Первое пришествие

Дорога заняла почти час.

Ростов, и без того задыхающийся от бесконечного потока машин, окончательно встал, едва с неба сорвалась первая капля дождя. Десятибалльные пробки, нервные гудки и бесконечные ряды красных стоп-сигналов — город встретил непогоду с привычным радушием.

Мы ползли по дороге со скоростью умирающей улитки, безнадежно застряв в плотном потоке автомобилей. За все это время из динамиков магнитолы не переставали литься песни Анны Асти. Одна сменяла другую, но, судя по всему, репертуар был бесконечен.

Я выдержала ровно сорок минут.

— Вадь, скажи честно, тебя что, парень бросил?

— Чего? Какой ещё парень? — Вадим озадаченно выпятил нижнюю губу.

— Ну, тот, из-за которого ты слушаешь про цариц и прочих роковух.

Я ткнула пальцем в магнитолу, пытаясь нащупать кнопку выключения. Еще одна минута этого музыкального сопровождения — и я, пожалуй, сама выпрыгну из машины. Даже под дождь. Даже в десятибалльную пробку.

Вадим проследил за моим пальцем, затем перееёл взгляд на меня. По его лицу медленно расползлось понимание.

— А что не так с Асти? Обычная попса. Что на «Авторадио» крутят, то и слушаю, — буркнул он с обидой. — Тоже мне, музыкальный критик. Не нравится — могла бы и на маршрутке добираться.

— Извини, Вадь. Сама не понимаю, что со мной.

Я виновато отвернулась к окну.

По стеклу медленно ползли дождевые капли, оставляя за собой прозрачные извилистые дорожки. Я следила за ними, стараясь не думать о том, как странно они притягивали мой взгляд. Внутри неприятно сжалось, а под ребрами разлилось знакомое за последние несколько часов чувство — смесь страха и отчаянной, почти болезненной жажды.

Мне хотелось прижаться губами к холодному стеклу и слизать влагу, прежде чем она успеет стечь вниз.

От этой мысли стало не по себе.

Я сильнее закуталась в воротник куртки, прикрыла глаза и принялась считать овец. Глупый, детский способ отвлечься, но ничего лучше мне в голову не пришло.

Одна овца.

Вторая.

Третья.

Постепенно шум дороги растворился в монотонном гуле двигателя, а голоса из магнитолы превратились в бессмысленный фон. Я почти провалилась в дремоту, когда меня выдернул из полусна голос Вадима:

— Просыпайся, спящая красавица. Приехали. Пора работать.

Я распахнула глаза.

Вадим уже выбрался из машины и теперь энергично копался на заднем сиденье, доставая аппаратуру. Я потянулась, разминая затекшую шею, и посмотрела в окно.

У обочины собралась небольшая толпа — человек семь, не больше. Несколько активистов держали над головами плакаты с надписями «Стоп вандализму!» и «Не тронь рукой исторические памятники!». Все они сгрудились на единственном сухом пятачке асфальта, словно стая птиц, пережидающая непогоду.

Вокруг раскинулось настоящее болото. Размокшая земля хлюпала под ногами, вода собиралась в глубоких лужах, а грязь цеплялась за обувь при каждом шаге. Судя по решительным лицам собравшихся, они собирались стоять здесь до последнего. А если потребуется — утопить в этой грязи и меня, и моего обиженного музыкальными претензиями напарника.

Я вздохнула, открыла дверь и тут же пожалела об этом.

Холодный ветер швырнул мне в лицо пригоршню мелких капель.

— Ну что, начнем? — бодро поинтересовался Вадим, проскользнув мимо меня с камерой, заботливо обернутой защитной пленкой.

— А у нас есть выбор?

— Есть. Можешь остаться в машине, пока я один буду объяснять Арнольдовне, почему мы не привезли материал.

— Тогда, пожалуй, начнем.

Вадим довольно хмыкнул и проверил оборудование.

— Только давай побыстрее. Сырость все-таки. Не хочу лишний раз рисковать камерой. Арнольдовна за государственное имущество мне голову откусит.

— Угу, — буркнула я, натягивая капюшон. — Главное, чтобы наши интервьюируемые не подняли нас на вилы раньше, чем Капитолина Арнольдовна доберется до тебя. А меня прихватит за компанию.

— Вот за что я тебя ценю, Жура, так это за оптимизм.

— А я тебя — за музыкальный вкус. Особенно сегодняшний.

