Часть VIII

ЧАСТЬ VIII

Вечерний Токио был по-прежнему красивым, чуть влажным, неоновым, и как будто уставшим от собственной роскоши. Машина медленно ползла по улицам, подсвечивая асфальт оранжевыми бликами фар, внутри салона царила тишина, но не из тех, что уютны, а из тех, что глушат мысли. Джинхо сидел на переднем пассажирском и периодически смотрел на Чимина в зеркало заднего вида, но тот сидел, не двигаясь, не шелохнувшись, с закрытыми глазами и руками, сложенными на коленях, его тело было здесь, а душа осталась на той холодной мраморной платформе. Они вошли в гостиницу через тот же холл, всё вокруг выглядело почти оскорбительно спокойным, окружающий мир продолжал жить по расписанию, в то время как внутри Чимина всё дышало болью. — Ты всё ещё в той же одежде, — сказал Джинхо, нажимая кнопку лифта. — Я могу утром попросить персонал отеля отправить её курьером организаторам. На завтрашний рейс тебе пригодится что-нибудь более комфортное. — Менеджер пытался с улыбкой пошутить, произносил это легко, буднично, интонации были мягкими, чересчур ласковыми. Он волновался. Это было заметно даже по тому, как он держал в руках сумку и папку с документами — крепко, с чуть побелевшими костяшками пальцев. — Сейчас примешь душ, а я закажу ужин в номер, хорошо? Если хочешь, можем поужинать вместе. Или оставить тебя одного? Дверь номера открылась с тихим щелчком, внутри всё было так же, как и утром: идеальный порядок, свежие нотки цветов от освежителя воздуха, приглушённый свет. Только тень от Чимина, входящего внутрь, была другой — вытянутая, тяжёлая, как чужая, ему не принадлежащая. Блондин молча стянул с себя куртку и бросил её на спинку кресла, присел на край кровати и на секунду закрыл глаза, словно пытаясь не расплакаться, или вовсе перестать дышать. — Я не хочу есть, — сказал он наконец. Голос был негромким, глухим, шёл потоком из самой глубины лёгких, вибрируя на выходе. Джинхо прислонился к стене у входа и кивнул, не удивившись. Несколько секунд они молчали, только электрический гул кондиционера тихо напоминал, что время идёт. — Ладно. Тогда я оставлю тебя. Если вдруг что — ты знаешь, где я. — мягко проговорил Джинхо. — Увидимся утром. За час до выезда? — Чимин кивнул и тогда Джинхо подошёл чуть ближе, медленно, как к хрупкой фигуре из стекла, коснулся его запястья едва-едва и тихо добавил, — Если захочешь… поговорить, просто скажи. Я рядом, Мини. Чимин поднял глаза. — Спасибо. Всё в порядке, правда. Просто… не сегодня. Я катастрофически устал и хочу спать. — Понял, — кивнул Джинхо. — Отдыхай. Менеджер мягкой поступью направился к двери, не обернулся на выходе, просто закрыл её за собой. Он знал: если Чимин захочет, он найдёт его. Если не захочет — это нужно уважать. В номере повисла тишина, чуть влажная от дыхания города за окном. Чимин устало, и как будто обречённо встал с кровати и пошёл в ванную, не медля, снял с себя всю одежду и зашёл под душ. Вода хлынула с высоты, горячая, почти обжигающая. Он стоял, не шевелясь, с опущенной вниз головой, пока поток воды бил крупными струями по его лопаткам. Силы, одномоментно покидали его тело, и в один из таких провалов Чимину просто хотелось съехать по гладкой кафельной стене вниз, соскользнуть, обмякнуть, и стать водой, той самой, что стекала с его висков, плеч, рёбер; превратиться в лужу, исчезнуть, утечь тонкой, прозрачной струйкой в тёмный слив, туда, где не нужно чувствовать. Чимин не знал, что сильнее его выбивало из жизненного ритма — то, как ему больно сейчас, или то, как он много лет хотел