Часть 1

Верховный эпистат широко шагает по пыльной дороге вымершего поселения. Эвтида уныло семенит следом, едва поспевая за размашистой его походкой, сжимая в руках сумку с папирусами, чернилами, перьями. С ненавистью смотрит на широкую спину Амена, покрытую белой накидкой. Она обливается потом и едва дышит от жары, от усталости, глаза болят от яркого солнца и песка. Кожа блестит и зудит невыносимо. - Поторопись, Эвтида, у меня нет времени ждать, пока ты доковыляешь, — раздается впереди негромкий, но властный голос. Он говорит, как человек, привыкший к безоговорочному подчинению. - Владыка уже ждет отчёт мой по этому поселению. Нужно всё описать: сколько домов, сколько людей, приблизительно проживало, какая утварь сохранилась, если остались ценности, какие и сколько. У нас мало времени. А ты ходишь так же медленно, как пишешь. - Не нанималась я к тебе, господин, писарем, и папирусы с чернилами таскать и нестись за тобой сломя голову, — смотрит Эва в прозрачные глаза эпистата злобным взглядом, за который хоть на площади секи её. - Воистину, я твой любимый писарь, как и говорила намедни, раз меня притащил сюда, а не кого половчей и образованней. Как она ненавидит его сейчас! Обычно и не рискнула бы рот на него открывать, но сейчас ей злость застит глаза. Поднял до рассвета, велел одеться и провизию взять с расчетом до вечера, потащил к колесницам, не объяснив ничего. Только по дороге изволил сказать, что едут они по заданию фараона, в поселение, где все жители от чёрной хвори повымерли, от мала до велика. Владыке нужно отчитаться, что за поселение было, что за люди, сохранилось ли что в домах, чтобы повозками всё необходимое вывезти и распределить нуждающимся, а возможные ценности сдать в казну. На злобный выпад Эвтиды эпистат смеряет её равнодушно-брезгливым взглядом и лениво отвечает: - Я уже говорил. Ты здесь потому, что я так сказал. И делать будешь то, что я тебе велю. И ты не будешь перечить, повышать на меня голос и вообще открывать на меня свой рот. Иначе пожалеешь. И наставник твой тоже наказание понесет за дурное твоё воспитание, — разворачивается, всколыхнув накидку, идёт дальше, не оглядываясь больше. Однако вещать продолжает, негромко, но она слышит каждое слово: — Ты, глупая Неферут, счастья своего не ценишь. Взял тебя с собой, в крупный город, в хорошем доме поселил, ремеслу учу так, как наставник твой не научил тебя. Тебе ещё скоропись осваивать, а ты едва с простыми иероглифами справляешься. Учиться нужно, Эвтида, быстро, терпеливо и смиренно. Вот и взял тебя с собой. Благодарна будь, а не дерзость свою и дурость напоказ выставляй. Эвтида идёт следом, как никогда далёкая от благодарности и думает: "Чтоб ты сдох, эпистат". И фантазирует о разных казнях, жестоких и мучительных, которым она бы с удовольствием его подвергла. Огромный, белый, как молоко, он вызывает в ней противоречивые чувства. Ненавидит. Ненавидит его, привёз насильно в Фивы, против воли, работать мешает, вынюхивает, подозревает, Реймссу угрожал. А работать нужно, деньги откладывать нужно, куда это годится, совсем без монет прозябать. Да и погибать не хочется на суде эпистатском, а поймает, всё равно поймает, не зря про него говорят, что богами отмеченный, бывает, взглянет так, что в самое нутро будто смотрит, и ясно становится, что всё он знает про неё. Знает, да только доказать не может пока, но это до поры. С другой стороны, Амен высок, силен, красив очень, взгляд сам к нему прикипает. Хочется смотреть, как он двигается, как мышцы буграми под белой кожей перекатываются. Хочется рассматривать руки, перевитые венами, большие ладони его, длинные крепкие пальцы, знаками самого фараона отмеченные. Впервые почувствовала неладное в первый же вечер, когда сам господин эпистат ринулся у неё, девки безобидной, накидку отнимать. Зачем, почему? Неясно. Однако же, когда ответила ему дерзко, прямо в глаза глядя, а он за то к стене её прижал, испытала что-то неясное от близости его. Потом, когда позволил спину маслом натереть. Оттолкнул её тогда, прогнал, видно, не по чину ей самого верховного эпистата касаться так нескромно. После, когда накидку свою из его дома стащить осмелилась, явился к ней, в угол зажал, схватил за шею и угрозы шептал прямо в ухо, дышал жарко, как дикий зверь. Она тогда и половины не поняла, что он говорил ей. Только голос его слышала и хотела, чтобы по другому он прикоснулся к ней. Утешил после смерти Исмана, заботился, когда жить не хотелось ей. В храм явился, пока она в письме упражнялась, прикасался к обнаженной спине, рассматривал. Потом, в кабинете его, когда сама пришла, под предлогом отблагодарить за угощение, смотрел тоже. И Эве тогда его хотелось подробно рассмотреть, полюбоваться, прикоснуться. Но прогнал снова. Хотя приметила Эва, что господин эпистат вообще часто рассматривает её украдкой, и неясное что-то, темное в его глазах. Эвтида ойкнула и зашипела. За мыслями нескромными, неуместными, не заметила камень на дороге, ушибла палец, споткнулась, лёгкая сумка перевернулась тут же, и из нее посыпались комом папирус, перья, чернильницы. Девушка чуть не взвыла от досады, а эпистат тут как тут, рядом, возвышается над ней, как слон над мышью, цедит сквозь ухмылку: - Что же ты за неумеха такая, что ни поручи, всё из рук сыпется. Ну же, что встала, как ослица? Собирай. Эвтида садится на колени на горячий песок и послушно собирает всё обратно в сумку. И не думает перечить, чует, когда смолчать нужно. Однако, собрав принадлежности, решается взгляд на него поднять, смотрит с вызовом снизу вверх, в глаза ему. И видит, что взгляд у мужчины странным становится, нездешним каким-то, смотрит он на неё внимательно, глаза чуть прикрыл, а сам немного ближе подходит. Выдыхает резко, дёргает уголком рта, и, сквозь зубы: - Вставай и поторопись. Разворачивается, немного нервно оправляет накидку и дальше идёт. Что это было, неясно Эве, но от взгляда его жарче стало, если это вообще возможно под таким-то палящим солнцем. Исфет, ещё бы шаг, и причинным местом прямо в лицо ей упёрся бы! Её аж в краску бросило, как неловко стало. Эвтида палец ушибленный потёрла, поднялась и побежала догонять. А куда деваться, если ты любимый писарь?..