Вадим показал мне язык и направился к активистам.

Я последовала за ним, стараясь не смотреть на дождевые капли, стекавшие по рукавам куртки.

К тому моменту, когда основная часть сюжета была отснята, часы показывали почти десять утра.

Я чувствовала себя так, словно не снимала репортаж, а участвовала в каком-то сомнительном испытании на выносливость. Плечи затекли, пальцы замерзли, а обувь окончательно перестала быть пригодной для использования в помещении. Каждый шаг сопровождался характерным хлюпаньем.

Вадим, напротив, выглядел почти довольным. Он устроился под небольшим навесом у стены и внимательно просматривал отснятый материал, время от времени хмурясь и что-то бормоча себе под нос.

Я подошла к нему, разминая плечи.

— Ну что там?

— Нормально. Пара хороших синхронов есть. Осталось вступление снять, пока солнце не вылезло. Потом картинка по свету не склеится.

Я посмотрела на небо. Плотные серые облака висели так низко, что, казалось, крыши домов вот-вот проткнут их своими антеннами.

— Какое солнце, Вадь? Тут даже надежда на солнце давно утонула в грязи.

— Не умничай. На позицию.

Я закатила глаза, но спорить не стала.

Работа есть работа.

Встав перед камерой, я поправила воротник куртки, дождалась короткого кивка Вадима и медленно двинулась вдоль почерневшей кирпичной стены. Под ногами чавкала грязь, с карниза срывались редкие капли, а за спиной шумел ветер, гоняя по земле мокрые листья.

Я включила привычную профессиональную улыбку и заговорила, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и ровно:

— Искусство важнее истории? Или все же порча исторически значимого архитектурного наследия недопустима даже ради кинематографа? Именно этот вопрос сегодня задают жители Ростова, чьи Парамоновские склады стали жертвой очередной…

Я не договорила.

Нога зацепилась за толстый корень, неуместно выпиравший из земли у самой стены. Мир резко накренился. Я попыталась удержать равновесие, взмахнула руками, но было поздно.

— Да чтоб тебя…

Последнее, что я успела увидеть, — стремительно приближающаяся земля.

В следующую секунду я кубарем покатилась вниз по склону, прямиком в заросли кустарника, давно захватившего пространство возле здания.

Ветки хлестнули по лицу и рукам. Что-то больно ударило по колену. Куртка зацепилась за колючки, и я, окончательно потеряв ориентацию в пространстве, рухнула головой на нечто мягкое и прохладное.

Раздалось отвратительное чвяканье.

Я замерла.

Под затылком что-то податливо промялось, словно перезревший плод, и в нос ударил такой запах гнили, что глаза мгновенно наполнились слезами. К нему примешивался запах сырой земли, прелых листьев и чего-то еще -сладковатого, тяжелого, вызывающего тошноту.

Я зажмурилась.

Только не это.

Только не собачье дерьмо.

Или чья-нибудь блевота.

Господи, я согласна на что угодно, лишь бы не это.

— Жура! Ты живая там? Учти - Арнодольвна не разрешала умирать посреди съемок.

Голос Вадима донесся сверху, встревоженный и непривычно высокий.

Я попыталась приподняться, но тут же поморщилась: ветка впилась в бок, а затылок неприятно ныл.

— Пока да! — крикнула я. — Но если ты сейчас не поможешь мне выбраться, то к концу дня мы потеряем не только репортаж, но и корреспондента!

Сверху послышался треск ломаемых веток. Вадим, судя по звукам, спускался ко мне по склону, не выпуская камеру из рук.

— Да куда ж ты полезла-то?!

— Я не полезла! Я упала! Это, вообще-то, разные вещи!

Кусты раздвинулись под его руками.

— Жура, не двигайся.

В его голосе появилось что-то такое, что я невольно замолчала.

Вадим смотрел на меня, но, казалось, видел не меня. Его лицо, обычно подвижное и выразительное, застыло. Глаза расширились, губы приоткрылись, а кровь словно разом отхлынула от кожи, оставив ее почти мертвенно-белой.

Я нахмурилась.

— Ты чего?

Он не ответил.

— Вадь?

Вадим судорожно сглотнул и наконец отвел взгляд от того, на чем я лежала.

— Так. Спокойно, — произнес он слишком громко, будто пытался убедить в первую очередь самого себя. — Сейчас встанешь. Ничего не трогай. Поняла? Опирайся на мою руку. И не верти головой.