увидеть, почувствовать, встретить. Но не так. Точно не так. Не с онемевшими пальцами, не с этим глухим стуком под рёбрами, не с чужим "Гук" вместо его "Чонгук-и", не в прозрачной рубашке, где каждая капля света терзала его тело, как прицел. Он мечтал об этой встрече, как люди мечтают о возвращении... домой. А оказался в эпицентре бури, прозрачно открытый, без шанса на укрытие. Утро пришло не с первыми лучами солнца, а с ощущением нехватки воздуха. Чимин открыл глаза резко, как от толчка, сердце отбивало лишние удары, а в висках глухо пульсировали последствия усталости, тревоги и тех эмоций, что бушевали внутри него прошлым вечером, и которые он так и не смог ни выговорить, ни выжечь из себя. Простыни были скомканы, подушка с отпечатком ладони, волосы растрепались, кожа словно не до конца остыла после вечернего душа. В это утро блондин снова не помнил снов, и это злило больше, чем если бы они были. Он был уверен, что ему что-то снилось. Минут десять парень просто лежал без каких-либо эмоций, вглядываясь в потолок, пытаясь выжечь в нём взглядом дыру и уйти сквозь неё с концами. Всплыли последние кадры прошлого вечера: дрожь в хрипловатом голосе, лицо, давно забытое, которое он однажды любил настолько, что ради него бы и умер. А теперь хотел снова стереть его черты из памяти. Или хотел видеть? Вновь услышать голос? Наверное всё вместе. Слишком поздно. Чимин сел на край кровати, выдохнул, ощущая слабость, но не столько физическую, сколько ту, когда больше не хочется бороться, когда ты слишком долго держался и вдруг понял: ресурсы на нуле. Нужно уехать. Как можно скорее. Желательно прямо сейчас. Он не был готов перечеркнуть шесть лет работы над собой, над памятью, над телом, в котором больше не должно было оставаться ни грамма той самой любви. Какое это теперь имеет значение? Придя к подобному умозаключению, блондин с трудом встал с нагретой постели и направился в сторону ванной, но не успел коснуться дверной ручки, как в номер постучали. И прежде чем он успел что-либо спросить, дверь приоткрылась и голова Джинхо показалась в дверном проёме. — Разве не рано? — спросил Чимин, удивлённо хмурясь. — До выезда почти три часа. — Да, но я подумал, — сказал Джинхо, не заходя дальше, просто оставаясь на пороге. — Мы вчера ничего не ужинали. У нас есть время. Я нашёл небольшое кафе по пути в аэропорт и если хочешь, заедем туда, позавтракаем. Что скажешь? Чимин посмотрел на него пару секунд, в груди что-то дрогнуло с теплотой и привычной благодарностью. Его окутало тёплое, тихое ощущение, что рядом есть человек, который не лезет, не душит, не требует. Просто всегда внимателен, всегда заботлив. — Хорошо, — кивнул блондин и направился обратно в комнату, решив, что сначала нужно одеться, а затем он потратит несколько минут на то, чтобы умыться и почистить зубы. — Дай мне десять минут. Пока Чимин был в ванной комнате, Джинхо собрал чемодан: аккуратно сложил рубашки, зарядные устройства, планшет, галантерею, закрыл замки, проверил карманы и документы. Чимин вышел из ванной в белой футболке и графитовых джоггерах, с влажными у лба волосами, без макияжа — свежий, но с какой-то невидимой тенью в глазах, которую менеджер читал, как строки без перевода. Он многое замечал, но не всегда мог понять. — Всё готово? — спросил блондин, подхватывая кроссовки. — Да, — Джинхо выпрямился, подхватывая чемодан. — Лифт подождём у выхода. Время ещё есть. Мы всё успеваем. Блондин накинул курточку на плечи, попутно просовывая руки в рукава и они вышли из номера вместе. Длинный коридор