Второй визит Чанбина

***

      Кабинет Чана был тихим местом. На ферме всё дышало деревом, но здесь — особенно. Потёртый письменный стол с тёплой сосновой текстурой стоял у окна. На нём — стопка тетрадей, старая кружка с засохшим кофейным ободком, ноутбук со всей бухгалтерией и связью с внешним миром, пачка неотвеченных писем. Полки в полутени держали разномастные книги. На крючке у двери висел один из его свитеров — тот, который он иногда одалживал Феликсу.       В кабинете пахло пылью, бумагой, чаем и мхом. — Можно войти?       Чан поднял взгляд от бумаг. За дверью стоял Хан — весь какой-то не в себе. Лицо покрасневшее, руки сжаты в кулаки, глаза чуть влажные, как у щенка, которого застали на месте преступления. — Конечно, — сказал Чан спокойно, хотя уже чувствовал: что-то будет. Что-то большое.       Хан вошёл, прикрыл дверь и не подошёл к столу, как обычно. Остался стоять посреди комнаты, будто боялся. Чан сложил руки на столе и молча ждал. — Мне нужно… кое-что. — Голос Хана дрогнул. — Нет, не вещь. Разрешение. Нет… — он провёл рукой по лицу. — Я хочу, чтобы ты выслушал меня. Не перебивая. Потом можешь злиться. Или смеяться.       Чан кивнул. — Я хочу ребёнка, — выдохнул Хан, как будто прыгнул с крыши.       Тишина. Только тик-так часов и пульс в висках. — Что? — Я хочу ребёнка.       Это прозвучало не как каприз. Больше, как застрявшее внутри «хочу», которое слишком долго не имело языка.       Чан отложил ручку. Несколько секунд просто смотрел на него — и всё ещё не понимал. — Прости… что? — Я хочу ребёнка. От стаи. Не знаю, кто будет отцом — неважно. Я хочу забеременеть. Выносить. Родить здесь, с вами. Вместе.       Воздух будто стал плотнее. — Сонни… — Чан медленно поднялся и прошёл к окну. — Ты хоть представляешь, о чём просишь? — Я представляю, — он выпрямился. — Я не сумасшедший. Я… я просто верю, что могу быть больше, чем я есть. Что моя любовь тоже может что-то создать. — А Минхо? Ты подумал, как он это воспримет? — Нет. Да. Не знаю. Я сначала должен был тебе сказать. Минхо… он будет зол. Я знаю… Но я устал бояться. Я хочу хоть раз жить, не боясь.       Чан сел на край стола, взял паузу. Потом произнёс: — Ты знаешь, что Феликс — мой супруг. Первый омега. Моя… любовь. С ним я начал строить этот дом, эту стаю. Мы не обсуждали щенков, потому что не были готовы. Так я думал. А ты хочешь быть первым, кто родит в стае, и я понимаю — ты хочешь принадлежать. Но ребёнок не должен быть пропуском.       Джисон отвёл взгляд. — Я не хочу ничего отнимать у Ликси… Я просто… я чувствую, что должен. Я не чувствую, что я здесь по-настоящему. Щенок… малыш — он мог бы… — голос задрожал. — Он мог бы просто любить меня. — То есть ты хочешь родить себе любовь? — тихо спросил Чан.       Хан кивнул. Почти незаметно.       Чан прикрыл глаза. Потом встал, подошёл и сел напротив. — Любовь, Сонни, — это не бинт на твою рану. Щенок — не лекарство от одиночества. Это новая жизнь, которая будет учиться у тебя жить. Если ты дашь ему страх — он вырастет в страхе. Если дашь ему вину — он будет просить прощения за своё существование. — Но я не хочу… — выдохнул Хан. — Я просто хочу… — Я не запрещаю тебе мечтать, — сказал Чан. — Но сначала ты должен быть целым. Не идеальным. Просто целым. Щенки не должны рождаться от одиночества.       Хан провёл рукой по лицу. Глаза покраснели. — Это глупо, да? — Нет, малыш. Это очень по-человечески.       Они посидели в тишине, будто каждая минута приближала их к решению.       Чан спросил: — А отец?       Хан покачал головой. — Я хочу, чтобы решила природа. Без выбора. Без рассудка. Только тела. Я хочу… попробовать с вами обоими. С тобой. С Минхо. Втроём. Пусть природа выберет. Кого-то из вас. Я не хочу знать. Я хочу, чтобы он родился от стаи. Не от одного из вас. — А если природа выберет Минхо? — Тогда будет щенок, который всех строит с младенчества, — попытался улыбнуться Хан. — А если меня? — Тогда он будет спать с открытым ртом, как ты.       