Глава 27. Эпилог

***

Девушка, наспех поправляя скосившийся берет, пыталась открыть ключом дверь. Замок заедал — так было всегда, с самого начала осени, но менять его она не спешила: то денег жалко, то забывала, то просто было лень спускаться к слесарю на первом этаже. Мимо проходили соседи. Вежливо здоровались. Кто-то отчитывал за громкую музыку по вечерам. Она кивала, не вслушиваясь, — привычный фон, вроде шума лифта или капающего крана. — Опять у вас там до полуночи гремело, — сказала соседка с четвёртого, поджав губы. — Извините, — ответила она, не оборачиваясь, и добавила уже себе под нос: — Не гремело, а играло. Замок наконец поддался. Дверь открылась со знакомым скрипом, на который она давно перестала обращать внимание. Маленькая старая квартирка, на аренду которой едва хватало зарплаты. В ателье уже третий месяц не было заказов, и она экономила почти на всём — на еде, на такси, на новых чулках взамен рваных. Работа ей нравилась. А вот то, как за неё платили — нет. Иногда она подсчитывала в уме, сколько времени и ниток уходит на одну блузку, и получившееся число заставляло её горько усмехаться. Чёрная кошка ластилась у ног в грязных, провонявших сапогах, тёрлась боком, мурлыкала требовательно и громко. Девушка подняла свою четырёхлапую любимицу, поцеловала в мокрый нос, зарылась лицом в чёрную шерсть, пахнущую пылью и немного — старым диваном. — Привет-привет, дорогуша. Соскучилась за целый день? Небось всё утро спала, а теперь строишь из себя несчастную сироту. Кошка на это только зажмурилась и боднула её лбом в подбородок. Квартирка — одна большая комната: спальня, кухня, гостиная, коридорчик, всё сразу, впритык друг к другу, будто мебель расставляли не по плану, а по мере того, как что-то появлялось в доме. Туалет и ванная — общие на весь этаж, с вечной очередью по утрам и чужими зубными щётками в стакане у раковины. И даже это её радовало. Своя дверь. Свой замок, пусть и заедающий. Опустив кошку на пол, стянула берет и пальто, повесила на крючок, который держался на одном шурупе и грозил оторваться уже второй месяц. — Сейчас мы с тобой вкусно поужинаем. Что у нас там… — она заглянула в холодильник, где было пусто и грустно, если не считать половины батона и трёх яиц. — Ладно. Будет у тебя омлет, а у меня — овсянка. Не жалуйся, могло быть хуже. Прошла в комнату. На стенах — плакаты и фотографии в рамках, она и её друзья: кто-то смеётся, зажмурившись от солнца, кто-то показывает язык в объектив, один снимок совсем старый, пожелтевший по краям — с тех времён, когда друзей было больше. В углу теснился маленький стеллаж, забитый книгами вперемешку с катушками ниток и обрезками ткани. Незаправленная кровать с тремя подушками — одна лишняя, привычка с детства, спать без неё казалось неправильным. На столе — несусветный бардак: чашки с высохшим чаем на дне, эскизы платьев на обороте квитанций, старенький телевизор, забытый включённым с утра, бормочущий что-то вполголоса самому себе. И каждый день похож на предыдущий. Будильник, чай, ателье, автобус, кошка, сон. Иногда ей казалось, что дни склеились в один длинный, и она проживает его заново, просто в разной одежде. Однажды, проснувшись, она пропустит работу. Не позвонит, не предупредит — просто не придёт, и это будет так на неё не похоже, что никто сперва не забеспокоится. Чмокнет на прощание кошку, скажет ей что-то тихое, чего никто не услышит. Уйдёт из квартиры, не заперев за собой дверь до конца. Не поздоровается с соседями. Нагрубит тем, кто снова примется отчитывать её за музыку, — впервые за долгое время не смолчит. Дойдёт до автобусной остановки, сядет в первый, ещё пустой автобус, где пахнет бензином и вчерашним морозом. С двумя пересадками доберётся до окраины города, туда, где дома становятся реже, а снег — чище. Дома как такового она уже не увидит. Три уцелевшие стены. Груды кирпичей и строительного мусора. Всё занесено снегом, будто кто-то нарочно укрыл руины, чтобы не смотреть на них голыми. Она пройдёт вдоль забора, огораживающего будущую стройплощадку, найдёт отставший лист жести — там, где всегда, будто он специально для неё так и не был приколочен, — и проникнет на территорию бывшего Дома. Снег под ногами будет