Глава 7

Свежий холодный ветер трепал волосы, переплетая тёмные пряди. Огонь внутри ржавой бочки давно погас, оставив на дне лишь крохотные угольки, покрытые копотью — их было видно с расстояния вытянутой руки. От гнилой туши матери не осталось и следа, только горстка серого пепла, который уже разносился лёгким невесомым дуновением. Полотно земли, покрытое тёмной пожухлой травой, примятой к самой поверхности, медленно колыхалось. Томный гул из шёпота сидел в ушах, и лишь тихие всхлипывания прямо над ухом возвращали в реальность. Свободная ладонь совсем замёрзла и противно зудела. Другую всё ещё держал Саша так сильно, словно боялся отпустить. Она была окутана теплом, её тыльная сторона чувствовала дрожь чужих пальцев и влагу на них.

Плач Саши постепенно стихал. Тот вытирал мокрые дорожки на своём покрасневшем от мороза лице. По краям зрения шатались бесформенные тени, периодически мечась из стороны в сторону. Они скорее вызывали усталость, нежели страх. Юра осторожно прислонился к чужому плечу, словно к стеклу. Кожей он почувствовал, как Саша встрепенулся, на мгновение застыв, но затем без сопротивления принял этот жест. По плоти, как мелкие жучки, побежали мурашки. Туловище от напряжения ссутулилось.

— Она больше не преследует тебя? — шёпотом произнёс Саша.

— Нет… Она пропала…

Голос надломился, горло сжалось изнутри. Ком, вставший в нём, саднил, блокируя речь. Звуки прорезались через невидимый болезненный барьер. Молчание отучило связки работать. Юра шмыгнул носом. Оттуда потекла мокрая блестящая струйка. Холод вызывал острое покалывание на щеках. Мышцы лица взял спазм, а челюсти сковало. Ледяной воздух играл на сухожилиях в черепе, язык занемел. Посмотрев на затянутое серыми облаками небо, парень прищурился. Пара белых хлопьев упала на лицо, вмиг тая и превращаясь в капли воды.

— Юр, смотри! Первый снег… — Саша подставил ладонь, на которую падали невесомые пушинки. Его речь всё ещё хранила остатки грусти, но в ней зияли проблески надежды. — Снег как новое начало. Твоя мама смогла уйти спокойно… Знаешь, эта погода похожа на какой-то знак.

Как погода может значить что-то? Это просто снег. Такой же, как и в прошлом. Юра нахмурился: Сашины слова были полны столь детской надежды, глупой невинности, что трудно было поверить, что он говорит это всерьёз.

— Ты странный… — вяло пробормотал он, с тоской глядя вдаль.

— Мне часто так говорят… Что я слишком добрый и доверчивый. Особенно Вова так считает. — Губы Саши накрыла лёгкая улыбка. — Значит, мы оба странные, да?

— Наверное.

Только теперь, когда мать исчезла, тело начало подавать голос. Пока её труп бродил за ним, внедряясь в плоть, это ощущение перебивало любую физическую боль. Сейчас же слабость разливалась волнами. В затылке покалывало, но не так, как в первый день после этой раны. Шишка на ноге напоминала о себе редко, была надёжно перевязана и пульсировала только при сильном нажатии. Липкий холодок иногда ползал по рукам и спине, а желудок сводило от голода: он не ел с рассвета. Положив ладонь на впалый живот, Исаев надавил внутрь, чтобы перебить слабый звук урчания. Он поспешно отстранился от Саши. Сердце в груди забилось торопливее, глотку склеивала вязкая тошнота.

— Есть хочешь? — Саша развернулся к нему. — Точно, ты с самого утра не ел, прости…

Саша легко улыбнулся, сощурив светло-голубые глаза, и потрепал его угольно-чёрные пряди волос, обсыпанные снегом. Юра вздрогнул от неожиданности, выставив кисть перед собой, но, поборов рефлекс, медленным движением опустил её.

— Не бойся, чего ты! Надо будет тебя откормить, ты очень худой, кожа да кости. — Он замолчал, а затем его словно осенило. — Пойдём на остановку? Там есть где присесть, и в этом месте почти никто не ходит. Она через полкилометра от магазина, я куплю еды, мы можем там посидеть…

— Хорошо.