Я посмотрела на него с подозрением.

— Я что, крыса-гимнастка, чтобы по твоей руке вскарабкиваться? Ты мне лучше объясни, что случилось. У меня что, полголовы нет или ты призрака там  увидел?

Я потянулась к затылку, намереваясь проверить, не разбила ли голову, но Вадим резко перехватил мое запястье.

Его пальцы стиснули мою руку с неожиданной силой.

— Марта. Не трогай ничего.

Теперь мне стало по-настоящему не по себе.

Вадим никогда не называл меня полным именем без причины.

— Ладно, — осторожно сказала я. — Хорошо. Не трогаю. Только отпусти руку, а то ты мне сейчас ее сломаешь.

Он медленно разжал пальцы, но тут же протянул ладонь.

— Давай. Поднимайся. Только аккуратно. И, пожалуйста, не ори.

Я недоверчиво посмотрела на него.

— Ты мне сейчас предлагаешь встать посреди кустов, где я, судя по всему, нашла новый способ заработать столбняк, и при этом не задавать вопросов?

— Именно.

— Отличный план. Просто блестящий.

Я ухватилась за его руку и с трудом поднялась на ноги. Колени дрожали после падения, куртка была измазана грязью, а от запаха, казалось, уже невозможно было избавиться.

— Вот видишь? — начала я, отряхивая рукав. — Жива, цела, даже позвоночник на месте. А ты устроил тут целую спасательную операцию из-за…

Я повернулась.

И замолчала.

Сначала я не поняла, что именно вижу. Сознание будто отказалось складывать отдельные детали в единое целое. Перед глазами были мокрые листья, спутанные ветки и тёмная земля. А среди них…

Рука.

Женская рука.

Тонкая, бледная, неестественно вывернутая. Она лежала на земле отдельно от тела, словно кто-то небрежно бросил ее в кусты и забыл.

На коже темнели пятна, а ткани уже начали разрушаться. По ее виду можно было предположить, что останки пролежали здесь достаточно долго.

Я смотрела на нее и не могла пошевелиться.

Ни крика. Ни паники. Ни даже того животного страха, который обычно накрывает человека при виде чего-то подобного.

Только пустота.

Мир вокруг словно отдалился на несколько метров. Звуки дождя, шум машин, голос Вадима — все стало приглушенным, будто я внезапно оказалась под толщей воды.

И снова эта мысль.

Вода.

Я резко вдохнула, пытаясь избавиться от ощущения, что задыхаюсь.

— Так вот что так воняло… — услышала я собственный голос. Он прозвучал странно спокойно, почти буднично. — А я думала, это…

Фраза оборвалась.

К горлу стремительно подкатил ком. Я зажала рот ладонью, но это не помогло. Желудок свело судорогой, и я согнулась пополам, чувствуя, как подступает рвота.

Вадим что-то крикнул, но я уже не слушала.

Я бросилась прочь от кустов, спотыкаясь о корни и скользя по размокшей земле. Мне нужно было отойти. Подальше. Немедленно.

Подальше от этой руки.

От запаха гнили.

От того, что еще минуту назад было частью чьего-то тела.

Я остановилась только тогда, когда добралась до края склона, и меня наконец вырвало в грязь.

Опять пошел дождь, который после небольшого перерыва из обычного грозился перейти в ливень.

А где-то за спиной, среди мокрых кустов у старой кирпичной стены, лежала человеческая рука.

И я почему-то никак не могла отделаться от ощущения, что это было только начало

К одиннадцати утра на место прибыли оперативники и судебно-медицинский эксперт. Заросли, в которых всего час назад обнаружили часть женского тела, оцепили. Сотрудники в форме сновали между кустами, что-то изучали, переговаривались и указывали друг другу на детали, словно слаженный рой ос. Глядя на эту суету, хотелось держаться от них подальше.

— Супер, — протянула я, повернувшись к Вадику, который всё ещё был белее мела. — Так понимаю, мы здесь надолго?

Вадим пожал плечами. Казалось, он настолько глубоко погрузился в собственные мысли, что даже не услышал моего вопроса, а лишь машинально отреагировал на звук голоса.

— Пирожуля, ты вообще как?

Я осторожно коснулась его плеча.