скрипеть слишком громко для такой тишины. Одна из стен будет исписана сверху донизу. Адресами, номерами телефонов, краткими пояснениями. Местами даже стихами — неровными, торопливыми, будто автор боялся, что его прогонят раньше, чем он закончит. Она прочтёт всё. Каждую строчку, каждую цифру. Не найдёт того, что и не надеялась найти. Обойдёт стену, сядет на груду припорошенного снегом щебня — и почувствует, против всех законов природы, что согревается, хотя должна была окоченеть. Пар от дыхания будет подниматься вверх и таять, и она какое-то время просто станет смотреть, как он тает. — Прости, — скажет она. — Ты казался мне чудовищем, сожравшим всех моих друзей. Мне казалось, ты меня не отпустишь. Что я тебе зачем-то нужна. Что мне никогда не стать свободной, пока я не уйду от тебя, — хотя я лгала всем, что свобода в человеке, где бы он ни находился. Боялась, что ты изменил меня, сделал своей игрушкой. Хотела доказать себе, что могу прожить без тебя. Доказала. И знаешь что? Легче не стало. Она помолчит. — Или стало. Я уже не помню, как было раньше. Шаманка будет говорить, пока не устанет. Пока сказанное не растает с облачками пара в морозном воздухе, точно так же, как таял до этого просто её выдох. Тогда встанет и, неловко оскальзываясь на подмёрзшем щебне, спустится вниз. Обходя исписанную стену, она не увидит на ней ни адресов, ни номеров телефонов. Стена окажется грязно-белой. На ней — разноцветные спирали, треугольники, солнца и луны. И удивительные уродцы, пасущиеся под ними, будто на какой-то другой, вывернутой наизнанку ферме. Топорные, острозубые, с ногами разной длины, с хвостами, торчащими, как палки, — рисунок ребёнка, который не боится, что у зверя может быть не то количество лап. Шаманка осторожно приблизится к ним. Ей, лучше, чем кому-либо, известно, где была та стена. Но она окажется здесь. Со всеми населяющими её существами. Волк с зубами-пилами, не умещающимися в пасти. Жёлтый жираф, похожий на подъёмный кран. Зебра, похожая на верблюда. Пятнистый гоблин. Динозавр, кривобокий, но полный достоинства. Блёклая пустотелая чайка, будто вырезанная из старой газеты. Присмотревшись, она увидит: среди хорошо знакомых изображений затесались другие — тоже знакомые, но никогда не бывшие рядом. Белый бык на тонких ногах. Дракон с голубоватым камешком вместо глаза, поблёскивающим даже в этом сером свете. И знакомые, но не изображавшиеся нигде и никогда — ещё один дракон, огненно-красный, будто сбежавший из чужого сна. Рыбка с привязанным к хвосту колокольчиком. Странные камушки с узорами, которых она никогда не видела и всё же узнала мгновенно, как узнают собственный почерк. Они будут настоящими. Она возьмёт их — осторожно, будто боясь, что они рассыплются или окажутся сном внутри сна, — и спрячет в карман. Убежит с этого места, как воришка, не оглядываясь, чувствуя спиной чей-то взгляд, которого там наверняка не было. По пути домой — трясясь в автобусе, шагая по заснеженным улицам — будет думать о спрятанных в кармане камушках. Бороться с желанием вытащить их прямо в автобусе, на глазах у сонных пассажиров, удостовериться, что существуют. Один раз всё-таки не выдержит — сожмёт в кулаке через ткань пальто, почувствует острые грани и немного успокоится. Почувствовав укол чего-то острого в другом кармане, остановится посреди тротуара и с изумлением вытащит заржавевшую булавку с криво приклеенным глазом. Повертит её в пальцах. Не вспомнит, откуда та взялась, но зачем-то положит обратно, а не выбросит. На лестнице встретит соседку — добродушную старушку, которая иногда угощала её пирогами и вечно жаловалась на скрипящие ступени. — А, это ты, — скажет старушка, останавливаясь на площадке и переводя дух. — Замёрзла вся, гляжу. Где ж тебя носило в такую погоду? — Гуляла, — ответит она, и это не будет неправдой. — Гуляла она… Поговаривают, тебя хотят выселить. Приискивай квартирку получше, пока не поздно. — Старушка помолчит, оглядит её с ног до головы. — И маленький советик от старушки: найди себе уже хорошего ухажёра. Страшно смотреть — такая девчушка, и всё одна. — Спасибо за совет, — скажет она, поднимаясь мимо, и в кармане пальто камушки с узорами тихонько стукнутся друг о друга.