Юра медленно побрёл за ним по слегка промёрзшей земле. Ноги едва слушались: суставы, казалось, тёрлись друг о друга, а колени подкашивались от каждого шага. Листья под ботинками глухо хрустели. Повсюду валялись консервные банки: наступая на них, можно было услышать короткий хрустящий звук тонкого металла, раздавливаемого резиновой подошвой. Ступни с трудом перешагивали через громоздкие сухие ветки.

Выйдя на пустырь, он огляделся. Саша уже шёл впереди в сторону небольшой остановки. Земля, припорошенная снегом, выглядела сейчас особенно пусто. Чем дальше ребята шли, тем реже встречались голые деревья. Чёрный мусорный пакет, колыхаясь, полз по полю. Снегопад сгущался: всё вокруг осыпал белый и пушистый тонкий слой хлопьев, но сквозь него слой тёмно-коричневой листвы не просматривался.

Вдали на мгновение мелькнула фигура мальчика с белёсыми, как этот снег, волосами. Его бледная, ровная кожа казалась фарфоровой, а лавандовые глаза было видно даже издалека. Тщедушную фигурку покрывала лёгкая одежда, а сам он стоял на снегу босиком. Внутри что-то ёкнуло. Юра вмиг бросился к нему, вытянув руку, пытаясь ухватить до боли знакомый силуэт. С сердцем, стучащим в горле, он пробежал несколько метров и резко замер. Губы ребёнка дрогнули в невесомой улыбке, прежде чем он исчез совсем. Исаев остановился, вцепившись пальцами в колени. Частое дыхание обжигало грудь, лёгкие щекотал морозный воздух. Фигура была совсем близко, всего в нескольких метрах, но стоило подбежать к ней — ускользала сквозь пальцы.

— Юра! — Саша сзади схватил его за руку. — Куда ты вообще…

— Показалось кое-что. Неважно. — Голос дрожал, а речь невольно сбивалась из-за отдышки.

Двое молча продолжили путь и вышли на помятый временем асфальт. В выбоинах стояли грязные полузамёрзшие лужи, в которых едва ли можно было разглядеть своё отражение. Их покрывал рассыпчатый лёд с водой. Через несколько метров уже виднелся магазин, а точнее — «агазин», как гласила вывеска: буква «м» с неё отвалилась. Тёмно-коричневая крыша укрывала белую исцарапанную дверь. На вбитом в неё гвозде висел мутный пластиковый файл с часами работы. На бледно-жёлтой стене потрёпанного маленького здания виднелись надписи: «навечно в сердцах студентов», «не ходи туда, продавщица кусается».

Саша остановился, обернувшись, и жестом пригласил второго за собой. Юра осторожно переступил через полусгнивший деревянный порог, который порос плесенью и, кажется, того и гляди развалится. Внутри стоял смрад от протухших продуктов. Всё было заставлено сырыми, порванными и склеенными скотчем картонными коробками, расставленными в несколько рядов. Над некоторыми фруктами летали мухи, а под стеллажами ползали тараканы. Серый кривой бетонный потолок протекал: сточная вода капала в лужу на полу из неровных плиток. Лампочка, висевшая на проводе, скорее привлекала мелких мошек, нежели светила. Она часто мигала, то слепя противно-жёлтым светом, то оставляя магазин в полной темноте.

В дверной проём влетело чёрное насекомое размером с высокого человека. Оно громко жужжало, взмахивая крыльями, и взирало на него сетчатыми глазами. Шершавые лапки раскинуты во все стороны, а жирное брюшко свисало почти до самой земли. Юра присел на корточки, пронзительно закричав. Зажмурившись, он выставил ладони перед собой. Спина покрылась липкой испариной. Что-то вязкое прошло через его плоть. Сквозь щели сжатых век он разглядел, что существа уже не было. Саша сидел напротив, положив руку на его трясущееся плечо.

— Юр… Что случилось?..

— Огромное насекомое… Оно влетело через дверь. — Язык обмяк, ощущаясь как вязкое месиво во рту, которое не подчинялось ему.