был пуст, по стенам скользили тени утреннего света. Карта-ключ мягко щёлкнула в замке, чемодан загудел по ковру, и оба двинулись к лифту молча, словно негласно про себя договорились какое-то время помолчать. До нового потрясения чиминового спокойствия оставалось всего двадцать два этажа вниз. Лифт прибыл с лёгким звоном, раздвинул двери, отражая их лица в металлических панелях, внутри было прохладно, даже стерильно, как в медицинском отсеке космического корабля. Чимин зашёл первым, остановился у правой стены, скрестил руки на груди и опустил взгляд в пол. Джинхо нажал «L» и двери сомкнулись. Поехали. Тишина лифта казалась особенно гулкой. Только щёлкали цифры на табло. 22… 21… 20… — и что-то внутри Чимина медленно сжималось. Каждый этаж, как пульсация под кожей. Каждый этаж, как отсчёт... времени. Неизбежности. Внутри Чимина что-то дрожало, какая-то невидимая струна, и он почувствовал, как спина чуть напряглась. Джинхо краем глаза взглянул на него, дотронулся до рукава, хотел убедиться, что он здесь, что не растаял в этих стеклянных стенах. 19... 18… 17… Чимин закрыл глаза на секунду, сделал вдох, и ощущение того, что-то там, внизу, под бетонными блоками этажей, за дверьми, будто скапливается какая-то незримая энергия, и что как только двери лифта разомкнутся — его ждёт что-то, с чем он не хочет сталкиваться уже сейчас. 16… 15… — Мне нужен кофе, — проговорил Чимин глухо. — У нас будет время, — отозвался Джинхо, всё так же мягко, как всегда. Но даже он чувствовал, как в этом пространстве тянет напряжением, как электрические импульсы разрывают воздух. 14… 13… Они ехали вниз медленно, точно вглубь самой преисподней, и ничто не могло подготовить Чимина к тому, что ждало по ту сторону открывающихся дверей. 3... 2... 1... Дзинь! Двери лифта разъехались, выпуская их в мягкий полумрак холла, и на первый взгляд ничего не необычного не происходило: полупустое фойе, стойка регистрации, гул вентиляции, пара гостей у окна. Обычный утренний час в обычном отеле. Чимин даже успел выдохнуть... но слишком рано, Чимин. Слишком. Они подошли к стойке, Джинхо заговорил с администратором, протягивая пластиковую карту ключа и сообщая номер комнат, из которых они выезжают. Чимин стоял рядом, немного в стороне, взгляд скользил по сумке, по полу, по ботинкам Джинхо, лишь бы не думать о том, о чём не следует, не чувствовать того, что давно забыто, не вспоминать того, кто... И тут за спиной, глухо, срываясь с дыхания: — …Чимин… Голос, которым произнесли его имя — выстрелом вырвался из памяти. Слишком близко, слишком знакомо. Всё в теле Чимина сжалось до предела, до маленькой точки. Грудная клетка застыла в вакууме, сердце трепыхнулось, пульс, как очередь из дробовика отозвался в висках. Все внутренности прижались к позвоночнику, а ладони вспотели за секунду. Он медленно повернулся и взору предстал Чонгук, который стоял в нескольких метрах, как вкопанный, с лицом, от которого отливала кровь и его кожа бледнела на глазах. Чёрные волосы, чёрное пальто, чёрные глаза. Сплошной траур. Джинхо обернулся на голос и замер, узнав художника. На его лице промелькнуло удивление, смешанное с профессиональной настороженностью: — Господин Гук? — он слегка склонил голову. — Мы… не ожидали вас тут увидеть. Если вы по поводу костюма, в котором Чимин уехал вчера с площадки, то не волнуйтесь, я уже отправил его курьером в музей, всё будет у организаторов к вечеру. Он явно хотел объяснить самому себе появление художника логикой, хотя чувствовал: логики здесь нет. Но Чонгук даже не моргнул, тут