он остался стоять. И держал. Губы дрожали. Ногти оставили следы на коже ладоней. Но он не отдал козлёнка. Он стоял с ним на руках. Не плакал. Не улыбался. Просто смотрел в тёплую шерсть. Плечи ещё дрожали — но уже не от холода. Козлёнок тихо заплакал. Сонни осторожно подошёл, чтобы забрать его. — Тут ещё каша осталась, — буркнул Феликс, не глядя. — Или хочешь ждать, пока остынет? Голос грубый, но не злой. Даже… немного тёплый. Хорёк не двинулся. Чан встал. Медленно подошёл ближе и протянул ему чашку — кофе. Горячий. С молоком. — Просто постой, если не готов, — спокойно сказал он. — Мы не тронем. И вернулся за стол. Хорёк стоял с чашкой в руках. Пальцы дрожали. Кофе плескался. Он не чувствовал вкуса — только тепло. Через керамику. Сквозь руки. Минуту. Другую. А потом — медленно — подошёл к стене у стола и сел. На пол. Не на стул. Он не мог. Никто не сказал ни слова. Сонни просто подвинул тарелку ближе. Там была каша и тёплая гренка — липкая, сладкая, настоящая. Минхо не смотрел. Феликс молчал. Только кашлянул — как бы случайно. И вдруг — кто-то протянул ему ложку. Хорёк вздрогнул. Поднял глаза. Сонни улыбался. Просто. По-доброму. Без подковырки. Он взял ложку. И сделал глоток — маленький, медленный. Не потому что хотел есть. А потому что не хотел оттолкнуть. Он ещё не помнил, как это — завтракать. Но это было начало.

***

После завтрака все начали расходиться с кухни. Первыми вышли Минхо и Чан, за ними — Хан. Остался только Феликс. Он оказался рядом — и присел на пол рядом с Хорьком. Не смотрел прямо — только боковым зрением. — Хочешь посмотреть, где они живут? Наши козлята. Парень вздрогнул. Губы дёрнулись. Это вопрос? Или проверка? Но козлёнок был тёплый, и у него на губе осталась капля молока. — Там ещё трое родились, — продолжал Феликс, будто не замечая его реакции. — Один чёрный, как сажа. Один весь в пятнах, как плесень. Третий — кривоногий, но упрямый, зараза. Прямо как Минхо. Он усмехнулся сам себе, а потом добавил: — У нас ещё коровы есть. Не бойся, они почти не кусаются. В отличие от Чана. Хорёк молчал. Но глаза у него были уже не пустые. Он всё ещё сжимал кулаки — слишком крепко. Но он дышал. Слушал. Феликс не стал ждать слов. Просто встал, повернулся к двери. — Пошли. Там тепло. И сено. Если что — убежишь обратно. Я не держу. Он пошёл — легко. И не обернулся. Хорёк постоял немного, прислушиваясь — к удаляющимся шагам, к тому, как сердце стучит в груди. Потом шагнул за ним. На улицу. Снег хрустел под ногами. Хлев был чуть в стороне — деревянный, покосившийся, но пах как… покой. Молоко. Сено. Жизнь. Низкое мычание, прерывистое блеяние — звуки, которые не давили, а просто были. Феликс открыл дверь. — Вот, — сказал он. — Знакомься. Стадо. Они встретили его парой ленивых взглядов и одним мокрым носом в колено. Козы бодались — между собой, несерьёзно. Козлята скакали. Корова фыркнула в угол и продолжила пережёвывать сено. Хорёк замер. Потом чуть нагнулся — и осторожно погладил знакомого козлёнка. Тот взвизгнул, тут же подскочил — и, не оглядываясь, припустил к остальным. Феликс засмеялся. — Пельмень пошёл! Он посмотрел на него — долго. Но без ожидания. Просто так. — У нас тут не тюрьма, — тихо сказал он. — Но я помню, каково это — когда всё вокруг кажется ловушкой. Хорёк не ответил. Но он стоял. И не бежал. А это — уже почти победа.