Чан засмеялся. Потом серьёзно: — А Ликс?       Хан тихо сказал: — Я поговорю с ним. И приму всё, что он скажет. Но ты прав — я должен сначала исцелиться. И если я дорасту до малыша, я буду достоин его.       Чан протянул руку, взъерошил ему волосы: — Вот тогда и поговорим о чуде.       Когда разговор стих, Чан остался сидеть. Хан стоял, будто не знал, куда деть руки. Губы были прикусаны, плечи поникли — как у ребёнка, которого отчитали, хотя никто его не ругал. — Эй, Сонни, — Чан позвал его тем голосом, который Хан слышал редко. Низким, обволакивающим. Так Чан звал только тех, кто был под его сердцем.       Хан поднял глаза. Он дрогнул, будто само имя ударило в грудь. — Иди сюда.       Он подошёл. Чан потянулся, обнял, и Хан почти с облегчением рухнул в его объятия, уткнувшись носом в шею. Запах — лесной, знакомый, как дом.       Чан поглаживал его по спине, затем поднял ладонь, взял лицо Хана в руки и поцеловал — в лоб, в висок, в щёку. Потом нежно коснулся губ. — Ты хочешь ребёнка, — повторил Чан. — Но я не могу дать тебе его просто потому, что ты просишь.       Хан вздрогнул. — Почему? — Потому что дети не склеивают трещины. Не делают любовь настоящей. Ты уже нужен нам, Сонни. Но если мы сделаем это сейчас — ты подумаешь, что заслужил место в стае через жертву.       Он посмотрел в глаза. — А тебе не нужно ничего заслуживать. — Я не прошу ребёнка, чтобы заслужить. Я хочу… чтобы кто-то был. От нас. Чтобы был смысл. — Иногда смысл приходит не по плану, — Чан покачал головой. — Иногда природа сама выбирает. — Значит, ты не хочешь? — Я хочу. Но не сейчас. Не так.       Тишина сгустилась между ними, как тёплый вечер. — Прости, — сказал Чан. — Я всё равно буду мечтать, — ответил Хан и сжал губы. — Я не знаю, что даст тебе стая. Но знаю, что ты нужен мне, — прошептал Чан. — И с твоим отчаянным желанием быть нужным. Ты уже нужен, Сонни. Не щенком. Собой.       Он снова поцеловал его — медленно, ласково, будто стирая остатки сомнений. — Спасибо, — хрипло прошептал Хан. — Что не посмеялся. — Я не смеюсь над тобой никогда. Я слушаю.       Они стояли в тишине. На мгновение — ни омега, ни альфа, ни вожак. Просто двое, дышащие в одном ритме.       В тот день Чан впервые серьёзно задумался о детях. Прикрыл глаза и увидел Ликси со светленьким малышом на руках. И Сонни… с одним или двумя. Он понял, что хочет малыша, похожего на Сонни, но не может лишить Минхо этой радости.       Боже мой, дети… Как он оказался во всём этом… Как же ему захотелось уткнуться носом в светленького малыша с веснушками, как у Ликси.

***

      Хенни услышал машину раньше, чем остальные. Она въехала на ферму, как вторжение: громко, резко, с визгом шин, будто кто-то спорил с тишиной. Он вздрогнул от звука, разжал пальцы, в которых держал ложку, и чуть не уронил её в раковину. Он знал этот звук. Он уже приезжал.       Хенни не хотел идти к открытому окну. И всё же подошёл. Сквозь стекло увидел тёмный кузов, отражающий небо. За рулём — фигура в чёрной куртке, в очках, с одной рукой на руле. Улыбка. Даже отсюда он видел её. Слишком широкая, слишком яркая. Он отступил от окна, будто обжёгся.       Дверь машины захлопнулась с хрустом. Потом в тишине прозвучали шаги — уверенные, не спешащие. Он шёл, как по своим владениям. Как будто этот двор принадлежал ему. — Ну что, мои дикари, выходите! — голос у него был грубый, как будто смех был его основной речью. — Привёз вам чудеса цивилизации.       Он хлопнул ладонью по пакетам — глухой звук — и рассмеялся. Смех у него был не злобный. Хуже — обволакивающий. Будто он знал, что пугает, и наслаждался этим.       Минхо вышел первым. Без улыбки. С полотенцем через плечо и руками, в тесте — будто сам не знал, зачем вышел, но не мог не выйти. Минхо шумно выдохнул — не раздражённо, а будто сдерживая гнев. Его пальцы всё ещё были в тесте, но он зачем-то вытер их о полотенце, сильно, почти яростно. Глаза не поднял.       