Вадим вздрогнул, словно очнувшись от транса, и торопливо заговорил:

— Я? Да, всё нормально. Наверное. Я поговорил со оперативника , они сказали подождать следака: у него какие-то вопросы к нам есть. Надеюсь, это быстро. Нам же ещё дубль перезаписать надо. Наверное.

Его движения были резкими и нескоординированными. Казалось, первоначальный ступор постепенно уступал место приливу адреналина. Было очевидно, что психика Вадика оказалась совершенно не готова к подобному испытанию. Он ведь даже фильмы ужасов не смотрел — истошно орал при виде самого очевидного и безобидного скримера.

И сейчас ему пришлось столкнуться с тем, что не шло ни в какое сравнение с киношными страшилками.

Поток сбивчивых мыслей прервал грубый, раскатистый голос мужчины, подошедшего к нам:

— Здравствуйте. Следователь по особо важным делам Угленко Назар Максимович.

Я молча уставилась на него, пытаясь сообразить, что ответить.

По роду своей деятельности я освещала городские новости, но до сих пор мне не доводилось общаться с представителями этой части правоохранительной системы. Тем более со следователями Следственного комитета. Обычно моя работа ограничивалась комментариями чиновников, недовольными жителями и людьми, которые были готовы часами рассказывать в камеру, почему именно их проблема заслуживает внимания всей страны.

Но сейчас передо мной стоял человек, который расследовал убийства. И, судя по обстоятельствам нашего знакомства, сегодняшний день обещал стать особенно насыщенным. Он казался молодым, возможно мы были одного возраста. Он бы вполне сошел за молодого миловидного парня, если бы не его отцовские усы. Они были такими же черными и густыми, как у папы главной героини мультфильма "Головоломка".

— Алло? — Следователь помахал рукой перед моим лицом, явно пытаясь привлечь внимание. — Есть кто живой?

— Очень остроумно, — буркнула я, надеясь, что он не услышит моего едкого комментария.

Наш напряжённый разговор грозил перерасти в нечто более неприятное, но в него вовремя вмешался Вадим, которому, похоже, наконец удалось взять себя в руки.

— Добрый день! Мы журналисты, выездная съёмочная группа. Я уже разговаривал по телефону с дежурным, в общем… Меня зовут Думковский Вадим, — он на секунду замялся и добавил: — Думковский Вадим Фёдорович, если это важно.

— Важно или нет — разберёмся немного позже. С каждой минутой дождь уничтожает следы и ценные вещдоки, поэтому пока на вас если честно времени у меня нет. Извините, что заставили вас ждать просто так. Сами понимаете, дел не в проворот.

Немного помолчав Назар Максимович продолжил

— Ваши данные у вас запросят повторно. Если потребуется, направим повестку по месту работы с целью дачи свидетельских показаний.

— Какую ещё повестку?.. — Вадим побледнел ещё сильнее. — У меня вообще-то военный билет! У меня плоскостопие, и вообще я…

Голова снова начала раскалываться. К горлу подкатывала тошнота, а бессвязная речь Вадика лишь усиливала раздражение. Не в силах больше слушать этот поток панических оправданий, я шагнула между следователем и своим чудом стоящим на ногах оператором.

— Вы чего его запугиваете? Не видите, что он и так едва держится? Ещё немного — и он от пережитого шока отправится на встречу с апостолом Павлом. Меня зовут Марта Игоревна Журавицкая. Если у вас есть вопросы, задавайте, пожалуйста, чётко и по существу. У нас нет возможности торчать здесь весь день.

Следователь округлил глаза. Не то от моей наглости, не то от запаха, которым я пропиталась явно не по собственной воле.

— О как! Боевая вы дама, Марта. Ну что ж, давайте по существу. Нам необходимо знать, что вы здесь делали и каким образом обнаружили находку.

Вадим наконец подал голос:

— Я же говорил, мы репортаж снимали. Отсняли основную часть с протестующими, хотели сделать проходку, пока солнце не вышло…

Он поднял голову к небу, которое было таким же серым, как грязная жижа под ногами, и, кажется, сам понял, насколько сомнительно прозвучало его объяснение.

— В общем, начали снимать, и тут Жура, то есть Марта споткнулась о какую-то корягу и покатилась в эти кусты. Я побежал посмотреть, не убилась ли она, пока летела вниз, а там… рука. Ну, вы поняли.

Выпалив свою историю со скоростью пулемётной очереди, Вадик опустил голову, явно стараясь избежать дальнейшего контакта со следователем.

