Глава 6

Затылок раскалывался, будто в нём пробили дыру. Тело ломило так, что оно, казалось, забыло, как двигаться. Склизкое движение капель пота по лбу прошибало волной озноба. В веках словно лежали два булыжника, которые с трудом позволяли разлепить глаза. Уже привычная мыльная пелена покрывала их толстым вязким слоем. В желудке бушевало непонятное месиво, хотя ел он немало часов назад. Опираясь на дрожащую руку, парень на ватных ногах поднялся со старого дивана, его ржавые пружины привычно заскрипели.

Перед глазами вновь висело тело женщины на петле из верёвок, от которого уже доносился запах разлагающейся плоти и гноя. Мертвец привычно улыбался, обнажая остатки оскалившихся зубов. Некоторые из них почернели, из-под протёртых гниющих дёсен виднелись проблески костей челюсти. Пустые глазницы, слегка запавшие, смотрели в никуда. С безжизненных запястий, свисающих практически до самого пола, слезала иссохшая кожа, на обратной стороне которой поселились личинки. С каждым днём мать разлагалась всё больше. Её плоть стала легче, часть тканей отмерла, но она всё равно дышала и изредка говорила.

Юра, шатаясь, побрёл по коридору, прислоняясь к облезлой стене. Из квартиры не доносилось практически никаких звуков, за исключением редких шорохов в стенах соседних квартир. Звенящая тишина вокруг ощущалась плотным комом в ушах, звуча громче криков. Пустое помещение казалось холоднее, чем с чьим-то присутствием. Оно было окутано омертвевшей материей, поглощающей его одного, но ничего живого в себя не вмещало. Ни души не было сейчас поблизости, в этом стылом и безлюдном доме. Опустившись на пол, подросток обнял колени. Взгляд упал на комнату, только что им покинутую. Мать стояла там же абсолютно неподвижно. Она переместилась лишь на то расстояние, на какое от неё отдалился сам Юра.

Застывшие пальцы накрыли лицо. Влажные подушечки упирались в виски, пытаясь заслонить ту картинку. Грудная клетка вздымалась под тяжестью частых рваных вздохов. Конечности непроизвольно поджимались, пытаясь вжать в себя его самого. Сквозь щели дрожащих фаланг парень видел мать. Она стояла уже совсем рядом, почти касаясь. Трупный смрад ощущался как его собственный. Он проникал глубоко в лёгкие, становясь частью тела, и выходил через ноздри при каждом выдохе.

Сидя неподвижно, подросток не ощущал течения времени. Ритм дыхания, шевеление половиц под ним были единственным, что его окружало. По коридору гулял уличный воздух, пропитанный чем-то морозным и грузным, будто это был не привычный кислород, а неизвестная чужеродная материя. Движение пола под ним ощущалось кожей. Поверхность проваливалась, а затем вздымалась, двигая его за собой. Снизу давило на стопы, то подымая их выше, то вдалбливая вглубь.

Из пустоты послышался торопливый лязг ключей. Оторвав лоб от согнутых в коленях ног, парень взглянул на Сашу, только вышедшего из-за двери. Его лицо, слегка поплывшее, обратило свой взгляд на Юру.

— Юр, как ты? Извини, что вот так оставил, уроков сегодня много было.

Юра молча кивнул, поднимаясь с пола. Потеряв равновесие, он оперся о бетонную стену. Саша снял ботинки и направился в комнату. Чувство, что существо не ушло, нарастало в груди. Тяжело дыша, парень прошёл по коридору, переступая через порог. Колени подкашивались, а пространство вокруг искривлялось, превращаясь в бесформенную кашу. Посреди комнаты всё ещё висел мертвец. По коже пошли мурашки, когда пришлось проходить мимо него. Чужое дыхание обжигало его спину: казалось, оно отравлено.

— Чего такой грустный? Всё нормально? — зевая, спросил Саша.

— Нормально, — полушёпотом отрезал Юра.

— Я вот в школе был… Вова ведёт себя странно, вечно он грубит… — по его лицу пробежала лёгкая улыбка. — А ты чего молчишь? Не любишь разговаривать?

— Я мало с кем общался… — по спине пробежал холодок.

— Не любишь?

— Нет. Другие говорят, что я странный.

