Часть 3

Господин Верховный эпистат всея Египта и окрестностей тоскливо смотрит на стремительно удаляющийся лошадиный круп. Морщится, как от зубной боли. Эвтида стоит рядом с удивлённым лицом и предусмотрительно молчит. Хотя так и тянет её сказать, что, мол, господин, так ли уж послушна и умна твоя кобыла? Однако понимает, что после слов этих ей самой придется к Нилу бежать и крокодилам в пасть бросаться. - Переночуем здесь. В лекарском доме, он больше и чище прочих. А утром за нами колесницу пришлют. Раз не вернулся к закату, поймут мои охотники, что случилось что-то. Не идиоты же они. - добавляет неуверенно. - Но, господин, в лекарском доме только одна кровать, - осторожно напоминает Эва. - Не лучше ли... - Мне и одной достаточно будет, - язвительно отвечает мужчина. Порыв ветра треплет его просторную накидку. Амен резко оборачивается и принюхивается. - Чувствуешь запах? Эвтида ощущает лишь вездесущий аромат граната, уже набивший оскомину. Не отвечает. - Пахнет зверьём диким. Ветер запах принес, значит, недалеко совсем эта стая. Вот лошадь и сбежала. Ты сама видела, в некоторых кладовых запасы остались, мясо вяленое, рыба. Гиены приходят сюда хозяйничать ночами, понял теперь. А большой стаей и нас разорвут. "Великие боги, да где же предел моего невезения?" - удручённо думает Эва. Возвращаются в лекарский дом, запирают на засов дверь и ставни на окнах. В хижине сразу становится темно, душно и неуютно. Эва достает из сумки финики, инжир, овощи и вино, не спеша едят. Девушка явно смущена произошедшим здесь, на этом же столе, глаз не поднимает и молчит угрюмо. С чего это она вела себя так, позволила ему столько? Да, хорош, да, ласкал и целовал, но ещё и грубил, командовал, щипал больно. Да и не гулящая же девка она, в самом деле! А может, как раз так и есть? Не зря же эпистат всё на это намекает, что писарь из неё негодный, и в жрицы любви ей прямая дорога ? Может, гнилое нутро у неё, испорченное? Любому бы позволила, кто хватает её, руки распускает, да зажимает по углам? Эвтида горестно кривит губы и старается не заплакать, не опозориться при нём ещё сильней. Амен спокойно ест, не глядит на неё, похоже и вовсе думать забыл о том, каким был с нею ещё недавно. И ей так нужно. Не вспоминать, не думать. Забылся господин эпистат, устал, на солнце перегрелся. Вот и захотел развлечься. С ней. Развлёкся, поиграл, отодвинул в сторону. - Эвтида, отправляйся спать, - нарушает тишину Амен. Голос его неожиданно спокойный и мягкий. Ему тоже неловко, он корит себя, думает, вёл себя, как животное, поддался слабости, набросился на девицу невинную, напугал, почти принудил. Будто голубого вина нахлестался. Хоть и не отталкивала его, да боялась, может, отказать. Лучше всего забыть обо всём и виду не подавать, не тревожить её ещё больше. - Ты ложись на кровати, а я у окна посижу. Двери, окна, заперты, конечно, но в посёлке мы одни. Скоро явится стая гиен, да и мало ли, кто ещё может сюда заглянуть. На вот, накидку мою на топчан кинь, чтобы на пыльном не спать. Эвтида без лишних слов поднимается, берёт накидку, пропахшую гранатом (боги, опять этот гранат, навяз уже в ноздрях, сил нет), расправляет её на старом топчане и ложится. Прикрывает глаза. Солнце вот-вот зайдёт окончательно, редкие лучи проникают сквозь щели деревянных ставен, но тьму почти не разгоняют. С улицы послышалось тявканье и возня. Девушка резко поднимает голову. - Гиены? - Они, - кивает эпистат. - Спи, не бойся. Дом-то заперт крепко. Эва ложится вновь, вдыхает надоевшие гранат и мирт, считает мгновения и удары сердца, пока комната окончательно погружается в темноту. Такой темноты не припоминает она ни в Гермополе, ни в Фивах. В её комнатушке храмовой горели масляные лампы, поскольку девушка не выносит темень. В Фивах тоже, всегда при свечах, а за окном то и дело патруль охотничий проходит. Да и Дия рядом. А здесь во всём поселке лишь она да Амен. Шезму и охотник, коротают ночь в маленькой лачуге. Ещё и гиены за окном. И неизвестно, кто хуже - стая гиен или разъяренный эпистат. Эвтида ворочается на топчане. Топчан неприятно