— Подтвердить ваши слова кто-нибудь может?

— Да! У нас всё записано на камеру. И тётки с плакатами, и то, как она в кусты летит, — Вадик перевёл взгляд с камеры на меня.

— Отлично. Тогда передайте материалы и ваши контактные данные моему помощнику. После этого можете быть свободны. Вам, Марта Игоревна, настоятельно рекомендую обратиться в больницу: нужно убедиться, что у вас нет сотрясения мозга. Или как минимум не помешает душ.

Следователь поморщил нос, словно только сейчас окончательно осознал, насколько сильно от меня пахло.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и направился к оцепленным зарослям.

***

— Жур, может, всё-таки отвезти тебя в больницу? Голова не болит?

Только когда мы наконец забрались в салон старого Renault Logan, Вадим впервые за последние два часа немного расслабился. Он откинулся на спинку сиденья, провёл ладонями по лицу и тяжело выдохнул.

— Нет, не надо. Пару ссадин обработаю сама. Незачем поднимать панику. Мне просто нужны душ и тёплое одеяло. Ноги промокли насквозь, и меньше всего мне сейчас хочется слечь с температурой. Сюжет мы и так завалили. Завтра в офисе от Капитолины точно получим втык.

Я тяжело вздохнула и откинулась на спинку сиденья.

На самом деле чувствовала я себя отвратительно. Тело ныло от ссадин, а голова, которая ещё с утра раскалывалась после ночного кошмара, теперь грозила разлететься на две половины, каждая из которых отказывалась функционировать самостоятельно. Вдобавок меня знобило — то ли от переохлаждения, то ли от стресса, последствия которого я ещё даже не успела осознать.

Вадим какое-то время молчал, глядя на дорогу. Затем повернулся ко мне.

— А мы вообще будем обсуждать то, что произошло? Ты разговариваешь и ведёшь себя так, будто ничего не случилось.

Я уставилась в окно.

— Пока нет. Я не то что говорить — думать не хочу о том, что какое-то время пролежала на трупе, который неизвестно как оказался в кустах на заброшке. А если это маньяк?

Я повернулась к Вадиму, пытаясь нащупать в кармане пачку сигарет и зажигалку.

— Ты вообще понимаешь, что начнётся в городе, если выяснится, что у нас тут орудует маньяк? Это же пиздец, Вадя. Полный.

Я опустила стекло пассажирской двери и закурила. В салон тут же ворвался порыв ледяного ветра, принёсший с собой мелкую дождевую морось. Холод обжёг лицо, но я не стала закрывать окно.

Ветер задул сигарету прежде, чем я успела выкурить и половину.

Чёрт.

Да что за день такой ублюдочный?

Если я сейчас не выпью, то точно сойду с ума.

Кап.

Кап.

Кап.

Горячие капли падали на плечи, стекали по спине и разбивались о кафель, превращаясь в тонкие ручейки. Постепенно вода становилась всё горячее, пока не начала обжигать кожу.

Я простояла под душем добрых полчаса.

Кипяток действовал на меня почти гипнотически: одновременно расслаблял напряжённые мышцы и раздражал каждый нерв. От прикосновения воды по телу пробегал невыносимый зуд. Он нарастал с каждой минутой, становился всё настойчивее, всё яростнее, пока желание расчесать кожу не превратилось в навязчивую потребность.

Я не выдержала.

Ногти впились в плечи, оставляя красные полосы. Я принялась царапать руки, грудь, шею, словно под кожей копошилось что-то невидимое, от чего необходимо было немедленно избавиться.

Лишь спустя какое-то время я пришла в себя.

К тому моменту кожа покраснела так, что я напоминала варёного рака, чудом вырвавшегося из лап саблезубого тигра.

Я выключила воду и, пошатываясь, выбралась из душа.

Тёплая махровая пижама показалась мне спасением. Я натянула шерстяные носки, связанные бабушкой, и впервые за весь день почувствовала что-то похожее на уют.

Бабуля

Единственный человек, который любил меня не за что-то, не за достижения, не за то, насколько я удобна или полезна, а просто потому, что я есть. Без условий, без требований, без необходимости что-либо доказывать.

При мысли о ней на душе разлилось мягкое, почти забытое тепло.

За сегодняшний день это была первая по-настоящему приятная мысль.

