Глава 28. "Начало - это конец, или Конец - это начало"

***

Шкет не любит энциклопедии и параграфы из учебников. Она любит сказки — с плохим концом больше, чем с хорошим, потому что плохой хотя бы честный. Любит ужин больше завтрака, стихи больше рассказов, а здесь и сейчас — больше любого «потом», которое всё равно никогда не наступает таким, каким его обещали. Ещё любит бабочек. Любит созвездия, которые не может назвать правильно, но всё равно каждый раз придумывает им новые имена. Любит старый джаз, шипение пластинки перед первой нотой, трёхцветных кошек, кареглазых людей, астрологию — не как науку, а как повод оправдать всё, что с ней случается. Любит любовные романы с обложками, за которые стыдно в комнате, и легенды про рыцарей Круглого стола — потому что там всегда кто-то ищет то, чего, может, и не существует, и это не мешает искать. Любит подолгу болтать. Любит наблюдать за людьми на первом этаже, в очереди за добавкой в столовой. Любит валяться в траве, чувствуя, как стебли щекочут шею, любит рубашки не по размеру и пышные юбки, в которых можно кружиться. Любит смех и боль в животе от смеха — когда кто-то рассказал смешную шутку и невозможно перестать смеяться, даже когда уже не смешно, а просто хочется ещё немного посмеяться вместе. Любит любить и быть любимой — и то и другое одинаково сильно, хотя признаётся в этом неохотно. Любит читать и делать пометки красной ручкой на полях, спорить с автором прямо в книге, рисовать на форзацах и дописывать свои концовки — потому что чужие редко бывают достаточно справедливыми к героям. В фильмах и книгах любит приключения — погони, побеги, острова, — а в жизни любит посидеть в комнате, где ничего не происходит и можно наконец выдохнуть.  Любит перечитывать книги по нескольку раз, зная развязку наперёд, и по сто раз рассказывать сюжет друзьям, даже если они его уже слышали — потому что рассказывать любимое почти так же хорошо, как проживать его заново. Любит звуки гитары, но играть не умеет — зато всегда внимательно слушает, закрыв глаза, будто так музыка доходит глубже. Любит глубокие карманы, чтобы можно было утащить с собой полдома: камешек, найденный сегодня, огрызок карандаша, чей-то забытый билет. Любит защитные обереги — такие, где каждый на что-то своё, а не сборники на все случаи жизни: один от плохих снов, другой от одиночества, третий — просто на удачу по вторникам. Любит амулеты без имени, монетки на удачу, узелки на память, камешки, подобранные не глядя, потому что «этот сам попросился». Любит верить в приметы, которые сама же и выдумала вчера, и относиться к ним завтра так, будто они существовали всегда. Любит гадать на кофейной гуще, на облаках, на трещинах в асфальте — на всём, что можно превратить в знак, если очень захотеть. Любит облепиху и облепиховый чай, мяту в сахаре, тёплые пирожки с руки, компот со дна банки, где ягоды разварились в кашу. Любит хлеб, отломанный руками, а не отрезанный ножом. Любит есть что-то одно долго, смакуя, а не пробовать всё по чуть-чуть.  Любит шляпы с широкими полями, бантики, кружева, старые фотоаппараты, которые щёлкают громко и честно, разбитые коленки — потому что они значат, что день был живым, — яркие волосы, разноцветные заколки, веснушки и ямочки на щеках.  Любит запах чистоты, запах дождя за минуту до, запах старой бумаги и чердаков. Любит рассветы и закаты, и то короткое время между ними, когда небо ещё не решило, какого оно цвета. Любит громко слушать музыку — так, чтобы она была не фоном, а погодой внутри комнаты. Любит читать вслух и представлять себя актрисой театра, где зрительный зал — воображаемый, но полный и благодарный. Любит во сне крепко кого-то обнимать, а утром пытаться вспомнить, кого именно, и немного грустить, что не вспомнила.  Любит тёплое молоко и мёд в нём, хранить старые открытки от людей, которых, может, уже и не помнит в лицо, копаться в старых бумагах и фотографиях, где чужие имена уже стёрлись, а надписи на обороте — ещё нет. Любит свои глаза — они красивые, — любит смотреть на облака и находить в них зверей и корабли, собирать цветы и не знать их названий, потому что имя иногда мешает просто любоваться.  Любит обниматься и щекотать рёбра, пока кто-то не запросит пощады со смехом. Любит подолгу стоять на улице просто так, без цели, задрав голову, — и чтобы никто не спрашивал зачем. Любит слушать других — не встревая, а именно слушать, — потому что чужие истории кажутся ей честнее собственных. Любит умываться тёплой водой по утрам и держать лицо в ладонях чуть дольше, чем нужно, будто это тоже часть ритуала. Любит письма, которые никому не отправит, дневники, которые прячет от самой себя, разговоры под одеялом, тайны, которые можно шептать, но нельзя записывать.  Любит первый снег и последний тёплый день осени — оба одинаково коротки и оба одинаково жалко упустить. Любит, когда кто-то запоминает мелочи о ней — как она пьёт чай, с какого края ложится спать, — и делает вид, что это случайность, хотя оба знают, что нет. Любит быть узнанной по одной детали — по смеху из соседней комнаты, по шагам в коридоре — прежде чем её увидят. Любит тишину — но не любую, а ту, в которой рядом кто-то есть и молчит вместе с ней. Любит вопросы без ответов больше, чем ответы без вопросов. Любит начинать заново — новую тетрадь, новый день, новую историю, — даже если старую так и не закончила. Она слишком много всего любит — перечислять можно бесконечно, и список этот, начавшись однажды, не собирается заканчиваться, будто у любви к мелочам вообще нет дна. А не любит она карты. Любые. По причинам, которые утомительно перечислять. Поэтому она этого делать не будет. А ещё... скажу вам по секрету: будь то Шкет или Шаманка — её никогда и не было...