похрустывает. Глиняная хижина нагрелась за день, и теперь в ней чудовищно душно. Ставни закрыты накрепко, ни единый глоток свежего воздуха не проникает внутрь. Очень темно. Пахнет затхлостью и пылью. Слышно, как на улице возятся звери, потявкивают, шуршат в соседних домах, ищут, чем поживиться. Эва измученно протирает ладонью мокрый лоб, смахивая с него налипшие пряди. Вот бы сейчас на воздух, в ночную прохладу, - думает она. Эпистат у окна не издаёт ни звука, как будто его там и нет, как будто в старой глиняной лачуге, брошенной и вонючей, Эвтида совсем одна, как будто она одна во всем этом опустевшем поселении, во всем Египте, во всём мире. - Господин? - шепотом зовёт его. - Спи, Эвтида. Стемнело недавно, до рассвета ещё далеко. - Ты будешь всю ночь сидеть там? - неуверенно спрашивает девушка. - Сама же жаловалась, что кровать одна только, - усмехается. - Да и караулить должен кто-то. Всё, молчи. Отдыхай. Девушка послушно замолкает. Сейчас совсем не хочется ему перечить, острить, задираться нахально. Да и он не ругает её, не отчитывает. Говорит спокойно, даже как-то.. ласково?.. Снова пробует уснуть, возвращается мыслями к мужчине, что охраняет сейчас её покой. Отчего он такой? То утешает и заботится, то говорит с ней, как с чужой. То прикасается, целует так, что больно становится, смотрит жадным взглядом, то прочь гонит, как собаку. Опять становится тревожно, темнота такая густая, что даже руку свою вытянутую не видать. Слишком темно, слишком тихо, слишком жарко. Снова кажется, что совсем одна здесь, в груди нарастает паническая волна, по телу бегут мурашки. Эва беспокойно сжимается, и, несмотря на чудовищную духоту, чувствует озноб, будто холод поселился прямо у неё внутри. Девушка нерешительно садится, вздыхает, опускает ноги на шершавый пол. Трёт ладонью лицо, и быстро, чтобы не дать себе задуматься, встаёт. Идёт на ощупь к окну и к мужчине, что сидит подле. Зачем идёт, сама не знает, знает только, что не может больше лежать одна в этой кромешной темноте и жаре невыносимой. Идёт по стеночке, мимо закрытого накрепко окна, упирается рукой в его плечо. - Эвтида? Чего тебе? Отчего не спишь? - звучит в темноте сухой шёпот. - Не спится мне. Очень уж темно тут, душно, страшно. Как гиены уйдут, можно ставни будет распахнуть? - Не уйдут они до утра, - помолчав, отвечает Амен. - Видно, много наживы для них осталось в брошенных домах, всю ночь будут рыскать, до рассвета. И не прогнать, больно много их. Такой стаей могут и напасть, не побояться. Эва стоит перед ним и не двигается. Амен не двигается тоже, но чувствует запах её горячей кожи, её персикового масла, её пота и мускуса. Она пахнет желанной женщиной и стоит так близко, что можно чуть наклониться и коснуться её губами. Ему хочется, очень хочется, но он держит себя в руках. - Не смогу уснуть так, господин, - вздыхает девушка и неловко переступает с ноги на ногу. - А что же от меня хочешь? - в его голосе слышится улыбка. - Чтобы убаюкал тебя, как дитя малое? Эвтида молчит, Амен вглядывается в темноту. Не видно ни глаз, ни выражения лица, ни даже силуэта, только ощущается маленькая горячая ладонь на плече, только запах её доносится и лёгкое дыхание. Как будто не живая женщина стоит перед ним, а мираж, фантазия. В темноте все кошки серы и все люди равны. Этой ночью Эвтида не писарь, не подозрительная особа, не язвительная, дерзкая девица, не наглая воровка, не горюющая сестра и не шезму. Определенно, она не шезму, а Амен не Верховный эпистат. Сейчас она просто женщина, которая стоит перед ним в немом ожидании, а он просто мужчина, который желает её. И им обоим сегодня жизненно необходимо тепло. И вот крепкие ладони мягко ложатся на её талию, осторожно поглаживая большими пальцами кожу на стройном животе, и вот она резко вдыхает, и не может выдохнуть, от ужаса и восторга, вот он притягивает её к себе и утыкается лицом куда-то ей в грудь, вдыхает с удовольствием её аромат. Эва с нежностью кладет руки ему на голову, гладит, перебирает мягкие пряди, ей не верится, что сам господин Верховный эпистат, такой неприступный, такой