Повисла пауза. Над головой нависало изуродованное тело, вонь от которого била в ноздри так, что дышать было отвратно. Саша сидел не шелохнувшись, будто не замечал ничего. Почему он не скажет? Почему не говорит, что в квартире труп женщины? Разговор отвлекал, но он не избавлял от той тяжести, что держала его за горло.

— Ты не странный. Ты просто другой, — прервал паузу Саша. — Может, ты видишь больше, чем другие, но ведь все мы отличаемся. Какой бы ни был мир вокруг, всё равно приходится жить в нём…

Юра замолк. От фразы веяло гнетущей безысходностью.

— Извини, если это прозвучало слишком тяжело… Всё-таки мы созданы, чтобы жить, а не выживать. Всё наладится…

— Ты веришь в это?

— Я не знаю, просто хотелось бы верить...

Исаев опустил голову на сложенные конечности. Стужа словно прогрызала дыры в костях, а мертвец, стоящий рядом, уже врастал в него. Парень чувствовал, как сам гниёт, покрываясь струпьями. Плоть иссохла так сильно, что начинала на глазах отслаиваться. От неё тоже исходил тот смрад. Уронив кисти на колени, он застыл в ужасе: часть предплечий и тыльная сторона запястий покрылась чернотой, будто её выжгли.

— Я гнию... — шёпотом произнёс Юра, уперевшись взглядом в пол.

Лицо Саши в миг исказила эмоция. Какая — Юра определить не мог. Неуверенное трепетное прикосновение легло ему на плечи. Его передёрнуло, но контакт с чужим телом сейчас не казался опасным. Сашины пальцы скользнули на лопатки, впиваясь в ткань. Позвоночник окутало тепло. Человек, который сейчас его держал, был единственным живым в этом мире. От него не пахло смертью: от него пахло тканью и хозяйственным мылом. Это был не удушающий смрад, как от матери.

— Мать ещё жива. Её тело рядом. Она никогда меня не покинет... Я сам умираю...

— Тише, тише... Ты видишь её? Она сейчас рядом? — послышалась дрожащая Сашина речь.

— Да... Она стоит тут... Но её выкинули... В развалины...

— Её не похоронили... Кто выкинул? Когда?..

— Это было три года назад.

                           ***

Та ночь была беспокойной. Сгустившаяся тьма окутывала каждый угол их квартиры, от подвала внизу до комнаты, где он сейчас лежал, свернувшись калачиком. Храп отца в паре метров заставлял ежесекундно вздрагивать. Мужчина развалился на матрасе, укрывшись одеялом, и громко сопел. От его неподвижной туши разило потом, гнилыми продуктами и немытой одеждой. От вони, привкус которой уже ощущался на языке, приходилось закрывать нос рукой, надеясь, что собственный запах кожи перебьет этот смрад. Тошнота обожгла пищевод, а желчь подкатила к самому горлу.

Тихие стоны разносились по коридору. Они не прекращались с того момента, как отец снова избил мать за то, что она кричала. Скулящие звуки били по ушам. Уставшие глаза слипались, но этот невнятный человеческий шум вновь будил его. Юра зажимал уши, но всхлипы всё равно были слышны.

Внутри росло раздражение. Звуки доносились до тех пор, пока резко не сошли на нет. Мальчик бросил взгляд на окно, за которым виднелась луна. На миг она стала алой, а её белый свет померк, уступая место всепоглощающему красному пятну. Сердце в груди забилось чаще, а конечности от ужаса стали ватными и ноющими.

Осторожно перешагнув через отца, Юра вышел из комнаты. Алиса спала в углу и не слышала ни стонов, ни шумных движений. Чтобы не будить её, он прокрался по коридору в ванную, где теперь вместо звуков стояла мёртвая тишина. Абсолютно чёрное крохотное помещение, казалось, сейчас затянет его внутрь. Глаз не мог различить ни единой детали.

Света в квартире давно не было. Ни единого отблеска не проникало внутрь ванной, пребывавшей в кромешной тьме. Тяжёлое дыхание себе под нос было единственным, что разрушало гробовую тишину. Взглянув в мутное кухонное окно, парень увидел лишь самое начало рассвета, который пока не способен осветить происходящее в ванной.