Следом — Феликс, в футболке и с заспанными глазами, за ним — Чан, которого Хенни ждал больше всех, потому что знал: он скажет, что делать.       Но Чан только поднял бровь. Ни тени радости. Ни тени вражды. Как будто Чанбин — дождь, который пришёл, и ты не можешь ему запретить.       Это был его брат. Он приходил, когда хотел. Уезжал — так же. Он смеялся громко, дарил слишком щедро и каждый раз сыпал соль в те места, где у других были старые шрамы. Чан не перебивал. Не выгонял. Не оттого, что боялся — наоборот. Он знал: если сейчас сказать «убирайся» — тот уйдёт. Но потом вернётся хуже. А так — приезжает. Смеётся. Уходит. Пока Чан наблюдает — он ничего не сделает. Он не то, что показывает другим.       Хенни остался в доме, но не ушёл далеко. Стоял за занавеской, прислушиваясь. Каждый мускул в его теле был готов к команде: «Прячься!», «Не дыши!». Но никто не говорил.       Он посмотрел на руки — они тряслись. — Что такие хмурые? — Чанбин театрально развёл руками. — Я тут тащу вам подарки, как Санта-Клаус, а вы будто на похоронах!       Он вытащил из машины коробку и поставил её прямо на землю. Ещё одну — с консервами, ещё одну — с вещами, судя по надписям. Всё это казалось слишком: слишком щедро, слишком быстро, слишком… чуждо. — А это — специально, — он поднял пакет и повернул его к Чану. — Для твоего дикого зайца. Как его там? Бобёр? Хорёк?       Хенни вздрогнул. Ненавидел, когда Чанбин называл его так. Словно он — зверёк. Забавный. Одомашненный. Но не человек. — Я слышал, у него слабость к мылу. Хочет приятно пахнуть. Вот — целая коллекция.       Смех. Опять.       Хенни вжался в стену. Он чувствовал, что должен выйти, сказать спасибо. Но ноги были ватные. Голос заперт где-то в диафрагме.       Феликс скрестил руки на груди. — Ты же знаешь, что он боится громких звуков, — сказал он. — Зачем орать с порога? — Потому что я люблю жить шумно, — отрезал Чанбин. — Или у вас тут теперь всё в полголоса, как в больнице?       Чан молчал. Только смотрел. Оценивающе. Спокойно.       Обед был неожиданным. Чан не предложил — просто сказал: — Раз приехал, поешь с нами.       И Чанбин остался. Сел за стол, раскинувшись на стуле, будто это был бар, а не их кухня. Перед ним поставили тарелку — ту же, что у всех. Он взял вилку, поднял бровь: — А где твоя легендарная стряпня, Минхо? Или теперь только для избранных?       Минхо удивлённо поднял брови — это было первое, что он позволил себе. Чан нечасто говорил вслух, когда границы пересекались. А тут — сказал. Мягко, но твёрдо. Минхо не ответил. Медленно выдохнул и сел напротив. Руки на коленях. Слишком тихий.       Хенни — не за столом. Он стоял у плиты спиной, притворяясь, что что-то ищет. Он слышал каждое движение за спиной: шорох ткани, скрип стула, как Феликс сдвинул чашку, как Чан вздохнул. Но тепла — ни капли. — Слышь, малыш, — вдруг Чанбин повернулся к нему. — А ты чего не ешь? Боишься меня?       Он засмеялся.       Хенни обернулся. Осторожно. Его взгляд скользнул по лицам: Чан — молчал; Феликс нахмурился; Минхо смотрел в тарелку. — Я… не голоден, спасибо, — прошептал Хенни. — Ну конечно, — снова смешок.       Чан шумно отодвинул стул. — Достаточно, — сказал Чан. — Ты мой брат, но, может, хватит уже? — Да ладно вам, — отмахнулся Чанбин. — Я шучу. Или у вас тут теперь даже пошутить нельзя?       Тишина.       Хенни снова повернулся к плите. Грудь сжалась. Он чувствовал себя как тогда, в доме старого альфы: чужой, голый, прозрачный. Только теперь было хуже — Чанбин был в доме и заполнял собой всё пространство. И его никто не выгнал.       В гостиной Чан всё ещё стоял у окна, глядя на пустеющий двор. Он не шевелился. Просто ждал, пока двигатель стихнет окончательно. Он не хотел его здесь. Но если брат уже появился — не выгонишь. Только выдержишь.       Машина заурчала и резво выехала со двора, взметнув грязь и хвою. Чанбин не торопился. Он ехал медленно, чтобы не испачкать машину. В зеркале заднего вида ферма уменьшалась, будто сама втягивалась в себя, пряча тепло и запах хлеба.       