— Тише, тише… Там никого нет, насекомого тоже…

Тёплые чужие ладони прижали его к груди и погладили по волосам. Саша поспешно отстранился, осторожно помог ему подняться с пола, поддерживая под локоть. Скрип половиц и тяжёлое кряхтение за спиной вернули в реальность. Исаев слегка отошёл, но конечности ещё ощущались как нечто вялое и противно дрожащее. Поднявшись на ватных ногах, он вытер капли пота с побледневшего лица. Взгляд устремился в пол, словно это единственная плоскость, где он не встретит нечто жуткое. Сглотнув слюну, парень прижал пальцы к горлу. В ушах отчётливо стучало бешеное сердце, словно поднявшееся к самой глотке и засевшее там.

— Чего вы кричите?! — Послышалось возмущённое старушечье кряхтение сзади.

Юра боязливо развернулся: перед ними стояла низкая пожилая морщинистая женщина в клетчатом красно-белом переднике. На её полных ногах натянулись коричневые капроновые колготки со стрелками. Она ходила в серо-розовых тапочках, от которых разило потом и грязью. Парень поморщился. Её тонкие, сморщенные от презрения губы были подведены толстым слоем алой помады. Толстые руки, на которые кожа была натянута так, словно то была целлофановая плёнка, казалось, сейчас лопнут. Ярко-розовые ногти впились в потрескавшийся черенок старой швабры. Внутри грузно нависло чувство отвращения. Исаев молча проводил взглядом эту старую женщину, проследовавшую к кассе.

— Зачем орать в магазине! Молодёжь пошла! Вы сейчас оба пойдёте вон, услышали меня?!

Она развернулась к ребятам и ткнула Юре почти в лицо мясистым пальцем. Парень молча схватил её за руку, впиваясь в рыхлую кожу. Женщина взвизгнула и вытерла ладонь о свой помятый передник. На её кисти остались вмятины от хватки Юры.

— Ах! Ты за это получишь! Выметайся! Выметайся, я сказала!

— Извините, пожалуйста, он не хотел… Простите! — Саша виновато замахал руками. Он шепнул Юре на ухо: — Подожди у выхода, хорошо?

Парень вздрогнул. Эти слова словно ударили под дых, заставив что-то внутри оборваться. Тягучая тяжесть заполонила грудную клетку и повисла камнем. Медленными шагами он направился к выходу.

Внизу стояло помятое железное ведро, о которое он чуть было не споткнулся. Осторожно приподняв его за край, Юра наклонил жестянку. Из неё хлынула на пол грязная вода. Серая лужа разлилась по плиткам, металл с лязгом ударился об пол. Перешагнув через порог, он молча встал у двери в ожидании Саши. Пальцы мелко дрожали от напряжения, а по животу разливалось странное, приятное чувство, щекотавшее изнутри.

— Хи-хи! Ты мог её убить! — Где-то в пространстве визгливо прозвенело.

Юра ощетинился от чужеродного гула, вжимаясь в стену окоченевшим телом. Бешеный взгляд метался в попытке обнаружить источник шума. Липкий тремор сковал конечности. Саша всё не выходил, отчего Юре казалось, что он вновь остался один. Потирая предплечья, горящие от холода, парень сполз по стене, садясь на корточки. Изо рта вылетали клубы тёплого воздуха, который словно навсегда покидал его. Фаланги пальцев впивались в плечи в попытках хоть как-то разогреть онемевшую плоть.

Неторопливые шаги за дверью заставили его вмиг обернуться: Саша распахнул скрипучую дверь, которая едва держалась на одной-единственной петле. В ладонях он сжимал два картонных стаканчика с «Дошираком», из которых струился пар. Парень осторожно протянул Юре один. Тот схватил его обеими руками с такой опаской, словно кто-то вот-вот намеревался отнять у него еду. Он принюхался к пластиковой крышке. В нос сразу же ударил влажный жар и запах специй, лапши и свежего мяса. Нижняя челюсть наполнилась жидкой слюной, а замёрзшие пальцы с жадностью прижимались к тёплому картону.

— Пошли? — Саша с неподдельным интересом взглянул на Юру, держащего лапшу быстрого приготовления. — Ты никогда такую не пробовал?