***

Она пришла перед самым закрытием выставки, когда народу почти уже не было. Второпях показала билет охраннику и поспешила в центр зала, стуча каблуками по гулкому паркету — единственный звук в опустевшем пространстве, если не считать далёкого голоса смотрительницы, торопящей последних посетителей. Заключённые друг в друга круги. Наползающие на них треугольники. Прочая геометрия. Всё чёрно-белое, будто цвет кто-то забыл включить — или нарочно выключил, чтобы ничего не отвлекало. На стенах — таблички с номерами, без имён, без пояснений, будто автор не хотел, чтобы работы называли, чтобы их можно было приручить словом. Девушка прошла к человеку в коляске и улыбнулась — так добро и искренне, что не делала уже лет семь. — Ну здравствуй, Курильщик… Или тебя в этой жизни можно называть Эриком? — Шаманка… — выдохнул художник, и коляска под ним чуть скрипнула, будто он попытался податься вперёд и одёрнул себя. Она совсем изменилась с их последней встречи. Походка стала плавной, лёгкой. Движения — более грациозными, будто кто-то долго учил её быть женщиной, и наконец это перестало выглядеть выученным. Короткие медные волосы отросли до самой талии, и она перекрасила их в тёмный, почти чёрный цвет — так, что рыжина проступала только на свету, тонкой каймой у корней. В уголках глаз собрались мелкие морщинки — от того, что она всегда улыбалась. А взгляд стал усталым, потерял прежний блеск, хотя улыбка на лице оставалась той же, что и раньше, будто жила отдельно от глаз. — Неужели? — Он оглядел её с ног до головы, задержавшись на волосах, на руках без единого шрама, на пальто, явно ей не по карману. — Совсем на себя не похожа. — В этой, новой, жизни меня зовут Мари. — Мари, — повторил он, будто пробуя имя на вкус и находя его пресным. — Красиво. Ничего общего с тем, как звали тебя мы. — Так было нужно. — Кому нужно? Она не ответила. Обвела взглядом зал — работы на стенах, редких посетителей у дальней стены, смотрительницу у входа, — и снова посмотрела на него. — Как ты… то есть… почему… нет. У него была заготовлена тысяча вопросов — на тот случай, если они и правда встретятся ещё раз. Он репетировал их годами, в бессонные ночи, в паузах между работой над очередным холстом, где неизменно повторялись круги и треугольники, будто он пытался начертить её заново из геометрических фигур, раз уж по памяти не получалось. Только когда этот час настал, справиться со своими чувствами он так и не смог. Все вопросы разом сгрудились у горла и застряли там комом. — Ты с кем-нибудь общаешься из наших? — Нет. Зачем? — Затем, что они по тебе скучают. Что бы ты ни думала. — Я пришла только ради одного… — она чуть помедлила, будто взвешивая, стоит ли договаривать. — Ради меня? В его голосе прозвучала надежда — та самая, которую он давал себе слово больше не испытывать, и всё равно испытал, мгновенно и предательски, стоило ей появиться в дверях зала. — Ох, нет, Эрик. Я пришла попрощаться. Он опустил взгляд на свои руки, лежащие на подлокотниках коляски, — руки, которые когда-то держали кисть увереннее, чем сейчас держали воздух между ними. — С чем попрощаться? Со мной? С Домом? С тем, кем ты была? — Со всем сразу, наверное. За их спинами прошелестели шаги смотрительницы — выставка закрывалась, и им явно давали понять, что время на исходе, хотя вслух никто ничего не сказал. — У тебя пять минут, — тихо произнесла она сама себе, взглянув на часы, — а я до сих пор не знаю, с чего начать.