гордый и властный, бережно прижимает её к себе. Как будто сама темнота обнимает бархатными руками, гладит по животу, оглаживает бедра, целует невесомо её тело. Стыд, страх, смущение, чувство вины - всё это исчезает, стирается его руками, его губами, его трепетными касаниями. Амен кончиками пальцев опускает бретели платья, почти неощутимо касается губами груди, старается делать всё медленно, боится спугнуть девушку. Достаточно уже днём напугал. Обхватывает груди ладонями, с наслаждением обводит языком сперва один твердый сосок, потом второй, ласкает их большими пальцами, грубыми от воинской работы, спускается поцелуями к животу, а пальцы не могут оторваться от дерзко торчащих сосков. Проводит языком несколько влажных дорожек по упругому животу, жарко выдыхает, чуть не мурлычет от нежности, восторга и желания. Она здесь, она вся его, вся в его руках, такая мягкая, такая послушная, изящная, как воплощение Бастет, сама пришла к нему, и не отталкивает, часто дышит, беспорядочно гладит его шею, сжимает плечи, скользит лёгкими пальцами по его по рукам, ласкающим грудь. Это не грубиянка Эва, это сама богиня Хатор спустилась к нему этой ночью, в одеянии из темноты. У Эвы в голове ни единой мысли, ей только хочется, чтобы он продолжал ласкать и целовать её, чтобы не одумался резко, не оттолкнул, чтобы он взял её хрупкое тело и соединил со своим, большим и сильным. Всё неважно, что будет завтра, неважно, что однажды он обязательно поймает её, обвинит, осудит, возможно, даже казнит своей рукою. Всё неважно. Сейчас он здесь и она здесь, и он так осторожен с ней, так аккуратен, как будто она может исчезнуть, сломаться в его руках. Сердце её щемит от нежности, а тело ломит от желания. Амен подталкивает Эву к себе на колени, запускает руку в гладкие волосы, притягивает к себе, находит её губы. Целует нетерпеливо, жадно, задыхаясь, прижимая к себе всё теснее. Она трётся об него промежностью, издаёт тихий стон ему в губы. Эве хочется, очень хочется, чтобы он коснулся её там, внизу, она ёрзает, стонет, дышит поверхностно и рвано. Двигает бедрами, трётся об его возбуждённый член, ублажая себя прямо через смятую, влажную одежду, её движения становятся ритмичными, резкими, она запрокидывает голову, крепко держится за его широкие плечи, впиваясь ногтями, он целует и покусывает её шею, проводит языком по ключицам, хрипло выдыхает в яремную впадинку, крепче прижимает её и подталкивает ладонями в такт её движениям. Тихий стон, судорожный вдох, она вытягивается в струнку, сжимает сильнее его плечи, продолжая двигаться теперь медленно и лениво, как будто по инерции. Выдыхает устало, не размыкая объятий, обессиленно опускается ему на грудь, глотая горячий пыльный воздух. Но Амен и не думает дать ей отдых, он собирается непременно получить своё этой ночью. Одной рукой гладит по волосам, спине, опускается ниже, уверенно придерживая за поясницу, второй проникает под платье ей, туда, где так горячо и сладко, и так влажно, что он жмурится от желания просто взять её и грубо насадить на себя, или опустить на пол, даже не донеся до кровати, и овладеть жадно. Или поставить её на колени перед собой и жёстко притянуть к себе, намотав на кулак длинные волосы. Он задыхается и стонет мучительно от этих фантазий. Входит в неё сразу двумя пальцами, не даёт ей привыкнуть, двигает ими ритмично и напористо, Эва издает то ли хрип, то ли стон, запрокидывает голову, снова впивается ногтями в его плечи, оставляя царапины на тонкой белой коже, закатывает глаза, не может уже сдерживаться и шепчет: - Да, да, да.. Амен чувствует, какая она тугая, какая узкая внутри, можно даже не спрашивать, ясно, что не было у неё никого прежде. Это распаляет его ещё больше, он не будет сомневаться, не будет спрашивать, он возьмёт её в этом темном, брошенном жилище, сделает её своей, будет первым, будет единственным. И пусть она хоть трижды черномаг, пусть она хоть Сет в женском обличье, он не сможет причинить ей вред, никогда не причинит ей вред. И защитит, и спрячет, и сам погибнет за неё, если так будет нужно. И сердце его на весах Анубиса