же отвечая: — Мне всё равно на костюм. Я… не за этим. Он сделал шаг ближе, взгляд был прикован к Чимину, словно к спасению от неизбежной гибели. Джинхо моргнул, отступил на полшага назад, напряжённо глядя то на одного, то на другого. Казалось, он начал догадываться, что происходит, но цеплялся за здравый смысл: — Вы хотите поблагодарить Чимина лично? Ну… конечно. Все хотят. Но он… Но его перебили. — Что ты здесь делаешь, Чонгук? — голос Чимина прозвучал ровно, резко, словно это не фраза, произнесенная устами, а хирургическое рассечение времени острым скальпелем. Всё вокруг остановилось и Чонгук как в тумане шагнул ещё ближе, осторожно, боясь, что каждое произнесённое им неосторожное слово может оттолкнуть Чимина ещё дальше. — Я хочу поговорить, Чимин. Только поговорить. — Это не лучшее время, — отрезал блондин. — Мы торопимся в аэропорт. — Я знаю, — Чонгук шагнул ещё ближе. — Я знаю, что у тебя ещё несколько часов до рейса. Я привезу тебя вовремя. Пожалуйста. Мне нужно хотя бы… позволь сказать то, что я держал в тишине шесть лет. Джинхо мягко, но уверенно встал между ними, на автомате ведя чемодан и касаясь ладонью спины Чимина, подталкивая его к выходу: — Нам правда нужно ехать. Машина уже ждёт. Простите. У нас не так много времени перед вылетом. — Чимин-а! — голос Чонгука сорвался, стал почти отчаянным. — Прошу тебя. Один единственный разговор. Чимин в этот момент делал медленные шаги, плавно, слегка шатаясь, по ощущениям, погружался под воду. Казалось, что все предметы перед глазами плывут, как под толщей тёмной воды, но услышав этот отчаянный полукрик, пронзивший его тело насквозь вибрацией боли, резко остановился, будто врезался в стену. Тишина. Лишь после долгой, очень долгой паузы, медленно наклонился к Джинхо и, почти не шевеля губами, шепнул: — Едь в аэропорт. Я буду там через час. Джинхо нахмурился: — Ты уверен? — Всё в порядке, — сказал Чимин и посмотрел на него с благодарностью, но взгляд был стеклянным. Менеджер задержался на миг, хотел что-то добавить, но потом просто кивнул, развернулся и пошёл к дверям, увозя с собой чемодан и часть тревоги. Чимина чуть потряхивало изнутри от ожидания, от этой близости, но он всё же повернулся к Чонгуку и спокойно, насколько это возможно выдавил из себя: — Я собирался выпить кофе. У тебя есть тридцать минут. И всё, что успел прошептать Чонгук, уже в спину: — Спасибо, Господи… Если он позволит, я куплю ему весь кофе мира… Он последовал за Чимином, словно за последним шансом на искупление. Он очень надеялся на этот шанс. Двери отеля закрылись за Чимином с едва слышным шелестом, и тут же, как пощёчина — в лицо хлестнул холодный, сырой воздух. Он был острым, с привкусом соли и металла, с таким характерным дыханием конца ноября, когда зима ещё не началась, но уже не просит разрешения на вторжение, наполняя пространство порывами ветра и морозными нотками. Ветер обвил щеки, мгновенно выкрашивая их в багряный, пальцы, сомкнувшиеся на манжетах куртки слегка похолодели, и, точно в унисон с телом, сердце тоже сжалось. Мелькнула мысль: «Самое хрупкое в теле всегда мёрзнет первым. Удивительно, что это не руки.» Блондин стоял, глядя перед собой, не двигаясь, потому как весь город на мгновение вымер, оставив его под этим небом, на этом тротуаре, на этой чужой улице, где ни один прохожий не мог бы понять, что в этот момент рушится очередная внутренняя оболочка никому не знакомого человека. Через несколько секунд распахнулась вторая дверь и Чонгук вышел из фойе становясь рядом, чуть сбоку, так, чтобы