Сидя в коридоре, прислонившись к стене, он наблюдал утомительную тягучесть времени. Рассвет заглянул в окно лишь спустя, по ощущениям, пару часов. Белый рассеянный свет проник через стекло в помещение, слегка осветив ванную комнату. К ржавому крючку на потолке была привязана толстая облезлая верёвка. Она была затянута на костлявой шее матери, прямо под головой, которая имела неестественный наклон. Посиневшая кожа трупа была испачкана грязью. Вздутые вены на лбу выглядели словно бирюзовые канаты. Из основания хребта торчала сломанная кость, раздирающая рану, из которой лилась кровь. Она капала на пол, образовывая большую лужу. Выпученные красные глаза с лопнувшими капиллярами практически выпадали из её глазниц. Она почему-то мало отличалась от матери до этого. Скорее, это была та же женщина, только странно висящая под потолком. Та же мать, только с длинной шеей, с трупно-серой кожей и налитым кровью лицом.

Парень молча глядел на неё. Чёрные глаза смотрели в другие, такие же бездонные, но отупевшие и холодные. Они смотрели сквозь всё, будто обращены не к Юре, а к целому миру. Встав с пола, он забрался на край ванной и равнодушно развязал тугой узел, связывающий уродливую женскую тушу и ржавый крючок. Побелка посыпалась на волосы, а на тело матери спадали засохшие куски краски около основания крепления.

Тело с грохотом упало. Какая-то кость хрустнула, когда оно вдарилось об пол. Женщина свалилась в свои же испражнения, части выпавшего кишечника и лужу крови. Она была как перерубленная: каждый сустав вывернут наизнанку, не похожий на естественное положение. Из неё выползали мелкие черви. Тихие шкварчащие звуки доносились от матери.

Вонь поблизости скрутила Юру. Ладонь инстинктивно прижалась ко рту, сдерживая рвотный позыв.

— Чё блять за шум?! — вяло донеслось с другого конца квартиры.

Грузные шаги заставили сердце стучать быстрее. Парень вжался в угол. На лбу и спине выступила испарина. Он сглотнул и, затаив дыхание, дожидался отца. Топот стал громче, и вскоре показалась высокая босая массивная мужская фигура в запачканной майке и серых шортах. От него разило сильнее, чем от трупа.

— Блять! — резко заорал он, от сонного голоса не осталось и следа. — КАК ТЫ, СВОЛОЧЬ ТАКАЯ, СДОХНУТЬ СМЕЛА! ТВАРЬ НЕБЛАГОДАРНАЯ! КТО СУКА БУДЕТ ГОТОВИТЬ ЖРАТЬ! ХОТЯ ТЫ И ЖИВАЯ НИХУЯ НЕ ДЕЛАЛА! ДАЖЕ НЕ ПОТРУДИЛАСЬ ИЗ ДОМА УЙТИ И СДОХНУТЬ ТАМ! А МНЕ ДЕРЬМО ТВОЁ УБИРАТЬ! БЛЯТЬ, КАК ЖЕ СМЕРДИТ!

Крики били по ушам, отдаваясь ноющей болью в голове. Отец неистово орал, замахиваясь руками, брызгая слюной и покрываясь красными пятнами. Он, казалось, и вовсе забыл про Юру, который молча стоял рядом. Подросток вжался в стену спиной, покрытой липкими холодными каплями. Пот скатывался по рвано отстриженным смольно-чёрным волосам и солёными ручейками стекал на запачканную футболку. Сквозь пьяные вопли мужчины до него едва доносились тихие шаги. Обойдя отца, парень на трясущихся ногах направился к комнате. Перед ним стояла Алиса: её худое лицо потеряло всю краску.

— Юр… Что случилось… — девушка прильнула ледяной взмокшей щекой к его лицу.

Парень обхватил её ладонями. Своей бездвижной кожей он чувствовал, как на чужой плоти выступают мурашки, как дрожит каждая её мышца. Юра не знал, как объяснить то, что произошло.

— Она лежит и не двигается, — отрезал он.

— Что…?

— Она висела под потолком, а теперь лежит и не двигается. Из неё течёт, и внутренности выпали.