Он хмыкнул. — Всё такой же, — пробормотал, включая радио.       Музыка хрипела — старая пластинка, что-то джазовое, ленивое. Он не стал переключать. Чуть приоткрыл окно. Весенний воздух пах мокрой травой и пеплом — где-то сжигали старую листву. — Хорёк дрожит, — сказал он себе. — Значит, не забыл.       Он не улыбался. Не насмехался. В голосе не было злобы — только усталость. И что-то похожее на удовлетворение. Он был груб. Да. Всегда. Но ведь никто не сказал: «Уходи». Даже Чан.       «Хорёк… нет, Хенни», — поправил он себя. Он больше не воняет шлюшкой. Он пах… цитрусом. Молоком, мятой, свежей выпечкой. Кто бы мог подумать. Даже в его взгляде что-то изменилось — не столько страх, сколько ожидание удара. Всё ещё ждёт. Но уже стоит. Не падает с ног, когда слышит голос.       Он бы тронул губами его щёку. Лизнул. Нет, этого не было. Но хотел бы. Посмотреть, что будет. Отшатнётся? Или замрёт — но не сбежит?       Интересно, что с ним сделали. И можно ли вот так — из перепуганного полусущества вырастить человека? Если Чан может так заботиться о нём… может, и его можно любить? — Даже таких, как он? — пробормотал он.— О чём ты, Чанбин?       Он прибавил газу. Фары выхватили поворот. Впереди — грязь, город, ночь. Может, пора бы снова заглянуть в старое место. Там, где ничего не требуют, кроме денег. Но не сейчас.       Сейчас он просто ехал. И думал: «Если этот дикий зверёк стал другим, значит, всё возможно. Может, даже я».

***

      На кухне звенела посуда. Вода текла, пенясь в раковине. Минхо тёр тарелку, не глядя. Руки двигались машинально. Чан стоял рядом, вытирая вымытое — молча, сосредоточенно. Они долго не говорили. Только звук воды, скрип дерева под ногами, и снаружи — коровы, качающие головами, будто тоже не знали, как реагировать на этот день. — Ты не прогнал его, — сказал Минхо.       Не обвинение. Не упрёк. Констатация.       Чан вытер чашку и отставил в сторону. — Если его не видеть — не значит, что он не существует, — сказал Чан. — Он ранит, — тихо. — А ты уверен, что это не способ защититься от того, что он сам ранен?       Минхо остановился. Смотрел в воду. — Почему ты всегда его оправдываешь?       Чан пожал плечами. — Потому что знаю его дольше, чем всех вас. Я видел, каким он был до. Каким стал. Он мой брат. — Он смеётся, когда страшно, — сказал Минхо. — Знаешь, на что это похоже? Как если бы ты горел и кто-то лил на тебя кипяток.       Чан повернулся к нему. — Сегодня у него день рождения.       Минхо поднял голову. — Что? — День рождения. Он провёл его здесь. С нами. На ферме, которую, по его словам, ненавидит. Но приехал. Привёз подарки. Даже Хенни. По-своему. Но привёз. — Чтобы напомнить, кто он, — голос Минхо стал жёстче. — Чтобы снова всех растревожить. — Или чтобы просто побыть с нами. Он не умеет иначе. У него нет другого языка.       Минхо вытер руки. Сел на табурет. — Я всё понимаю. Но Хенни трясётся от одного его взгляда. А ты молчишь. И он думает: может, это и есть норма. Может, страх — это нормально.       Чан подошёл ближе. Положил ладонь ему на плечо. — Я не молчу. Я наблюдаю. Я даю шанс. Но если он сделает что-то по-настоящему опасное — я встану между.       Минхо кивнул. Усталый, стиснув зубы. — Не хочу снова терять тишину, Чан. — И не потеряешь, — ответил тот. — У нас теперь есть стая. Мы больше не одни. Мы можем держать даже таких, как он, на расстоянии. Но не выгонять, пока есть шанс на что-то другое.       Минхо снова посмотрел в окно. За окном было темно. Но где-то там, по дороге, ехал человек, который притворяется, что ненавидит. — Ты всё ещё веришь, что он может измениться? — Я верю, что каждый из нас когда-то дрожал. И кому-то понадобился тот, кто остался рядом.       Они замолчали. Потом снова вернулись к посуде. И в этой тишине, в каплях воды и мягком свете звучало не меньше, чем в самых громких признаниях.