Часть II

ЧАСТЬ II

Время шло и сначала было ощущение, что Чонгук сломался. Как телефон с разбитым экраном — всё ещё включён, всё ещё отображает нужные значки, но внутри трещины, разломы, короткие замыкания. Он по-прежнему смеялся с Чимином, подшучивал, подтрунивал, делал домашку за двоих, сидел на подоконнике в одной из их комнат, попеременно, и кидал мандариновые корки в мусорку, только теперь с выпрямленной спиной, с натянутой улыбкой, с руками, зажатыми между коленями, чтобы не дрожали. Чонгук боялся дышать рядом с ним слишком глубоко, потому что если вдохнуть на всю, то вместе с воздухом в грудь входил и Чимин. Его запах. Его голос. Его тепло. И тогда сердце начинало стучать так, будто хочет вырваться наружу. Чонгук стал следить за собой, за своим поведением: где садится, как сидит, как смотрит. Стал мыться чаще холодной водой, чтобы тело было в тонусе и не смело расслабляться, чтобы не думать. Стал приходить позже, уходить раньше, чтобы меньше пересекаться на общей территории двух почти рядом стоящих домов. Стал оставлять "случайные" вещи дома — то ключи, то учебник, лишь бы не оставаться у Чимина дольше, чем нужно. Чонгук видел, как Чимин слегка хмурится, когда он отдаляется, видел, как тот зовёт его в гости и улыбается шире обычного, когда он соглашается. И от этого было грустно. Потому что Чимин всё ещё звал, а Чонгук не имел права не приходить. И приходить тоже. "Ты должен быть его другом. Только другом. Ты не должен хотеть его, когда он снимает свитер, застряв в рукавах. Не должен ловить его угасающий взгляд, когда тот засыпает на твоей подушке. Не должен хотеть сказать ему, что он красивее всех, кого ты видел. Ты должен молчать. Всегда. Пока не сдохнешь от этого." Однажды, поздним вечером, когда за окном шёл дождь, а комната была наполнена серым светом, Чимин заснул у него под боком, уткнувшись носом в плечо. Просто, как всегда, как сотни раз до этого. А Чонгук лежал и не дышал, не смел даже моргнуть. Каждая клетка его тела горела. Он хотел — Господи, как он хотел — обнять, прижаться крепче, положить руку ему на поясницу, почувствовать, как Чимин дышит в его шею. Он хотел, чтобы вся их жизнь была этим моментом: без слов, без оправданий, без мира вокруг. Но он не пошевелился. Просто лежал и молча, беззвучно, плакал сквозь сомкнутые ресницы. В школе Чонгук особенно избегал раздевалок, старался не встречаться и взглядом, когда Чимин переодевался, отворачивался, когда тот стягивал с себя мокрую футболку после физры. Иногда просто уходил раньше под предлогом "заболела голова", потому что тело всё ещё не знало дисциплины, потому что всё, что он пытался сдержать, прорывалось через кожу, как горячий пар из трещины в стекле. Он пытался любить в пределах дозволенного: быть рядом, улыбаться, поддерживать. Молчать. Чонгук думал, что так безопаснее. Что это и есть настоящая любовь: жертвовать собой, лишь бы не ранить любимого. Только внутри становилось всё темнее, сердце словно пересадили из груди в глотку и теперь ни говорить, ни глотать было нельзя. Только гореть. Очередная весна пришла по календарю ровно в срок. Солнце стало ярче, части тела — обнажённее, голоса — звонче. И Чонгук почувствовал: он больше не справляется. Ему казалось, что весь мир стал слишком тесным, слишком шумным, что всё держится на волоске. Что стоит Чимину хотя бы ещё раз прижаться слишком близко и он не выдержит. Он всё скажет, всё выложит. А потом исчезнет навсегда, потому что потеряет его. Или себя. Окончательно. "Ты не имеешь права на него, — каждый раз повторял себе Чонгук, — Но, чёрт возьми, почему тогда всё в тебе только про него?" А потом была ещё одна весна по календарю. Жаркий май. Длинный, горячий, тягучий, как расплавленный сахар на ладонях. Чимину было уже шестнадцать, а Чонгуку почти. Они сидели на крыше дома Чонгука — той самой, куда карабкались с детства, формируя из копны одеял "штаб". Под ногами скрипел шершавый шифер, над головой — липкий медный закат. У них был лимонад, надкусанный батон, яблоко и тайна Чонгука, которая всё никак не хотела рождаться. Чонгук лежал, закинув руки за голову, смотрел на небо, а рядом сидел Чимин, скрестив ноги, жуя яблоко, роняя капли сока на белую футболку. И было что-то такое в этом моменте, что хотелось плакать. Просто потому, что слишком… красиво. — Ты когда-нибудь думал, кем будешь через десять лет? — вдруг спросил Чимин, глядя вдаль. Хотя, он и так знал, кем будет Чонгук. Они часто это обсуждали. — Ты же знаешь это и так. — Мгм. И я думал. Буквально вот вчера. Представлял, как ты будешь рисовать, а я тебя фотографировать. Может, у нас будет общая