Часть 2

- Обойдем сегодня домов, сколько успеем, до заката вернёмся в Фивы, а завтра приедем снова, продолжим, — неожиданно мирно говорит Амен. Видно, надоело ему её ругать. - Лошадь не сбежит твоя, господин? — интересуется вдруг Эвтида. - Вроде не слишком крепко привязал ты её. - Лошадь моя послушнее и разумнее тебя, — ухмыляется Амен. - Никуда она не денется. В тени привязал, воды оставил, будет ждать меня. Колесницу и кобылу эпистатскую оставили у самого входа в поселение. Амен захотел сам пройти через деревню насквозь, всё проверить, хотя могли спокойно доехать, раз уж решил с самого конца начинать. Домов в поселке около тридцати, Эве даже думать было больно, сколько же это писать придется. Заходят в дома. В каждом одно и то же, тоскливые и печальные напоминания о судьбах живших здесь ещё недавно людей. Все убранства похожи друг на друга, и вместе с тем разные. Вот нарядные платья в сундуке, видно, женщина, что жила здесь, была красавица. Амен с сомнением смотрит на них, и велит Эве кратко записать количество. Диктует дальше: - Кувшины стеклянные, шесть. Ткань льняная, три мотка. Украшения бронзовые, браслеты — две пары, серьга золотая одна. Да, по всему видать, зажиточная особа была хозяйка этого дома. Дальше. Гребни костяные — пять штук. - Подождите же, господин, я записала ткань, что дальше? — жалобно говорит Эва. Ей жарко, ей хочется пить, она совсем не поспевает за ним записывать. Амен терпеливо ждёт. Не иссякло ещё терпение. По большому счету, в хижинах нет ничего ценного. Простые вещи, пыльные сундуки, глиняная утварь, одежда из грубого полотна. Но Амен дотошно осматривает все углы, внося в списки всё, что мало-мальски может пригодиться. Изредка встречаются украшения, гребни, совсем редко — золото. В четвертом по счёту доме в углу стоит простая колыбель, над ней подвешена неказистая игрушка — крашеные глиняные палочки и шарики. Эва украдкой плачет, роняя слезы на свежие чернила. - А почему не разграбили поселение? Столько добра, охотников до него много должно быть, — спрашивает внезапно Эва. - Не успели, — кратко отвечает Амен. — И потом, боятся сюда заглядывать. Люди от черной хвори совсем недавно умирали здесь. Даже лихие люди опасаются, заразиться не хотят. На восьмом доме кончаются её силы и его терпение. Дом, по всему видать, лекарский, довольно просторный, много склянок и кульков с травами осталось. Амен всё это внимательно просматривает, почти всё считает нужным внести в опись. Лекарства, готовые травы и масла всегда пригодятся. Эвтида в жизни столько не писала, даже когда всю ночь в храме провела, по его указанию. Тогда пиво хлестала больше, чем упражнялась. Рука уже немела, иероглифы выходили кривее обычного, злость опять собиралась где-то в горле колючим комом. - Господин, помедленнее, я записала только кувшины, три. - Пять, Эва, пять кувшинов! — рявкает Амен, круто разворачиваясь к ней. Ему тоже жарко, он устал, солнце, сегодня особенно злое, сильнее обычного раздражало его тонкую белую кожу. И накидка не помогала, ветер скидывал её, лицо уже горело, как и плечи, и живот. Бестолковая девица выводила из себя всё сильней. - О, великий Ра, за какую провинность ты послал мне эту неумелую?! Пиши быстрее, Эва, мы же не можем заночевать тут! Пять кувшинов стеклянных, масло мирры — две склянки, масло аниса — четыре склянки, масло мятное — одна склянка. Эва вспыхивает, смотрит ему в глаза, злость прорывается всё же. - А давай, господин, раз шустрый такой, ты сам записывать будешь, — язвительно произносит девушка. — А я по углам да сундукам пошарю, работа простая, с такой уж справлюсь. У эпистата вытягивается лицо от её наглости. - Да ты что же, последний страх потеряла? — мужчина явно звереет, и глаза его, обычно прозрачные, стремительно темнеют. — Или ум последний? Забыла, с кем говоришь? Быстро подходит, Эва со страхом смотрит, как он приближается, огромный и злой, вжимает голову в плечи, замирает, мысленно проклиная свою дурость. Амен встаёт сзади, упирается