Тот лишь отрицательно покачал головой, трепетно прижимая к груди картонный стаканчик, стараясь не расплескать кипяток. Ногти впились в картон так, что того и гляди проткнут. На Сашу исподлобья уставились хищные, бездонно-чёрные глаза. Оторвав зубами крышку, Юра сунул пальцы в пожелтевший бульон. В нём плавали рыжие и зелёные кубики, пахучие приправы и крохотные, похожие на мясо, кусочки. Горячая вода обжигала фаланги, но парень сжал спутанные полусырые макаронины в кулак. Поднеся к сведённым от голода губам, он не стал жевать. Запихал в рот и с усилием проглотил.

— Юр! Никто не отберёт у тебя… Лапша не заварилась ещё! Там есть вилка пластиковая… — Саша с опаской поглядывал на него, но, поймав голодный взгляд, отступил. — Хорошо, если тебе так спокойнее… Ты давно нормально не ел, да? — произнёс он скорее себе под нос, нежели Юре. — Твой отец редко приносил что-то съедобное?

В ответ он получил лишь короткий кивок. Юра с чавканьем уминал остатки лапши, вылизывая с рук каждую упущенную каплю. Вкус еды был настолько ярким, сочетающим в себе не только варёное тесто, но и непонятные резиновые, но съестные овощи, что желудок от этого лишь сильнее урчал, требуя больше и больше. Сашино молчание казалось странным, жутким до того, что трудно было угадать, какая реакция последует дальше.

— Ты доел? Вкусно? — подал он голос, пока Юра судорожно вливал последние капли жидкости в глотку. — Такой голодный…

Парень вытер с губ остатки жирного бульона. Нутро непривычно заполнила тёплая пища, будто что-то живое поселилось внутри. Живот слегка увеличился в размере, сытый орган туго натягивал тонкую кожу. От непривычного количества еды Юру слегка подташнивало. По стенке глотки гуляло что-то ядрёно-кислое, но он с напряжением сглотнул слюну, проталкивая желудочный сок обратно. Сытость давно была чем-то чуждым, а теперь вместе с ней пришло лёгкое расслабление и тягучая сонливость.

— Юр, я позвоню Коле по таксофону? Вон будка. — Саша ткнул пальцем в правую сторону, где в паре метров от магазина стояла та самая стеклянная кабинка.

Исаев молча кивнул. Вместе они вошли в узкое стеклянно-пластиковое помещение, где на чёрной, изрисованной маркерами стене висел белый телефонный аппарат с закрученным, как пружина, проводом. Парень прежде не бывал в таком месте, поэтому с нескрываемым интересом наблюдал, как Саша опускает в небольшое отверстие монетку. Ломота заставила его прильнуть к холодной железной панели аппарата, оперевшись на неё. Голова слегка кружилась, вой и мешанина голосов в голове ещё сильнее вгоняли в сонливость.

Набирая цифры, Саша прокручивал колёсико до упора, а когда отпускал, телефон странно тарахтел. Исаев приложил щёку к холодному и запачканному пылью стеклу. От дыхания оно вмиг запотело. Он вглядывался в призрачный узор из капель, пока Саша слушал тихие гудки, доносящиеся из аппарата.

— Коль, не выйдешь? Мы с Юрой на улице, если хочешь, приходи к нам. А, где? Мы на остановке у магазина будем. Да, давай!

Он бросил трубку, положив её на железный рычаг. Выйдя из таксофона, ребята побрели по заснеженной тропе вдоль длинного пустыря и трамвайных путей с другой стороны. Транспорт здесь давно не ходил, рельсы были завалены мусором и снежным покровом. Вдали за редкими деревьями виднелись серые дома, конец одного района и начало другого.

Голова совсем замёрзла, становясь похожей на мокрый снежный ком. Земля под ногами словно плавала, держать равновесие на ходу становилось всё тяжелее. Доковыляв до трамвайной остановки, парень присел под её прозрачным потрескавшимся навесом. На холодном асфальте сидеть было весьма неприятно: он вдавливался в тазовые кости, отзываясь онемением в коже и ноющей болью, но ноги устали от ходьбы. Саша сел рядом с ним, плечом к плечу. Его плоть, по ощущениям, казалась более разгорячённой. Щёки ныли, а уголки губ от мороза онемели совсем.