Чужая дрожь на момент прекратилась, но тут же накатила с новой силой. Колебания её конечностей ощущались так остро, что всё в нём сейчас ныло. Они словно пронзали и его, заставляя трястись собственные кости глубоко внутри. По мокрому лицу сестры пошли алые пятна. Побелевшие губы растягивались от рыданий, а из сморщенных век лилась сплошная боль. Этот плач был громче ора отца, на который ничего не откликалось. Приглушённые всхлипывания разжали каждый мускул его оцепеневшего стана, лишая его воли. Конечности беспомощно откинулись вниз, парализуемые чем-то, что вновь и вновь лишало его реакции. Замешательство внутри застряло комом глубоко в пересохшем горле. Юра не мог понять, почему она плачет, почему отец кричит и почему мать лежит на полу, уродливо развалившись на кафеле.

Тонкие губы дрогнули в улыбке. Шершавые обветренные руки легли на затылок Алисы, от чего она вздрогнула, прижавшись к нему. Тёплое опьяняющее чувство спокойствия расползлось по венам, будто превращая его в сплошную слизь. Зарывшись носом в тёмных волосах девушки, он тихо шептал:

— Всё хорошо… Мать просто лежит… Она будет вечно лежать… Но она больше ничего не сможет сделать.

— Она… Умерла… — Юра чувствовал, как от слёз девушки намокла его футболка, как звенит её голос.

— Иди в комнату. Всё в порядке. Отец уберёт мусор, и мама будет лежать в другом месте. Всё в порядке. Ты больше не увидишь её.

Юра осторожно поддержал её, помогая дойти до комнаты. Усадив Алису на пол, парень дошёл обратно до ванной. Отец доставал из каморки под полом старый заржавевший топор. Острое стальное лезвие блеснуло на свету. Грубые мужские ладони сжали черенок. Отец занёс инструмент над затылком и с грохотом отпустил. Послышался глухой хруст кости. Стопа матери теперь валялась отдельно от остальной ноги. Разрубленное мясо кровило. Густая грязно-коричнево-красная жидкость брызнула отцу в лицо. Большая ладонь тут же стёрла брызги с кожи. Мужчина отодвинул стопу в сторону.

— Чё стоишь, щенок! Неси мешки и тряпку! А как принесёшь — садись и руби, блять! Не мне же это делать!

Парень поднялся. Черви уже расползлись по линолеуму. Поморщившись, он поднялся и, переступая через них, дошёл до кухни, где всё было завалено пакетами и хламом. Слой пыли на потёртом полу, цвет которого трудно было сейчас определить, прилипал к влажным грубым ступням. Здесь запах гнили ощущался сильнее, чем по всей квартире. Желчь вмиг обожгла горло. Прижав фаланги к острому кадыку, он сглотнул ком слюны и ступил дальше. Тёмное помещение пошло волной, а пол искривился, как бумага. Рухнув, парень ползком добрался до жеваного целлофана. Пакеты лежали в самом углу. Схватив их, он, опираясь на основания ладоней, ползком добрался до отца.

Мать уже ели две чёрные фигуры. Юра вздрогнул, прижавшись к стене. Отец отрубил конечности от туловища, а твари уже потрошили органы. Длинные множественные костлявые отростки, покрытые шерстью, хватали разорванные кишки и пожирали их. Чавканье и скрежет топора стояли гулом в голове. Парень в испуге, что чудовища сожрут и его, затаил дыхание, но на него не обратили ни малейшего внимания. Звонкий смех вперемешку с визгом вырывался из ртов существ. Их маленькие белые, далеко посаженные глазки глядели во все стороны. Ритм капанья лужи с порога на пол лишь забавлял их, заставляя повторять: «Капает! Хи-хи, капает!». Острые кривые зубы кусали останки кровоточащих органов, с хлюпаньем отрывая их от остального тела. Отец отпустил черенок из железной хватки, и твари раздосадованно разошлись по квартире, хихикая и визжа.

— Чё встал! — прикрикнул мужчина на Юру, стоящего столбом у дверного косяка с облезлой краской. — Клади в пакет!