руками в стол по обе стороны от неё, создаёт ощущение каменной стены за спиной. Злой, как тысяча голодных демонов, стены. - Предупреждал тебя, чтобы рот на меня открывать не смела, ослушалась опять? Или всё же выпороть тебя нужно? Девка неразумная. Смотрит на папирус ей через плечо. Окутывает запахом граната, пота и злости. - Что это такое, Эва? — голос его теперь обманчиво мягкий, увещевающий, но металл в нём не услышит только дурак последний. — Разве это можно прочесть? Давай, пиши заново — масло аниса четыре склянки, масло мяты — одна. Девушка отчётливо скрипит зубами, но послушно склоняется над папирусом. - Ну вот, уже лучше. А дома перепишешь эту мазню начисто. Он наклоняется к самому её плечу и втягивает воздух. «О, Исфет, я же весь день на жаре, пахну, поди, как кобыла», — мелькает у Эвтиды суматошная мысль. Однако, Амена, похоже, не смущает подобный запах, поскольку он обхватывает её за талию одной рукой, прижимает к себе, а второй гладит её по бедру, чуть задевая края одеяния с высоким разрезом. «Да что на него нашло?» — пугается Эва, от неожиданности вздрагивает и ставит на папирус безобразную кляксу, аккурат на только что выведенную запись про мятное масло. Амен тут же ощутимо щиплет её бедро и ласково говорит: - Ну что же ты, Эвтида. Переделывай. И продолжает легко касаться пальцами её бедра, поглаживая то место, где только что причинил боль, поднимается к животу, обводит втянутый пупок, как будто нерешительно прикасается к груди. У Эвы будто выдуло все мысли из головы. Она смотрит на папирус, смотрит на жирную кляксу, зрачки расширены, дышит поверхностно и суматошно, боится повернуть голову, боится заглянуть ему в глаза. Что увидит там, если вдруг посмотрит? От его неожиданной близости, прикосновений, горячего дыхания, Эвтиду бросает в жар. «Что это у него в штанах? Рукоять кинжала так упёрлась?» — нервничает Эва. И тут же понимает, чем именно господин эпистат упёрся ей в поясницу и заливается краской до самой линии волос. «Что же это, хочет он меня? Быть того не может! Только и делает, что ругает, смотрит, не как на женщину, а как на ослицу неразумную». Мужчина легонько щиплет её сосок, говорит ласково: - Ну, что замерла? Пиши. Мятное масло. Заглядывает ей в лицо, видит, какая она раскрасневшаяся, как смотрит бессмысленно в одну точку, как нервно облизывает пересохшие губы. Усмехается: - Исправь то, что испортила, да пойдем уже. Или не хочешь уходить? Прижимает её сильнее к себе, чтобы всё почувствовала, но руками под платье не лезет, так же осторожно скользит по её телу пальцами, сжимает ягодицу ладонью, гладит спину ласково, почти неощутимо целует рядом с маленьким ушком. Эвтида покорно исправляет испорченные кляксой записи, и — сама не знает зачем — придерживает его за запястья, встаёт на носочки, слегка прогибается в спине, прижимаясь и потираясь ягодицами о мужское достоинство, что так недвусмысленно упиралось в неё. Амен втягивает воздух через сжатые зубы, прикрывает глаза, крепче сжимает ладони на боках Эвы, оставляя синяки, а потом смеётся тихо и шепчет куда-то ей в шею: - Что это ты, Эвтида? Решила телом своим меня отвлечь, увильнуть от работы? Может, и правда, не в писари дорога тебе, а в дом любви? Раз так бесстыдно трёшься об меня, желание моё пробуждаешь? - Желание твоё и так очевидно мне, господин. Пробудилось оно давно уж, — оборачивается к нему, в глаза смотрит. — И я исправила, что ты велел. Говорит снова дерзко, с вызовом, взгляд нахальный не отводит, и ему теперь хочется больше получить от неё. Хочет, чтоб стонала, чтобы смотрела просяще, чтобы возжелала его, как он её желает. Хотя знает, что будет ругать себя за то, что не сдержался, что руки распустил, что показал свою слабость, о которой ей знать не следует. Но об этом он подумает потом. После. Его рука очерчивает её шею, крепко берется за подбородок, придерживает так, что не отвернуться, и глаза не отвести от него. Она открывает рот, словно хочет опять сказать что-то язвительное, но