***

Вечер пришёл незаметно. Сумерки наполнили дом — мягкие, пахнущие сеном и чаем с мятой. В комнате было тихо, и только тиканье старых часов заполняло паузы между вдохами. За окнами погасли огоньки сарая. Все поели, все устали. Все — кроме него. Хорёк сидел на краю дивана. Колени поджаты, пальцы сцеплены так крепко, что костяшки побелели. Футболка висела на нём — тонкая, врезалась в ключицы. Он не знал, зачем его позвали сюда. Проверка? Приговор? Чан присел рядом. Не вплотную — оставив расстояние. Не коснулся, но воздух между ними стал плотнее. Запах альфы был повсюду: в подлокотнике, в обивке дивана, в самом тембре голоса. Мох. Тяжёлый. Не злобный. Просто… неоспоримый. — Как ты? Хорёк вздрогнул от звука. Механически кивнул. — Уже лучше. Спасибо... — голос дрогнул. Он тут же втянул голову в плечи. — Мы даже имени твоего не знаем. Он сглотнул. Долго. Потом выдавил: — Я не против быть Хорьком. Чан закатил глаза и чуть улыбнулся — не насмешливо, а с лёгкой усталостью. — Ещё один с прозвищем. Ладно. Но если хочешь остаться — всё-таки скажи, как тебя зовут. Не обязательно быть частью стаи. Можно просто жить с нами. Он выдохнул — резко. — Хенни. Или Хван. Хенни лучше. Хёнджин... — но Хорёк мне правда понравился. Потому что маленький. Потому что грызётся. Потому что незаметный. Молчание. Он не поднимал глаз. Только говорил — обрывисто: Он долго молчал. Запах Чана никуда не делся — плотный, мшистый. Он был не агрессивным, нет. Но он здесь. Он — альфа. И даже если голос у него мягкий, Хенни чувствовал давление. Его кожа помнила такие запахи. Он выдохнул через нос, дрожащий и сухой. Горло обожгло. — Всё пошло черти как, — тихо сказал он. Слова давались тяжело. Он сжал пальцы, ногти врезались в ладонь. Это помогало удерживаться в настоящем. — Я был мелкий. Глупый. — Он попытался усмехнуться, но уголки губ только дёрнулись. Чан не торопил и не задавал вопросов, просто слушал и наблюдал. — Поверил не тому. Поверил красивым словам про любовь… Мы… с ним… попали в стаю. «С ним». Он не называет имени. Даже не в мыслях. Как будто боится, что оно вернёт прошлое. А оно не нужно. Закрываешь глаза и видишь его лицо, чувствуешь его запах и пьянящее чувство первой любви. — Он старше был. Знал, как говорить. Знал, как пахнуть, чтоб я слушался. Он чувствовал, как по позвоночнику пробегает холод. Не от воспоминаний даже — от тени ощущений. — А потом он украл у них деньги… и сбежал. Хенни сглотнул, чувствуя, как в груди сжимается. Мышцы живота напряглись. — Один… один… он ушёл один… он сбежал один… — вышло хрипло. — Я остался один. Совсем один… один… Без защиты, — слёзы хлынули из его глаз, а он даже не замечал этого. Он не смотрел на Чана. Не мог. Его взгляд прикован к собственным ладоням. Там, где уже выступила кровь — он незаметно разодрал кожу на тыльной стороне рук. Он даже не понял, когда начал. — Любой мог… мог сделать что угодно. А что я? Мне некуда было идти и на меня повесили долг… кому я нужен… Он говорил почти без интонации. Не потому что это не важно — наоборот. Просто если дать голосу дрогнуть, он разрушит всё. — Я пытался сбежать. Один раз… Он чуть приподнял плечи. — Но... Короткий вдох. — Поймали. Отмутузили. До потери сознания. Он коснулся ключицы — там, где шрам. — А в последний раз выкинули. Как мусор. Я уже ни на что не годный… Тишина повисла густая. Ни крика, ни угрозы. Просто... тишина. Он впервые поднял глаза на Чана. Не вызывающе. Просто чтобы проверить — жив ли, дышит ли. И не тянется ли уже за чем-то тяжёлым. Но Чан только кивнул. Медленно. В его запахе не было жалости. Не было агрессии. Только принятие. И тогда — едва заметно — Хенни позволил себе вдохнуть глубже. Ненадолго. Воздух резал, но уже не так. Он машинально дотронулся до шрама — под ключицей, тот, что уходил к сердцу. Кожа здесь срослась бугристо, с неровным рубцом. А потом руки потянулись к метке у основания шеи. Руки дрожали. — Мешает? — спросил Чан негромко. Кивок. Короткий. — Ты пахнешь чужими альфами, — спокойно сказал Чан. — Это плохо, если хочешь быть в безопасности. Мы умеем держать себя в руках. Но если ты уйдёшь… я беспокоюсь. Метки можно убрать. — Как? — Минхо знает. Когда-то в прошлой стае он помогал это делать. Ты должен понимать, это неприятно, больно и возможно будет опасно. Сами мы не делали, я один раз видел это ещё ребёнком, Минхо не так уж давно и ассистировал при этом. Неделя отваров. Потом прижигание. Самую глубокую метку — срезать. Будет больно. Шрамы останутся. — Мне не привыкать, — выдохнул Хенни. Губы дрожали, ногти уже разодрали внутреннюю сторону ладоней. Но он не замечал. Боль отвлекала. Помогала держаться. — Подумай. Не надо спешить. — По крайней мере, — хрипло добавил Хенни, — Феликс перестанет на меня смотреть так, словно хочет меня порвать. Чан расхохотался. — Это — самая маленькая из твоих проблем. Хенни тоже выдохнул — не смея улыбнуться, но хотя бы позволил себе чуть распрямить спину. — Здесь нет принуждения, — сказал Чан уже тише. — Мы все здесь по доброй воле. Нас жизнь погрызла. Мы просто собрались вместе. Нам так легче. Никто не требует от тебя избавляться от меток. Не надо выбирать сейчас. Просто поживи. Плечи Хенни опустились. Чуть. Не в знак доверия — просто впервые за всё это время он не чувствовал, что кто-то сейчас схватит его за затылок. — Спасибо, — прошептал он. — Правда. Из кухни донёсся голос Феликса, с привычной экспрессией: — Сдохнешь у нас в канаве — сам урою лопатой и кину в компост! — Такой заботливый, — фыркнул Чан. — Так что, чай? Я пить хочу. И Хорьку принеси. Хорёк остался сидеть. Никуда не пошёл. Впервые — просто сидел. Дышал. В комнате пахло теплом. И этот запах, кажется, не угрожал ему.