Эпилог

Питер стоял посреди гостиной в пентхаусе, держа в руках деревянную рамку, и пытался найти идеальное место. Полка над диваном? Слишком высоко. Журнальный столик? Слишком низко — там вечно валялись детали от костюмов и недопитые чашки. Каминная полка? Идеально по высоте, но там уже стояли фотографии Мстителей, и Питер не хотел, чтобы их с Тони снимок терялся среди официальных портретов.

— Ты уже десять минут ходишь с этой рамкой, — раздался голос Тони из кухни. — Она что, радиоактивная?

— Я ищу место, — отозвался Питер, поворачиваясь. — Где, по-твоему, она будет смотреться лучше?

Тони вышел, вытирая руки полотенцем. На нём была футболка с логотипом «Stark Industries» и спортивные штаны — домашний вариант, который Питер любил больше всего. Он подошёл, встал рядом, обнял Питера за плечи и посмотрел на рамку.

На фотографии они были в той самой фотобудке: Тони поправляет ему воротник, Питер целует его в щёку, вспышка поймала момент, когда они смотрели друг на друга с такой нежностью, что даже сейчас, спустя полгода, у Питера перехватывало дыхание.

— Спальня, — сказал Тони.

— Спальня?

— У изголовья кровати. Чтобы каждое утро видеть.

Питер повернулся к нему, улыбаясь.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. — Тони пожал плечами. — Это наше. Не для гостей, не для прессы. Просто наше.

Питер посмотрел на рамку, потом на Тони, потом снова на рамку. И понял, что тот прав. Эта фотография была не для каминной полки и не для всеобщего обозрения. Она была для них — напоминание о том дне, когда всё изменилось, когда их тайна стала явью и мир не рухнул. Наоборот — мир оказался добрее, чем они думали.

— Хорошо, — согласился Питер. — Спальня.

Они вместе отнесли рамку наверх. Тони прикрутил крючок к стене — Питер держал уровень и командовал, куда двигать, — и через десять минут фотография висела у изголовья кровати, идеально ровно.

Питер отступил на шаг, любуясь.

— Идеально.

— Конечно, идеально. Я же делал.

— Ты держал дрель. Я говорил, куда сверлить.

— Технически, это тоже работа.

Питер засмеялся и поцеловал его. Тони ответил, притягивая ближе, и на несколько секунд мир сузился до этого момента: их губы, их руки, их дыхание.

— Знаешь, — сказал Питер, отстраняясь, — полгода назад я думал, что после того фото всё изменится. Что будет сложно. Что люди будут смотреть, обсуждать, осуждать.

— И что?

— И ничего. — Питер покачал головой. — Люди привыкли. Пресса успокоилась. Хэппи до сих пор отгоняет папарацци от входа, но это уже рутина. А мы… мы просто живём.

Тони посмотрел на него — долго, внимательно, как будто видел впервые.

— Ты счастлив? — спросил он тихо.

Питер обвёл взглядом спальню: их кровать, их фотографию на стене, их жизни, переплетённые так тесно, что уже не разобрать, где чья. За окном мерцал вечерний Нью-Йорк. Где-то внизу гудел город, но здесь было тихо.

— Очень, — ответил он. — А ты?

Тони улыбнулся — той улыбкой, которую Питер любил больше всего. Не для прессы, не для коллег. Для него.

— Я счастливее, чем когда-либо думал, что могу быть.

Питер прижался к нему, утыкаясь носом в шею. Тони обнял его, и они стояли так, пока солнце не село окончательно и комната не погрузилась в сумерки.

В воскресенье они ужинали у Мэй. Она приготовила лазанью — ту самую, которую Питер любил с детства, — и всё время подкладывала им добавку, приговаривая, что «оба слишком худые». Тони принёс вино, по уже сложившейся привычке, и торт — не тирамису, шоколадный.

После ужина они сидели в гостиной, и Мэй показывала фотографии из старого альбома — Питер в детском саду, Питер на школьном спектакле, Питер с разбитым коленом. Тони рассматривал каждую с неподдельным интересом, а Питер краснел и пытался отобрать альбом.

— Ты был очаровательным ребёнком, — заметил Тони.

— Я был неловким.

— Это одно и то же.

Мэй засмеялась и пошла за десертом. Питер повернулся к Тони:

— Она тебя обожает. Ты знаешь?

— Знаю. Взаимно.

— Правда?

— Правда. — Тони помолчал. — Она вырастила тебя. Она сделала тебя тем, кто ты есть. Как я могу её не обожать?

Питер сглотнул и сжал его руку под столом.

Дома, поздно вечером, они лежали в постели, глядя на фотографию у изголовья. Питер думал о том, как всё изменилось за эти полгода. Как они перестали прятаться — не потому, что кто-то заставил, а потому, что сами были готовы. Как мир принял их — не идеально, но тепло. Как они стали ещё ближе, если это вообще было возможно.

— Тони? — тихо позвал он.

— Ммм?

— Спасибо.

Тони повернул голову.

— За что?

— За то, что не испугался. Тогда, в фотобудке. За то, что сказал, что не жалеешь.

Тони помолчал, потом притянул его к себе, целуя в макушку.

— Я никогда не жалел, Пит. Ни секунды. — Он вздохнул. — Я жалел только об одном: что мы не сделали этого раньше.

Питер улыбнулся в темноте.

— Теперь мы это сделали.

— Теперь мы это сделали.

Они лежали, переплетясь, и за окном горел Нью-Йорк. А на стене, в рамке, висела фотография двух людей, которые нашли друг друга вопреки всему — и не побоялись об этом сказать.