он произносит прохладным голосом: - Ты пропустила масло мирры, четыре склянки, — а сам опускает руку вниз, просовывает между ней и тяжёлым столом, и прикасается совсем чуть-чуть, но и от этого лёгкого касания она рвано вздыхает, смотрит на него растерянно, и хочет большего, а чего, сама не понимает. - Две, — шепчет Эва уверенно. — Две склянки масла мирры, господин эпистат. В ответ он разворачивает и целует её. Целует яростно, нетерпеливо, запуская руку в гладкие волосы, грубо оттягивая их, подхватывает её под бедра, сажает на стол, сжимает её тело своими большими ладонями до синяков. Лишь бы кости ей не переломать в порыве.. Это настоящее помешательство. Мысли путаются, знает, что не должен, но что он может поделать, если она тут, с ним? Если она провоцирует, нагло в глаза смотрит, прижимается, пахнет, стонет, как будто ждала только его. Кошка, как есть кошка. То шипит злобно, то сама ластится к нему. Она чувствует его сухие и горячие губы, его язык у себя во рту, его руки на своих бедрах, впивается ногтями в широкую спину и ощущает себя будто под ибоговой настойкой. Так же пропадает реальность, такое же ощущение полёта и счастья. Совсем теряется в этих новых чувствах, мучительное удовольствие, стыд, запретность того, что происходит. Ведь она не должна быть с ним сейчас такой. Она должна не привлекать внимания, быть кроткой и тихой. Похоже, все наставления Реммао прошли даром. Амен разводит её ноги, ласкает через ткань, проникнуть под платье пока так и решается почему то. Выводит круги большим пальцем, нажимает, поглаживает, завороженно смотрит, как она всхлипывает, кусает губы, закатывает глаза. Эва запрокидывает голову, резко подаётся вся ему навстречу, кладет ладонь на его запястье, прижимает к себе. - В глаза смотри мне, — хрипит Амен, теряя остатки контроля. О, у него всё должно быть под контролем, и все вокруг, конечно, должны делать то, что он велит. Только не она. Будто не слышит его, непокорная. Он ухмыляется уголком рта, отодвигается от неё. Девушка тут же обиженно и сердито уставилась Амену в глаза. - Да, вот так и смотри. Хочу видеть. Он возвращает руку, продолжает эту мучительную, восхитительную ласку, потом усиливает нажим, с упоением любуется, закусив до крови нижнюю губу, как она стонет и выгибается. Исфет, она такая красивая, изящная, такая горячая, чувствительная. Как она отвечает на его прикосновения, как она теперь послушна и нежна. Мутный взгляд его отпускается ниже, её одежда уж мокрая, в один миг он понимает, что тонкая ткань — это всё, что есть сейчас между ними. Одно движение — и этой ненадёжной преграды не будет, и он возьмёт её прямо на грязном столе заброшенной хижины. Нет, нет, он не должен, он не может. Приедет в Фивы, пойдет в дом любви, там его ублажат, в купальнях, потом на мягких простынях, девушки, раболепно в глаза заглядывающие, не такие, как она, совсем не такие. И он уже знает, что не пойдет к ним, не достаточно ему будет, и не хочет он больше других. Амен рывком поднимает взгляд снова к её лицу, глаза её прикрыты, но смотрит на него из-под ресниц, как и приказал. Эву бьёт дрожь, она загнанно хватает ртом воздух, запускает ногти в его запястье, трётся о его пальцы. Он видит, что она подходит к высшей точке удовольствия, целует её тонкую шею, врывается в её рот языком, по хозяйски уверенно, кусает губы, сжимает в кулак руку, гладит её с усилием жесткими костяшками по чувствительному месту. Девушка вздрагивает, замирает, кажется, даже не дышит. Сводит крепко бедра, зажав между ними его руку, тихо стонет. Разрывает поцелуй, расслабленно ложится на пыльный стол, оставляя его с ощущением пустоты в руках и членом, стоящим колом. Тишина в бывшей лекарской хижине нарушается только их прерывистым дыханием. В лучах закатного солнца танцуют пылинки, всё мирно и спокойно. За окном раздается топот копыт и отчаянное лошадиное ржание. - Это что, лошадь наша удирает? — обречённым голосом спрашивает господин эпистат. Эвтида резко распахивает глаза.