— Прости… Тебе же холодно…

Он поспешно снял с себя куртку, оставаясь в одном свитере. Тёплая и пушистая ткань легла на плечи. Исаев укутался в неё, как в мягкое одеяло. Впрочем, мягкой её трудно было назвать: мех кололся, а шея от него слегка чесалась, но в куртке было тепло. Чужая ладонь смахнула снег с его головы. На асфальт попадали мелкие хлопья. Кожа на руке покрылась влажным слоем воды от оттаявших снежинок.

Сонливость лишь сильнее брала верх над ним. Подтянув к себе колени, он улёгся на зачуханный асфальт. Сомкнув глаза, зарылся в чужую тёплую одежду, правда, ненадолго: почувствовав шевеление справа, Исаев через щели полузакрытых век уставился на Сашу.

— Вов… Ты как тут оказался? — в недоумении бросил тот.

Перед ними стоял Вова Котов, в плотно застёгнутой на тощей фигуре кожанке. Шапка-ушанка, небрежно накинутая на голову, закрывала его каштановые волосы от снегопада. Чёрные ботинки, зашнурованные аж до середины икр, были слегка измазаны грязью. Парень рывком поднялся с земли, взгляд его потерял прежнее спокойствие, улавливая то презрение, с которым на него свысока глядел Котов.

— Оказался, оказался! — пробурчал он сквозь зубы. — Дядя отвёз к репетитору, я подождал, пока он уйдёт, и свалил.

— Вов, он тебя накажет… Ты же знаешь его. Я понимаю, что это ужасно, но мы оба знаем, что будет!

— Да будто меня это волнует. Поживу у тебя.

— Но ты не можешь жить у меня вечно! Твой дядя вполне может начать тебя разыскивать. Его не устроит то, что ты где-то таскаешься, — рывком встав с асфальта, заявил второй.

— А твоё ли дело, что он скажет! Я как друг прошу тебя переночевать у меня! А тебя, значит, волнует какой-то старый хрыч?!

— Да, Вов, волнует! Меня волнует, что он тебя изобьёт! Меня волнует, что ты пострадаешь! Меня волнует твоё здоровье, потому что его ударов ты можешь просто не выдержать!

— Ах ты! — Вова шагнул ближе, впиваясь в него глазами. Он так сильно стиснул челюсти, что на скулах заиграли желваки. — Ты думаешь, я слабый! Так вот что ты думаешь! Что тронь меня пальцем — и я лягу пластом!

Он подошёл к Саше вплотную, его длинные костлявые пальцы плотно вцепились в ткань свитера. В голубых глазах Исаев заметил страх, которого прежде в нём не видел. Другой судорожно вцепился в его запястья в попытке отстраниться. Котов вёл себя так, словно имел право делать всё, что ему вздумается. Сердце в груди парня загорелось, а поджилки затряслись от напряжения и странного желания что-то сделать. Фигуру Котова на мгновение заменила массивная туша отца. Он нависал над вторым так сильно, что тот, казалось, вот-вот потеряет равновесие, а его кулак, сжимающий ткань тёмно-синего свитера, готов был вот-вот её порвать.

Исаев медленно сжал пальцы, с силой проводя костяшками по шершавому асфальту. Трепещущее нутро разогревалось всё сильнее, а побелевшие губы сомкнулись в тонкую нить. Стальной взгляд устремился в то самое костлявое высокомерное лицо Котова, прожигая его насквозь. Поднимаясь с холодной земли, парень едва слышно подступил к Вове. Задрав ладонь, он со всего размаху влепил ему пощёчину. Раздался короткий хлопок. Ладонь жгло и щипало. Котов ошеломлённо застыл, потирая ушибленную щёку подушечками пальцев.

— Дрянь такая! Кто тебя лезть просил! — Вова вмиг отцепился от него, озлобившись и сверкнув глазами. — Псих больной, лезешь куда! Заткнись и сиди, пока я тебя в лепёшку не размазал!