Я отправилась на кухню и заварила крепкий чай. Несколько минут сидела, обхватив ладонями горячую кружку, пытаясь согреться и привести мысли в порядок. Затем вспомнила, что в шкафу ещё с прошлого Нового года стоит коньяк «Арарат», который притащил Вадик.

Я не любила настолько крепкие напитки, но выбирать не приходилось.

Плеснула немного коньяка в чай и поморщилась от резкого запаха.

Какой день — такие и коктейли.

Телефон завибрировал.

Сообщение от редактора.

«Что вы сегодня натворили? Почему никто не привёз материал в офис и почему на ваши с Вадимом имена прислали повестки в отдел?»

Я несколько секунд смотрела на экран, пытаясь подобрать ответ, который не начинался бы с нецензурной лексики и не заканчивался увольнением.

Ничего подходящего в голову не пришло.

Я заблокировала телефон и отодвинула его подальше.

На сегодня хватит людей. Целых и по частям.

Я устроилась на диване, укуталась в плед и закрыла глаза. Тело налилось свинцовой тяжестью, а мысли постепенно утратили чёткость. Я уже не могла понять, что именно меня разморило: горячий чай с коньяком, обжигающий душ или подступающая температура, которая наверняка настигнет меня после промокших насквозь кроссовок и нескольких часов под дождём.

Дождь.

Я прислушалась.

За окном больше не стучали капли. Не шуршала по асфальту вода, не барабанило по подоконнику, не завывало в щелях между рамами.

Дождь наконец закончился.

Ночной город погрузился в непривычную тишину. Она казалась почти осязаемой, плотной, словно укрывала улицы невидимым покрывалом.

Я хотела ещё немного посидеть с закрытыми глазами, просто послушать тишину и убедить себя, что сегодняшний день наконец остался позади.

Но усталость оказалась сильнее.

Сознание медленно угасало, и вскоре я провалилась в сон, надёжно укрытая тёплым пледом.

Мне казалось, что теперь ничто не сможет меня потревожить.

Хотя бы на сегодняшний день.

***

Силуэт застыл в дверном проёме, словно каменное изваяние. Он не спешил переступать невидимую границу, отделявшую едва освещенный коридор от сырого, затхлого пространства комнаты.

Света было слишком мало, чтобы разглядеть его лицо. Впрочем, казалось, что лица у него и вовсе не было. Лишь беспросветная тьма, из глубины которой на девушку смотрел зверь. Запястья туго снянутые цепью опухли и саднили. Блеклого света было достаточно, чтобы увидеть  во что превратились ее конечности. Кисти рук были сине-багрового цвета : можно было смело сказать, что ее тело представляло сплошную гематому . На правой кисти образовалась язва, и некогда милая татуировка с мордочкой Минни Маус превратилась в гнойное месиво.

— Ну что, куколка, как спалось сегодня? Сладкие сны видела?

Голос незнакомца звучал низко и гулко, но в то же время в нём слышался неприятный свист — словно одно из его лёгких было повреждено и теперь с трудом выпускало воздух на выдохе.

Девушка замерла.

Ей хотелось сжаться до размера атома, раствориться в темноте, забиться в самый дальний угол и стать невидимой. Хотелось, чтобы он не заметил её, прошел мимо и оставил в покое. Но страх сковал тело, парализовал мысли, не позволяя даже пошевелиться.

В подвале царила тишина. Её нарушал лишь монотонный звук капающего крана.

— Ку-кол-ка-а-а — протянул силуэт, растягивая каждый слог.

Он чуть склонил голову, словно пытался рассмотреть её получше.

— Ты сегодня какая-то неразговорчивая. Ну и как же мне тебя порадовать, прежде чем мы немного поиграем?

В его голосе появились притворная дружелюбность и почти заботливые нотки. От этого становилось только страшнее. Так, наверное, разговаривают с детьми перед сном. Или с обреченными жертвами, которым уже некуда бежать.

Девушка с трудом разомкнула пересохшие, потрескавшиеся губы. Горло саднило, язык казался чужим, а каждый вдох отдавался болью в груди.

— Воды — едва слышно прохрипела она.

На это короткое слово ушли последние силы.

Мир поплыл перед глазами. Очертания комнаты растворились во мраке, и сознание начало медленно угасать.

Девушка позволила темноте поглотить себя, цепляясь за последнюю надежду: может быть, на этот раз она уже не очнётся.

Хоть бы это была смерть.