будет тогда легче пёрышка. Эва тонет в этих ощущениях, тонет в его ласке, ни о чем не думает, ничего не чувствует, кроме наслаждения от его рук и губ, а он внезапно останавливается. Девушка возмущённо ахает, нетерпеливо хватает его руку, пытается направить обратно. Амен смеётся тихо, подхватывает её на руки, несёт на кровать. Несёт в кромешной темноте, аккуратно и трепетно, самую драгоценную ношу свою. Кладет на свою накидку, осторожно опускается сверху. Кровать надрывно скрипит, вызывая нервные смешки у обоих. "А вдруг и правда, подломится под нами? - мелькает суматошная мысль у Эвы. - Не хотелось бы оказаться голой на пыльном полу, под обломками кровати и под... эпистатом." Эвтида сдавленно хихикает, но Амен не намерен позволять ей веселиться и дальше. Снова проникает в неё пальцами, снова двигает ими уверенно и властно. Большой палец выводит круги по клитору, всё такое влажное, нежное, ждущее. Только его ждущее. Лихорадочно облизывает пересохшие горячие губы, напряжённо вглядывается в темноту. Ему так хочется видеть её такой, видеть, как она страстно изгибается, как она отвечает ему, хочется видеть выражение её лица, её глаза, распахнутые, просящие, с пеленой желания, но тьма поистине безжалостна и сейчас он может познавать её тело лишь наощупь. Эва снова хрипло стонет, разводит ноги широко, двигается бедрами навстречу его движениям, хватает его запястье с широким наручем, направляет его руку, прижимает к себе теснее, хочет его глубже, хочет его по настоящему. А он не может больше терпеть, его уже бьёт дрожь, боль в паху невыносима, член как будто разорвется сейчас, если не окажется в ней. Он и не знал, что можно так сильно желать женщину. Амен чуть замедляет движения пальцев в ней, наклоняется, целует яростно и глубоко, снова пытается рассмотреть её лицо в кромешной тьме, тихо спрашивает: - Сделаю тебя своей, ты хочешь? Ему неприятно о себе это осознавать, но чувствует он, что не сможет остановиться, даже если девушка и ответит отказом. Однако она отвечает, невнятно, сквозь всхлипы и стоны: - Хочу, господин мой, давно хочу этого. От этих слов его сердце сжимается в крошечный болезненный комок, а потом словно заполняет всю грудную клетку. Амен собирает остатки самообладания, прижимается лбом к её лбу и шепчет бессвязно и отрывисто: - Будешь моей, Эвтида, только моей будешь. И не бойся больше ничего, ничего со мною рядом не бойся. Как будто сам Амон Ра произносит эти слова из темноты его губами. Снова целует, смазанно, нетерпеливо, приставляет член к её лону, надавливает, входит до половины, выдыхает блаженно. Эва же замирает, напрягается, упирается ладонями ему в грудь, не ожидала она таких ощущений, такой наполненности, непривычно, неприятно, больно. Сжалась и всхлипнула, зажмурилась, пытаясь осознать происходящее. Амен загнанно дышит, хочет её сильнее, глубже, полностью, но терпит, ждёт, пока привыкнет, бережно и успокаивающе берёт её лицо в свои ладони, обводит губы большим пальцем, девушка послушно облизывает его, скользит влажным языком, втягивает в рот, кажется, ещё миг, и у него остановится сердце, если она не позволит продолжить, его возбуждение столь велико, что воздух с трудом попадает в лёгкие, как будто стал густым и тяжёлым. Амен опускает руку вниз, прикасается к ней, поглаживает влажным от её слюны пальцем, постепенно усиливая нажим, и уже через несколько мгновений, Эва, было притихшая, снова протяжно стонет и подаётся бедрами ему навстречу. Он медленно двигается, медленнее, чем ему нужно, не заполняет её полностью, хочется, очень хочется, но пока и так достаточно, и так уже хорошо, она с ним, она стонет под ним, так сладко стонет, что, услышав эти звуки хоть раз в жизни, и в Дуат сойти не страшно. Наконец девушка тянет его на себя, и сама подаётся навстречу бедрами, он входит до конца и замирает, и оставляет множество лёгких поцелуев по её лицу, сцеловывает слёзы, всё повторяет на грани слышимости: - Моя, моя.. Двигается в ней терпеливо, медленно, старается не опускаться на неё полностью, наслаждается её телом, её дыханием, её звучанием, в восторге от