— Вов, да что происходит! — вскричал другой, оттаскивая его от Юры.

— Заткнись, Разумовский, — холодно процедил Котов. Он впервые назвал Сашу по фамилии.

От тяжёлых медленных вздохов горло начало саднить. Его обжигал ледяной воздух. Снег вокруг валил ещё гуще, начав заходить под навес остановки. Сердцебиение ускорялось, а прожилки на лбу распирало. Напряжённые мышцы лица сводило от желания порвать того, кто перед ним. Он прекрасно видел, что Вову одолевают те же мысли. Сзади послышались невесомые шаги, приближающиеся к ребятам, но до них совершенно не было никакого дела. От ветра в ушах стучало, а ноздри саднило.

— Саш, ты звал? Эй, эй, вы чего дерётесь? — послышалось сзади.

Исаев обернулся. К остановке, запыхавшийся, приблизился Рыжий. Тот самый веснушчатый парень, который пару дней назад вернулся со школы вместе с ним. Коля бросил на него хмурый взгляд, отступая от Котова. Благодушные зелёные глаза в замешательстве уставились на двух взбешённых. Они нехотя отцепились друг от друга: парень подметил, с каким омерзением Вова вытирал пальцы после того, как коснулся его.

— Не лезь, бля! Бесишь, — пробурчал Котов сквозь зубы.

— Почему? Ты в школе был не в духе, а сейчас чего? Чего вы оба сцепились, как две собаки? — в недоумении пробормотал Коля.

— Тебе по роже прописать? — парень дёрнулся, потирая костяшки. — Ты не представляешь, как ты раздражаешь! На тебя смотреть тошно! Чё ты вечно лезешь, иди отсюда! Чё, так общаться охота! Если до тебя не допёрло до сих пор, я второй раз язык мозолить не собираюсь! Ты. Лишний. Усёк? — Последнее он произнёс ледяным тоном, отрывисто и по слогам.

— Вов... Прости... — Болотно-зелёные глаза помутнели, заблестели, наполняясь влагой.

Саша подступился ближе, сжав кулаки. Юра никогда прежде не мог представить, чтобы тот злился. Улыбающиеся прежде губы были поджаты, а очки запотели от тяжёлого и оживлённого дыхания. От Саши веяло таким холодом, который он словно не способен был выдать никогда.

— Прекрати. Извинись перед ним, — вырвалось с его губ так тихо, словно он пытался сказать это одному лишь Вове.

— А не то что? Что, указываешь мне? — его зубы холодно оскалились.

— Что? А то, что я твой друг. Или нет?

Вова замер, словно его чем-то пронзили. Сквозь тени парень рассмотрел в его выражении тень раскаяния. Проблеск её пробил тяжёлую мину, но уже через секунду в лице его снова встало то равнодушие и злоба. Пихнув его плечом, Котов побрёл вдаль по дороге. Исаев ещё долго провожал его вытянутую фигуру глазами, пока она совсем не скрылась из виду. Внутри грузом нависло мерзкое и липкое чувство, ставящее под сомнение каждого человека, стоящего перед ним. Все они стали словно пустышками, побыв с которыми, лишился всякой силы за полдня.

— Коль, прости что так вышло. Я не знаю, что с ним такое.

— Я, наверное, пойду... — Рыжий скривил губы в попытке натянуть улыбку и, помахав на прощание рукой, устремился вдаль.

— Коль... Прости! — второй успел лишь выкрикнуть это, но Исаев схватил его за основание ладони. — Да, пойдём домой. И ты прости. Я не понимаю, что с ним за дрянь.

Юра уже не слушал его. Ветер громко ныл, крича что-то невнятное. В середине плавало чёрное пятно, словно поглощающее всё в себя. Веки устало смыкались, но он уже вялыми шагами волочил ноги вслед за ним. В уши ему что-то назойливо шептали, как назойливый рой мошек. Прижав к вискам ладони, парень заслонил ушные раковины от ветра и шума, но тот как назло разразился только сильнее. Шатаясь на ходу, он вглядывался лишь в комья густого снега, чистого и пустого. На каждом шагу белые хлопья хрустели, а он проваливался туда, как в вязкую кашу.