Чимин не чувствовал давления, не чувствовал навязчивости. В глазах его было что-то... основательно разрушенное, словно вся душа, вся его суть сейчас стекала по позвоночнику и скапливалась где-то под толстыми подошвами ботинок, не имея больше силы удержаться внутри. Чонгук ощущал, как мелкой дрожью трясутся его пальцы, как подкашиваются колени. Воздух был слишком холодный, но дело было не в нём: холодом тянуло изнутри собственного тела, прямо из-под рёбер. Художник ощущал, как мир становится всё более хрупким, любая фраза, любое неосторожное движение — и всё развалится окончательно. Он набрал морозного воздуха в грудь, повернулся чуть ближе боком, чёрные, как ночь глаза бегло коснулись силуэта Чимина, но не посмели задержаться на нём. — Я на машине, — выдохнул он почти шёпотом, и голос предательски дрогнул. — Идём. Тут холодно. И… спасибо, — последние два слова были сказаны с откровенной благодарностью и нестерпимой болью, царапая язык, как наждаком: этого точно было недостаточно, чтобы выразить всю признательность за подаренный шанс, но невозможно было не сказать. Чонгук шагнул вперёд, жестом указывая направление, и Чимин пошёл следом молча, без тени какого либо выражения эмоций на лице, ведомый по инерции, не давая ответа голосом. Они двигались рядом, но между ними — сотни километров: слишком много лет, слишком много боли, слишком много несказанных слов. Чонгук, едва удерживая тремор в пальцах, обогнул капот и, собрав всю оставшуюся волю в кулак, открыл переднюю дверь для Чимина. Внутренне он невыносимо дрожал. Чимин скользнул в кресло, сел ровно, удерживая голову в одном положении, вперив взгляд сквозь лобовое стекло и разглядывая проходящих мимо людей, не касаясь ничего в салоне и не дыша слишком глубоко, потому что пахло... мандаринами. Чёрт. Чонгук сел за руль, мягко закрыл дверь и тут же включил обогрев, запустив двигатель. Радио сразу заиграло, из колонок послышался лёгкий джаз, тихо, почти как фон, и это только усилило тишину между ними, которую Чонгук тут же попытался нарушить. — Я… — начал Чонгук, потом запнулся. — Есть маленькое кафе недалеко от аэропорта. Там обычно тихо, тем более утром. Если ты не против... — Хорошо, — просто сказал Чимин, глядя в окно. Голос был безопасности какой-либо окраски, без жестокости, но и без тепла. Дорога до кафе была короткой, минут пятнадцать, но обоим бывшим-лучшим-друзьям показалась вечностью. Машина двигалась сквозь утренний Токио, сквозь яркий, всегда шумный город, который сейчас только просыпался лениво, медленно, окутанный пеленой предзимней сырости. За окнами проносились витрины, вывески, прохожие с зонтами, а внутри двух тел, сидящих впервые за столько лет слишком близко — гнетущая тишина, в которой пульсировали вереницы мыслей. Ни один из них не решался первым нарушить покой, казалось, оба держали во рту воду, чтобы не сорваться на что-то лишнее. Кафе, куда привёз Чимина Чонгук, оказалось небольшим, уютным, с деревянной вывеской, что не типично для бетонного Токио с его вычурно неоновым блеском, и небольшими окнами, за которыми мягко мерцали огоньки гирлянд. Чимин первым открыл дверь машины и уверенно поставив обе ноги на асфальт, выскользнул из авто, направляясь ко входу кафе. Чонгук, чуть напрягшись от такой скорости Чимина, тут же пошёл следом за ним, как за светом, отставая от него лишь на несколько шагов. Они вошли внутрь, в небольшом, но просторном помещении было тепло, пахло корицей, свежей выпечкой и сладкой ванилью. Тихая музыка ласкала слух, пара посетителей у окна медленно