ЧАСТЬ I

ЧАСТЬ I

***

https://vm.tiktok.com/ZMSV6ygou/

Сначала было солнце. И два маленьких дома напротив друг друга, одинаково выкрашенных в кремовый, с одинаковыми качелями на участках и одинаковыми окнами, в которых каждый вечер зажигался одинаково тёплый свет. И было лето, такое, как в рекламе мороженого; пыль на коленях, отпечатки босых влажных ступней на асфальте, смех, застрявший в ветвях сакуры, и два мальчика, так сильно слипшиеся судьбами, что, казалось, у них общее дыхание. Пак Чимин родился в мае. Чон Чонгук в сентябре. Их родители дружили со школы, женились почти в одно время, купили участки через дорогу, чтобы "дети росли вместе". И они росли: не "по соседству", не "дружили с детства", — они были почти одним телом, одной плотью. Чонгук вытаскивал леденцы из кармана Чимина, которые ему туда ложила миссис Пак, конечно же для двоих сорванцов поровну, и съедал половину, оставляя липкие фантики под подушкой. Чимин вытаскивал изо рта Чонгука пластмассовых солдатиков, когда тот засыпал с ними. Они часто ночевали друг у друга. Неразделимы. С детства. Они учились говорить почти одновременно, но слова Чонгук начал произносить только когда Чимин засмеялся над его лепетом. — Скажи: "Чи-мин". — Чи... Мим. — Близко. Ещё раз. — Ми...мин... Чи... мой. И с тех пор, наверное, всё стало его. Сначала это была любовь к общим тайнам, к выдуманным монстрам под кроватью, к первой крови на сбитых коленях от падения с велосипеда и к обещаниям "никогда не оставлю", написанным в пыльной тетрадке, в которой они вели учёт побед над злом. Сначала эта любовь была безоговорочно братская, глупая, совершенно искренняя. Но в один момент, слишком тихо и слишком коварно, любовь начала мутабельно меняться. И Чонгук стал её замечать в себе. Это была не пощечина, не прозрение, не катастрофа вселенского масштаба. Это была тишина, в которой он перестал видеть Чимина как "своего друга", а начал, как того, чьи губы он боится и хочет потревожить. Как того, чьи руки он хочет держать дольше, чем позволено. Как того, на чьих родителей стыдно поднять глаза, потому что… потому что он любит. Чонгук не знал, как с этим быть. Не было фильма, где объясняли бы, что делать, если ты хочешь поцеловать своего лучшего друга. Не было "плана Б" для тех, кто с ума сходит от звука смеха Пак Чимина. И осознание бьёт кувалдой по темячку от того, что это всё таки мальчик вызывает в тебе подобные эмоции и чувства. Пугает. Такой же мальчик, как и ты сам. И от этого только страшнее. В кино мальчики влюблялись в девочек; в книгах — целовали их под дождём или на крыше автомобиля; в песнях — страдали по запаху духов, по длинным волосам, по слезам, застывшим на ресницах. И нигде, ни в одной истории, что Чонгук читал, смотрел или слышал, не было его истории. Не было ни одного слова о том, каково это — хотеть коснуться оголённого плеча лучшего друга в раздевалке перед уроком физкультуры и чувствовать, как сердце выстреливает в горло. Не было объяснений, почему от запаха кожи твоего лучшего друга, от его дыхания, от вида его слегка прикушенной нижней губы тебя трясёт так, что ломит позвоночник. Не было инструкции: «Что делать, если ты парень, и ты хочешь поцеловать парня, с которым делил игрушки, рубашки и тайны с тех пор, как научился ходить». Это не вписывалось в ту жизнь, которую ему нарисовали родители и консервативное окружение. Не вписывалось в ту жизнь, где у него будет жена, двое детей, барбекю во дворе и крепкое мужское дружеское рукопожатие. В ту жизнь, где ты смотришь на женщин, а не замираешь от взгляда лучшего друга, когда тот улыбается тебе, как дурак, раздувая щёки, набитые мандариновыми дольками. И Чонгук пытался. Он правда пытался быть "правильным". Смотрел на девчонок в классе, на их губы, на их ноги. Пытался почувствовать хоть что-то — возбуждение, интерес, хоть малейший зов тела. Но вместо этого ощущал скуку. А иногда и раздражение. Как будто ему навязывали чужую роль, как будто он актёр, которому не дали время для репетиций, но заставили играть по сценарию, написанному не для него. Он однажды даже поцеловал одну девочку. На спор. Её губы были мягкими, сладкими от газировки, но когда она провела языком по его губам, он почувствовал, как в желудке сжалось что-то плотное и... холодное, как отвращение к самому себе. Чонгук не думал о ней в тот момент. Он думал о Чимине. О том, как тот смеётся, запрокинув голову, как засыпает с раскрытым ртом, чуть посапывая. И в тот момент он понял: это не просто фаза, не просто фантазия, не "пройдёт". Это он настоящий. И он не знает, как с этим жить. Чонгук начал бояться собственного тела. И не потому, что оно было слабым, нет. Чонгук всегда был крепким, бегал быстрее всех, подтягивался на турнике, мог нести Чимина на спине целый квартал, пока тот смеялся и кричал, чтобы его поставили на землю. Чонгук был сильным. И именно в этом теперь крылась опасность. Потому что тело не слушалось. Оно предавало. Каждый раз, когда Чимин касался его случайно, просто по-дружески, как всегда — у Чонгука будто размыкались провода внутри грудной клетки и всё начинало жечь, зудеть и вибрировать. Когда тот трогал его запястье, чтобы показать что-то в телефоне — ладони вспотевали. Когда Чимин садился ближе в автобусе, их бедра соприкасались, и Чонгук цепенел. Когда Чимин валялся у него в комнате на полу, раскинув руки, в футболке с растянутым широким воротом, — он не мог дышать. Это стало пыткой. Иногда Чонгук по ночам прокручивал в голове воспоминания, как киноплёнку: момент, в котором Чимин вытягивается на кровати, как закидывает руки за голову, и представлял, как кладёт ладонь свою широкую ему на живот, прикасаясь невесомо к бархатной коже. Ниже. Ещё ниже. И от этого внутри всё сжималось до глухого крика. Чонгук срывался с кровати, шёл в ванную и, кусая губу до крови, дрочил: резко, рвано, грубо, наказывая себя. Не за то, что хочет, а за то, кого хочет. Пальцы соскальзывали с налитого кровью члена, дыхание сбивалось, сердце стучало так сильно, что гул отдавался в ушах. Он пытался не произносить имени, но язык сам прорывал тишину: беззвучное "Чи...", в глухой темноте, чёрной как смерть, ванной комнате. Чонгук ненавидел это. То, как его тело реагирует. То, как всё внутри вспыхивало, стоило только вспомнить, как Чимин однажды прижал ладонь к его шее, смеясь. Или как тот скидывал футболку, не думая, что кто-то может запоминать изгибы его лопаток с таким отчаянным голодом. Он кончал судорожно, с тихим стоном, который гасил, вгрызаясь зубами в собственное плечо, извернув голову в сторону. А потом, долго сидел на холодном кафеле, голый, сгорбившись, с трясущимися руками, с липкими пальцами, не в силах поднять взгляд на собственное отражение в зеркале. "Что со мной не так?" "Почему я не могу быть, как все?" "Почему он?" И снова, и снова сидел на холодном кафеле, сжав руки в кулаки, и плакал. Беззвучно. От стыда. От страха. От того, что, похоже, уже не может себя контролировать. «Если он узнает — он уйдёт. Если кто-то узнает — меня сожгут на костре заживо. Если я сам признаюсь ему — всё исчезнет. Всё, что было светлым, родным, вечным… Он не поймёт...» Потому что для Чонгука Чимин всегда пах апельсином и солнцем. Даже зимой. И от этого было больнее всего, как будто в нём, в Чимине, было что-то неуязвимое, чистое, чего ты сам недостоин. Но сильнее всего Чонгука ломало другое: он хотел, чтобы Чимин понял сам, без слов, просто почувствовал, понял по глазам, по дрожащим пальцам, по тому, как Чонгук избегает смотреть на него, когда он раздевается. По тому, как стал внезапно молчаливым, сдержанным, словно стеклянным. Надеялся. Однажды Чимин заснул у него в кровати — не впервые конечно же, но впервые после осознания. Чимин лежал рядом, на боку, спал, дышал тихо. А Чонгук смотрел. Долго. Слишком. Пальцы чесались, хотелось провести по скуле, коснуться ключицы, вдохнуть запах его кожи, наклонившись к лицу. Но он не шевелился. Не смел. Просто лежал, стискивая зубы, чтобы не взвыть от чувства, которое не вмещалось в сердце. И это было желание даже не секса, плотских утех и прочей подростковой, ещё неизведанной развратной истории, а чего-то более дикого, невыразимого: быть рядом. Всегда. Держать. Закрывать от мира. Не отпускать. Защищать. Плакать у него на груди, говорить, что боится, что не знает, кто он теперь, что запутался, сжался, задохнулся. Вместо этого он просто пролежал всю ночь с широко открытыми глазами рядом. В двух сантиметрах от его лица. С сердцем в груди, которое билось в тревоге, взывая о помощи к богу. Чонгук начал писать Чимину меньше сообщений, меньше шутить, реже приходить в гости. Он придумывал причины, отговаривался, отписывался вяло. Строил стену: кирпич за кирпичом. И каждый раз, когда Чимин говорил: — Ты странный. Всё в порядке? - Чонгук улыбался и кивал. Хотя внутри всё уже горело и плавилось. Чонгук не знал, как сказать: «Я влюблён в тебя так безнадёжно, что мне кажется — я не выживу.» Он стал ещё реже приходить в дом напротив, стал дольше спать по утрам, пропуская совместные завтраки перед школой, которые устраивали их матери поочередно. Стал отводить взгляд, когда Чимин сдувал кленовый листочек с его волос. — Ты злишься? — спрашивал Чимин. — Нет. — Ты чем-то расстроен? — Нет. — Тогда почему ты больше не приходишь?.. — тише, почти шёпотом. — Я просто… — Что? — ...не хочу. — Я тебе надоел? Тогда Чонгук расплакался. Потому что не знал, как сказать: "Как же ты можешь мне надоесть? Нет!! Ты просто моя гибель, Чимин. Потому что рядом с тобой я забываю, кем я должен быть. Потому что ты — всё, чего я не имею права хотеть. Потому что когда ты рядом, мне хочется прижаться к тебе так, чтобы между нами не осталось ни воздуха, ни сомнений, ни страхов. И это желание сжигает меня изнутри каждый чёртов день, каждый раз, когда ты улыбаешься, не зная, что я на этой улыбке держусь и умираю одновременно." А как сказать это вслух? Как выговорить то, что делает тебя изгоем проклятого правильного общества? Как посмотреть в глаза тому, кого ты любишь так, что хочешь исчезнуть, лишь бы он был счастлив, лишь бы только не запятнать его своим "уродством"? Чонгук отвернулся, всхлипнул, сжал кулаки. Он не знал, что страшнее — то, что он любит, или то, что он не может это остановить. А Чимин всё смотрел и не дотрагивался, потому что пока не понимал, откуда в их общем воздухе такой горький вкус тоски.