***

            — Плохая это затея, — твердила девочка лет семи, увязавшись за новым другом в маленькое приключение. Друга звали Вонючка. Познакомились в кабинете директора: он — из-за рок-представления в Могильнике, она — потому что заскучала во время уборки девичьего крыла. — Чувствует моя селезенка, нам потом не поздоровится.       — Твоя селезёнка ничего не чувствует. А моя голова предвещает прекрасное событие.        — С чего ты вообще решил, что сегодня кто-то приедет? Лето на дворе!       — Если тебя оставили тута, не взяв в Дом на море, это не значит, что надо портить тут праздничную ауру!       — Меня не взяли туда по той же причине, что и тебя! Меня накажут и посадят в Клетку, а с тобой ничего не сделают!       Ругать и наказывать Вонючку разрешается только нянечкам. «Что-то в этом есть материнское, — уверяет Вонючка. — Что-то такое родное, страшное и ностальгическое». Замечено, что чем старше и некрасивее ругающая его нянечка, тем чаще он произносит эту фразу. Таков Вонючка — страшный человек девяти лет от роду.        — Тебя тоже не накажут, я уже со всеми договорился…       Поэтому, когда он одним злосчастным утром поднимает всех еще до рассвета и переворачивает комнату вверх дном, готовясь к Событию, никто не осмеливается ему перечить.       Вонючка не вдается в объяснения. Он строит смотровую площадку. Основой ей служит придвинутый к окну письменный стол. На столе укрепляются подушки и штатив для подзорной трубы, после чего Вонючка занимает позицию наблюдателя, обложившись печеньем, биноклями, хлопушками и носовыми платками. Двое младших послушно раскрашивают буквы на белом полотне, сшитом из разрезанной простыни. Вонючка поминутно свешивается со смотровой площадки, оценивая их работу, и ругает за медлительность. Старшие ретируются из спальни, чтобы немного от него отдохнуть. Завтрак Вонючке подают на пост. Устрашенные его возрастающей нервозностью нянечки укрепляют на окне транспарант с надписью «Добро пожаловать!» и увозят младших, отмывать от краски.       Вонючка нервничает все сильнее. К полудню он делается устрашающе мрачен. Нянечки запасаются нашатырным спиртом и скрываются в недрах Дома с перепуганными младшими. Старшие возвращаются и следят за Вонючкой с возрастающим интересом. Он раздает им хлопушки и просит стрелять из окна по его команде. Старшие готовятся. Судя по убитому виду Вонючки, Событие не состоялось и вряд ли уже состоится, поэтому, когда раздается его истошный визг: «Пли!» — двое из троих роняют хлопушки, и только один рефлекторно дергает за шнурок.       Размахивая подзорной трубой, Вонючка выкрикивает троекратное «Ура!», размазывает по лицу слезы, огрызается на старших: «Чего уставились? Счастья не видели?» — и выстреливает из запасной хлопушки, осыпав вскарабкавшегося на подоконник старшего разноцветным конфетти.       Они идут медленно. Мальчик — чуть отставая, женщина — ссутулившись под тяжестью чемодана. Оба в белом, оба светлоголовые, в рыжизну, оба выше, чем им полагается — мальчику по возрасту, женщине — чтобы казаться женственнее. Мальчик приволакивает ноги, шаркает кедами, прикрыв глаза от яркого солнца, так что ему виден только плавящийся от жары асфальт и дырчатые следы, оставленные на нем каблучками матери. Еще он видит рассыпанное конфетти. Яркие, сверкающие блестки на сером. И обходит их, стараясь не наступить, чтобы они не потускнели. Наткнувшись на мать, он останавливается.       — Кажется, это здесь.       Женщина ставит на землю чемодан. Дом возвышается перед ними приземистой серой брешью, попорченным зубом в белоснежных рядах соседних домов. Женщина приподнимает солнечные очки, рассматривая табличку над дверью.       — Это оно и есть. Видишь, как мы быстро дошли? Разве стоило из-за такой малости брать такси?       Мальчик равнодушно кивает. Здание кажется ему слишком мрачным.       — Смотри, мам… — начинает он, когда раздается далекий хлопок, и их с матерью осыпает разноцветным конфетти. Мальчик отступает на шаг, удивленно рассматривая очередную порцию радужных бляшек, усеявшую асфальт. Часть конфетти застряла у него в волосах и на одежде. Он отбегает на несколько шагов назад, чтобы видеть окна Дома, и ему отчетливо слышится, как кто-то в его недрах, невидимый снизу, несколько раз выкрикивает хриплое: «Ура!»       Из окна первого этажа высовываются две головы. Одна мальчишечья, другая девчоночья. Обе радостно улыбаются, демонстрируя отсутствие так называемых кроличьих зубов — в одинаковых местах.