Скользкое ощущение предшествовало действию. Где-то на подкорке уже чувствовалось то мокрое и склизкое прикосновение к рубленому мясу, покрытому охладевшей кожей. Сглотнув, парень осторожно коснулся окровавленной ступни. Часть крови уже свернулась в потемневшие сгустки. На зачерствевшей пятке и между пальцев размокшая земля, длинные пожелтевшие ногтевые пластины пошли волнами, а под ними скопилась грязь. По ротовой полости, словно иголками, пошёл спазм. Небрежно швырнув стопу в мусорный мешок, он поднял за ней и вторую. На голенях мышцы задубели, а последний слой слегка скатывался. Насквозь было видно кривой разрез пористой кости и тонкую прослойку жира, расположенную над перерезанными венами в виде ткани из жестковатых горошин.

Туловище пришлось класть целиком. Юра осматривал спутанные жёсткие волосы внизу тазовых костей и видимые гениталии, от разрезов истёкшие жидкостями внутри организма. Над рёбрами просматривались молочные железы, похожие на непонятные отростки чего-то плотного. Единственная часть туловища, которая не похожа на проступающие кости. Части голого тела без конечностей, обросшие грязными волосами, имели уже слегка бурый оттенок. Парень никогда не видел свою мать такой. Она выглядела как уродливая разобранная кукла, которая не могла сопротивляться чужим прикосновениям и тому, что сейчас еë разбирают на части.

Отрубленная голова валялась в мешке вместе с торсом. На затылке и висках виднелись проплешины и залысины. Черные смольного оттенка волосы пахли кожным салом. Скулы будто скоро прорежут лицо, под распахнутыми глазами виднелись лиловые синяки и сосуды, а губы на восковом лице сморщенные и бледно-розовые.

Мать разобрана по пакетам. Парень протёр лужи жидкости с замызганного кафеля и, отдышавшись, встал. Тыльная сторона ладоней запотела и потеряла тепло. Желудок выл от голода, а живот практически прилип к спине. Плечи бил жар, а конечности немели от холода. Во рту и под подбородком расползалось ноющее ощущение. Поднявшись с окоченевших костей таза, парень доковылял до кухни. Около мойки, в которой воняло плесенью, лежал зачерствевший, но не испорченный ржаной хлеб. Слюна вмиг наполнила собой нижнюю челюсть. Подтирая эту пресную струйку, стекающую по подбородку, он начал вгрызаться в эти полбуханки. На хлебе прорезались глаза, но Юра продолжил кусать его. Запястья бил тремор, руки едва могли держать еду. На хлебе вновь проступили глаза, глядящие на него и, казалось, смеющиеся, но на это было наплевать. Выжить. Надо выжить.

Дожёвывая чёрствый хлеб, парень чувствовал, как сердце начало биться более оживлённо. От облегчения колени задрожали. Отец встал со своего места, и его размытое в глазах тело, смешавшееся в мутное массивное пятно, направилось к ванной.

— Чё встал, сволочь! Бери пакеты! — прохрипел он басом, открывая дверь старым ключом.

Парень схватил три громоздких мешка, наполненных частями матери. С трудом волоча их, он вместе с отцом вышел из-за двери, а затем поднялся по обшарпанной каменной лестнице. В проёме находилась решётка из толстых прутьев с тёмно-зелёной слезающей краской. Отворив её, парень увидел за распахнутой входной дверью проблески слепящего света. Зажмурив веки, он направился вслед за массивной фигурой отца. Время раннее, и прохожих на улице не было. Редкое карканье птиц вдалеке и гул прохладного осеннего ветра, треплющего волосы, были единственными звуками в окружающем их пространстве.

Позвоночник ныл так, что Юра сгибался под тяжестью груза, который приходилось нести. Тяжёлые вздохи драли грудную клетку так, что хотелось выть. Серые низкие дома то вздымались, то опускались вниз до человеческого роста. Они расползались, окна внутри них искривлялись в спираль. Редкие тени проходили мимо них, но их мимолётное движение было лишь шумом.

Выйдя за пределы однотипных бесцветных домов, двое направились вдоль безлиственных деревьев. Заброшенное кирпичное здание с выбитыми окнами уже виднелось вдали. Ветви под грузом монотонных тяжёлых шагов хрустели, врезаясь в тонкую резиновую подошву. Жёлтые листья, оставшиеся на деревьях, отражали собой яркий солнечный свет. Чёрные полосы на берёзах глядели на него. Их зрачки пристально следили за каждым движением. Из земли тянулись костлявые пальцы, жаждущие забрать под рыхлую, заросшую мхом и старой сухой травой почву.