того, как узко в ней, как тесно и жарко, какая она отзывчивая, податливая, вся прекрасная, вся его. Эва может уже только стонать, она находится почти в беспамятстве, цепляется за его руки, плечи, оставляет на его теле россыпь мелких кровоточащих царапин, сжимает мягкие волосы в маленьком кулаке, двигается бедрами навстречу, обнимает ногами широкую спину. Она хочет, чтобы он ускорился, и движения его становятся быстрыми, и немного грубыми. Он выходит почти полностью и входит до конца, быстро и резко, уже вовсе не жалеет её. Совсем осмелев, закидывает стройную её ногу себе на предплечье, входит ещё резче, ещё глубже, чем прежде, сорвав с её губ стон, переходящий в хрип. Она распахивает глаза и смотрит на него сквозь непроглядную тьму и видит его, и мысленно произносит слова, которые никогда не решилась бы произнести вслух. Прошло ещё несколько мгновений, прошла ещё маленькая вечность, наполненная стонами, всхлипами, невнятным бормотанием, этими обычными звуками страсти. Амен, не может больше сдерживаться, резко выходит, изливается в кулак, вытирает липкую ладонь о топчан и сразу проникает в девушку пальцами, двигает ими в том же темпе, опускается ниже, ласкает языком, обводит им маленькую горошинку, прижимает, втягивает её в рот. Эвтида уже даже не стонет, вся потерянная в таком количестве новых восхитительных ощущений, только дрожит вся и дышит рвано. Кладет руку ему на голову, прижимает плотнее к себе, уже никакого смущения, плевать, кто он там, Верховный Эпистат, великий господин, хоть сам владыка фараон, хоть сам Амон Ра, хотя Амен и так хорош, словно бог, не зря имя такое. Второй рукой натыкается на тяжёлый браслет, плотно охватывающий жилистое запястье. Металл приятно холодит её горячую ладонь, и она цепляется за него влажными пальцами, как будто ей необходимо держаться за что-то, чтобы не исчезнуть. Это катарсис. Это начало и конец. Это полное освобождение, это рухнувший привычный порядок. Это темнейшая ночь души и разгорающаяся заря, выжигающая всё. Ничего уже не будет как прежде, ей придётся создавать заново весь свой мир. Как и ему. Наконец девушка замирает, руки сжимает в кулаки, выгибается вся, и Амен чувствует с удовольствием, как сокращается она вокруг его пальцев, делает ещё несколько плавных движений, что вызывает у неё новую волну дрожи. Эвтида затихает, становится совсем мягкой и расслабленной, только одной рукой лениво гладит его по голове, путает пряди, почёсывает, словно кошку свою. Она будто в трансе, будто не здесь, у неё в груди целый огромный мир, целое жаркое солнце, которое растопило все тревоги и всю горечь и изгнало всю боль из её души. Амен расслабленно выдыхает, кладет голову ей на живот, слегка прикасается губами. Получил, наконец, что хотел, только в душе не радость обладания, а нежность сумасшедшая, чувство такое, как будто не взял, а отдал. Сердце свое отдал ей и душу. Эва, будто решаясь на что-то, набрала воздуха, выдохнула резко, передумав. Помолчала. Потом, чуть слышно, неуверенно: - Амен? Я... Мы не... - Замолчи, - прорезались привычные властные ноты в его голосе, приказывает ей молчать, приподнимается слегка, палец к губам ей прижимает, и каждое его слово звучит так, будто он осколки стекла выталкивает из горла. - Не хочу я больше знать, кто ты и что ты. Любить тебя хочу и всё на этом. Предаю долг свой перед владыкой ради тебя, Эвтида. Даже если ты черномаг.. Попадёшься охотникам моим, помогу тебе, вытащу. Но и сам себя этим погублю. Не делай дурного, Эва. Не будешь нуждаться ты рядом со мной. И выспрашивать про друзей твоих тоже не стану больше. Пусть едут домой, в Гермополь. Эвтида молчит, поражённая его словами. Он кладет голову обратно ей на живот, вдыхает аромат своей женщины. Она пахнет солнцем, персиковым маслом, потом, и им самим. Темная, затхлая хижина наполнилась ароматами персика, граната и мирта, и любви. Амен закрывает глаза умиротворенно, Эва тихо плачет, столь велико её счастье, что не умещается в ней. За окном хохочут гиены, ветер поёт свою тихую песню, а с неба улыбаются боги, в кои-то веки довольные своими чадами.