студия. А может… мы всё таки уедем из Кореи. Куда-нибудь. Во Францию. Или Японию. — Во Франции дорого жить. — Но красиво. — Не спорю. — Ты был бы хорошим художником, Чонгук. Чонгук не ответил, потому что в этот момент ему было трудно дышать, потому что воздух между ними вдруг стал слишком густым, насыщенным лимонадом, яблочным соком и… желанием. Пошлым? Да. В этот раз почему-то совершенно безудержным. Снова. Снова. И снова. Именно тем, о котором читают на форумах подростков. Чонгука одолело дикое желание прикоснуться: к его щеке, покрытой персиковой пушинкой, к родинке над острой ключицей, к пальцам, в которых Чимин сжимал недоеденное яблоко. Он грузно тонул. Медленно, болезненно, словно его обвязали за лодыжки тугой верёвкой и опускали в воду головой вниз. И он не сопротивлялся. Потому что не знал, с чего начать борьбу. Или, как её закончить. В ту ночь Чонгук снова не спал. Лежал на спине, уставившись в потолок. В комнате было темно, но он всё равно видел лицо Чимина, которое уже, казалось, отпечаталось на обратной стороне его век: каждый изгиб, каждый взмах дрожащих ресниц, улыбку, когда тот говорил "во Франции красиво". У Чонгука опять встал. И он почему-то испугался так, как не пугался никогда до этого. Он думал, что умрёт от стыда и очередной паники прямо в этой кровати, от того, что продолжал хотеть своего лучшего друга. От того, что с его стороны это уже давно больше, чем дружба. Гораздо больше. Предатель. Чонгук пытался передёрнуть снова, — не раз, сотни раз, — чтобы забыть. Но в голове был только Чимин. Всегда: его голос, когда он смеётся, его руки, когда он хлопает по плечу, его взгляд, когда он говорит: "Ты у меня лучший." Чонгук каждый раз вскрикивал, когда кончал, сдавленно, в подушку, с надрывом. А после этого плакал. Тихо, чтобы не разбудить родителей. Плакал, уже даже не столько от вины, сколько от невыносимой нежности, которую некуда было деть. И снова: — Ты избегаешь меня, — сказал Чимин через неделю. Они сидели в школьном дворе, их колени соприкасались, дерево над ними шуршало листвой, и казалось, будто что-то должно произойти. Чонгук смотрел вниз, трогал рюкзак, застёгивал и расстёгивал молнию. — Я не избегаю. — Ты врёшь. — Я просто занят. — Всю неделю? — Да. — Скажи правду. Я же тебя знаю. Ты врёшь. — Чимин… — Что? Чонгук поднял взгляд. Их глаза встретились, и в этот момент он понял: всё. Слишком очевидно. По нему всё видно. Во всём теле, в каждом движении, в каждом несказанном слове. Чонгук хотел сбежать. Хотел обнять. Хотел поцеловать. Но вместо этого сказал: — Ты мне... слишком важен. — …и? — Я боюсь. — Чего? — Всего, Чимин. Всего. Потому что ты — мой. А если я скажу, что... люблю... не как друга... ты станешь не моим! Ты станешь… другим! Я стану для тебя другим. Ненужным! Тишина. Дерево над ними перестало шелестеть, воздух стал жёстким, как вода в пруду, затянутая льдом. Чонгук смотрел на лицо Чимина и хотел умереть. Слова уже сказаны, их нельзя вернуть, нельзя отыграть назад, нельзя спрятать под подушкой. Он только что разделил себя, их, на "до" и "после". И всё, что осталось — это ждать момента, когда Чимин с отвращением отведёт взгляд, скажет, что это ошибка; ждать, пока уйдёт. Всё внутри у Чонгука затряслось, желудок сжался, словно он глотнул булыжник, руки дрожали, как при лихорадке. Он прикусил язык до крови, чтобы не зарыдать. Всё тело ожидало удара. Любого. А Чимин… молчал. Он не отводил взгляда, не моргал, только смотрел Чонгуку в глаза. Смотрел, и в казалось, что он впервые увидел его настоящего. И в этой тишине, где сердце уже падало вниз, срываясь в пропасть, где тело перестало быть телом, а стало сплошным сгустком страха, Чонгук подумал: "Вот и всё. Сейчас он уйдёт." Но Чимин не ушёл. Он медленно поднял руку и осторожно дотронулся до его дрожащих холодных пальцев, едва-едва. Пробовал: а не исчезнет ли он после этого прикосновения? Он всё ещё смотрел Чонгуку в глаза пристально, долго, точно так же, как Чонгук когда-то смотрел на него в темноте своей комнаты, боясь дышать. А потом тихо, очень тихо, почти не касаясь губами воздуха, произнёс: — Я тебя тоже люблю, Чонгук. Давно. Только не смей меня больше бояться и избегать, ладно? Давай поговорим об этом? После этого снова началась весна. Не календарная, а внутренняя. Та, что приходит раз в жизни, когда всё — пульс, кожа, глаза, дыхание — цветёт. Они не называли это отношениями, не говорили «мы встречаемся». Просто смотрели теперь друг на друга слишком долго, и иногда... в тишине чужого дома, когда все спали… прижимались сухими губами несмело, осторожно, так, словно совершали жестокое преступление.