— Идём с нами… Идём… Под землёй тепло… — шептали деревья вслед.

Сон склеивал веки, но парень держался, стараясь не смыкать их. Небо из слепяще-белого превратилось в безоблачное лазурное полотно. Шелест листвы, гонимой прохладным ветром, словно усыплял. Отец шёл впереди. Он медленно переступил порог заброшки и спустился в яму под проломленными старыми трухлявыми досками.

— Пошевеливайся! — прикрикнул он вслед.

Юра последовал за ним. Сырые промозглые от влаги доски слегка скрипели. Они казались мягкими, когда наступаешь на них. Парень кинул мешок, где валялась голова и тело матери. Плоть стукнулась о землю вперемешку с осколками от бутылок и кучей хлама. Все три пакета уже валялись в яме под завалом деревянных брусков. Мать смотрела на него через этот самый тёмно-серый целлофан мутными глазами. Её взгляд выглядел таким присутствующим, что трудно было поверить в то, что она сейчас прощается. Тонкие белые губы трупа дрогнули в улыбке. Юра поёжился от холода. По бледным худым рукам, покрытым синяками и царапинами, побежали мурашки. Потирая ободранные костяшки, он направился назад вслед за отцом.

                            ***

— И она до сих пор… Там?.. — Саша поднял заплаканные голубые глаза на Юру.

— Нет… Она ожила и ходит за мной. Постоянно.

Тяжёлое молчание вновь повисло в тесном помещении. Труп громко дышал в спину, а его костлявые руки обхватили его шею. Юра чувствовал, как воздуха становится всё меньше. Костлявые запястья покрываются чёрной пушистой плесенью, перемещающейся уже на фаланги. Гниль словно сжирала их, превращая из живой кожи в сырые обрубки. Ногти с каждым днём истончались, становясь из бледно-серых чёрными. Верхние конечности онемели, начав отниматься. Протухшее дыхание внедрялось в шею и спину. По ним пополз холодок.

С каждой секундой мать забирала его жизнь. По ногам уже ползали тараканы, щекоча замёрзшие худые голени. В глазах пошли мушки, чёткая картинка размылась совсем. Чужие тёплые руки схватили его за плечи и с силой встряхнули.

— Тише. Ты не умираешь… Мы что-нибудь придумаем. Её не захоронили, поэтому она не может отпустить тебя. — В Сашиной речи росло напряжение.

— Что мне делать…

Голос хрипел, ослабевая всё сильнее. Каждый вздох давался с таким трудом, что рёбра неистово болели. Его начало подкашивать в сторону. Тело беспомощно рухнуло на ковёр. В голове стояло месиво непонятных звуков. Хохот, чужие голоса и шёпот сливались воедино. Они усилились до предела и вмиг замерли. Монотонная звенящая пустота повисла в воздухе.

— ЮРА! Юр, я что-нибудь придумаю! Юр, не теряй сознание! Эй!

Сквозь щели полузакрытых век он видел Сашу, нависшего над ним. Он тряс его за грудки рваными движениями. Колючий свитер впивался в шею. Тяжёлый затылок запрокинулся назад.

— Пожалуйста, давай пойдём к ней… — сквозь закрытые пересохшие губы произнёс он.

— Конечно. Сейчас.

Саша осторожно поддержал его за локоть, помогая забраться на спину: свои ноги не держали совсем. Глаза сомкнулись под бременем усталости. Несмотря на еду, которую ему давали за те несколько дней в чужом доме, он чувствовал, как мать вытягивает из него силы. Стараясь держаться на Сашиной спине, парень приобнял его за шею, чтобы не упасть. Быстрые, но грузные шаги ощущались нутром, под кожей и костями. Хребет вздрагивал при каждом шаге. По лестнице, по кривому асфальту, по сухой траве и слякоти, которой была пропитана почва. Юра чувствовал, как слияние их фигур теряло равновесие, они двигались то прямо, то по наклонной, то вверх ногами. Грязь тихо хлюпала под чужими ботинками. Туша сползала вниз, но Саша вновь подсаживал его на поясницу и держал крепче. Достигнув заброшенного здания, Юра почувствовал, как его опускают, сажая на бетонные кирпичи в поломанном дверном проёме.

— Пришли... — пытаясь отдышаться, выдавил Саша.

Юра молча кивнул. Знакомая вонь резала ноздри. Запах сырого мха, которым поросла древесина и кирпичи с наступлением осени, проник внутрь. Под развалинами в виде поломанных досок, банок и окурков лежали ветхие полуразорванные пакеты, наружную сторону которых застила засохшая грязь.

— Это она... Да? — Саша присел рядом с ним.

— Да...

Штанины впитывали сырость кирпичей. Почерневшие руки становились всё грязнее от этого касания. Юра поднялся, опираясь о каменную стену. Мать стояла позади и улыбалась. Встретившись взглядом с Юрой, мёртвая туша переползла в те развалины, где лежали пакеты. Её оголённые суставы скрипели при каждом движении. Отстраняясь, Юра дал ей пройти.

— Я должен уничтожить её тело.

— Как?.. Ты уверен?.. — Саша неуверенно тронул его плечо, глядя напуганным взглядом.

— Чтобы она ушла, я должен уничтожить останки...

Рядом валялась ржавая металлическая бочка. Ребята подошли к ней и заглянули внутрь. В ней не было ничего, кроме слоя пожухлой листвы с примесью грязи.

— Саш... Мы должны её сжечь, — ослабевшим голосом произнёс он.

— Ты... Уверен?

— Если мы сожжём её, она больше не придёт.

— Так нельзя... — Саша опустился на слой досок рядом с бочкой. — Ты правда уверен, что можно поступать так с мёртвым?

— Она повесилась и не смогла уйти. Мать ещё жива и постоянно со мной.

— Господи...

Блестящие дорожки слёз покатились по щекам Саши. Он снял очки, стирая следы костяшками пальцев. Юра молча взял бочку, перетаскивая её в яму. Металл издал глубокий звон, эхом раздавшийся по пространству. Коснувшись лёгкого целлофана подушечками пальцев, он наконец поднял мешок, перекладывая его внутрь сосуда. Через дыры там просматривались лишь кости, волосы и сгнившие тёмно-бурые остатки плоти, поросшие мхом.

Когда все три мешка оказались в бочке, Юра молча взглянул на гнилую мать, постоянно следующую за ним. Глаза-дыры уставились на него.

— Залезай, — прошептал парень, прожигая её взглядом.

Труп забрался внутрь. Раздался глухой стук. Теперь мать неподвижно сидела внутри: из бочки выглядывал лишь её костлявый череп на поломанной окровавленной шее. Её пустые чёрные отверстия вместо глаз жалобно уставились на Юру.

— У тебя есть спички? — обратился он к Саше.

Тот протянул ему маленький потёртый коробок. Уставшие голубые глаза выглядели опухшими от слёз, но Юра не мог понять, почему Саша сейчас плачет.

Парень вытащил спичку из крохотного, слегка помятого коробка. Одним движением он чиркнул ею о его стенку. Её крохотный ствол зашипел, и в ладони почувствовалось что-то горячее. В нос ударил резкий запах серы и странного тепла. Разжав пальцы, Юра небрежно кинул её в бочку. Из неё раздался душераздирающий вопль. Мать кричала, царапая ногтями ржавые железные стенки сосуда. Её дыры-глаза смотрели на Юру с мольбой, но тот хладнокровно взирал на неё свысока.

Саша тихо всхлипывал, осторожно касаясь своими пальцами сморщенной и сухой ладони Юры. Их фаланги медленно переплелись, одна рука теперь сжимала другую. Исаев почему-то не мог смотреть на Сашу, слишком разбитое в момент происходящего было выражение лица: покрасневшие веки сморщились, а из них лились крупные капли. Сердце что-то кольнуло: так же плакала и Алиса в тот момент. Спустя столько лет Юра так и не мог понять, их эмоции казались настолько чужими и отдалёнными, что вызывали скорее смятение, нежели какое-то понимание.

Вопли начали постепенно стихать. Останки матери превратились в угли, лежащие на самом дне сосуда, они прогорели дотла. Ребята стояли неподвижно до тех пор, пока ярко-рыжие полыхающие языки пламени полностью не поглотили её.