потягивали кофе из маленьких чашек, мягкий свет окутывал приятным теплом. — Выбирай место, — сказал Чонгук, выдавливая скромную, стыдливую улыбку. — Любое, где тебе будет удобно. Чимин прошёл в самую глубину зала, выбрал столик в углу, где света было меньше всего. Он сел на кожаный диван у стены, опустив взгляд на столешницу. Голова пульсировала, словно в ней застряли осколки всех скопившихся тревог последних дней, и каждый блик света бил по глазам, как лазерный луч, выжигая сетчатку. Здесь, в полутени, было немного легче. Чонгук сел напротив, почти не двигая стул, не касаясь руками стола. Он держал руки на коленях, боялся, что пальцы дрогнут в попытке прикоснуться, и любое подобное несдержанное движение может напугать и оттолкнуть Чимина. Гук как будто изучал Чимина заново, спустя столько лет: смотрел на его длинную, тонкую шею, на его веки, стыдливо опущеные вниз, на его всё такие же как и раньше короткие, но более мужественные пальцы, которые сейчас теребили края рукавов. И всё в Чонгуке дрожало лихорадочно, всё в нём кричало отчаянно. К ним подошла молодая девушка официантка с мягкими чертами лица, с блокнотом в руке и лёгкой улыбкой. — Доброе утро, — сказала она по-японски. — Что будете заказывать? — Американо без сахара, — не поднимая глаз, тут же ответил Чимин по-английски, догадываясь, что именно та спросила. — То же самое, — добавил Чонгук, чуть хрипло, на японском. Девушка ушла выполнять заказ и в кафе снова стало тихо. Тихие разговоры за соседними столиками почти не доходили до них, музыка была слишком приглушённой и далёкой. Чимин сидел с тяжестью во всём теле, слишком скованно и закрыто, прячась в себе, как в убежище. Чонгук перед Чимином — будто на коленях перед алтарём. Между ними был деревянный стол, плотный воздух, общая история, и её последствия, о которых невозможно рассказать за один короткий час. Но именно сейчас этот рассказ должен был начаться. Иначе — больше никогда. Чонгук продолжал сидеть, чуть склонившись вперёд, сжав пальцы в замок на коленях настолько сильно, что суставы начали преобритать синеватый оттенок. Грудная клетка сдавливалась, как под весом невидимого груза. Он чувствовал, как скользкий жар выступает на шее, как щёки начинают гореть, точно лихорадка прорывается сквозь кожу, и как пот проступает под воротом рубашки, несмотря на ноябрьскую стужу за окном. Чонгук сглотнул, слюна казалась тягучей, и проскочила в горло только с усилием. Всё тело дрожало едва заметно, будто вибрация исходила от самих костей, и он не мог понять — это страх, или злое, жгучее волнение. В голове звучал голос, строгий, почти раздражённый: «Ну же, Чонгук, соберись. Ты обязан начать этот разговор. Возьми себя в руки, чёртов трус!» — Я не знаю, — выдавил он наконец. Голос прозвучал ниже, чем обычно, хрипло, словно он им давно не пользовался. — Не знаю, с чего начать. Не знаю, какие слова… вообще могут оправдать то, что я тогда сделал. Чонгук опустил взгляд, чувствуя, как в уголках глаз скапливается влага, но он больше не позволял себе роскоши плакать, поэтому изо всех сил старался не пролить ни единой слезы. На них он тоже не имел права. Единственное, что он мог и должен — это сказать правду. Хоть как-то. Перед ним сидел Чимин, и в первый раз с момента встречи его голос звучал не чужим, а слишком знакомым, и потому невыносимым. — Начни с главного, Чонгук. Почему? Чонгук выдохнул и отвёл взгляд. Глаза жгло от эмоций и внутренней усталости. От шести лет молчания. От шести лет ада. — Тогда, шесть лет назад, когда всё только началось… — он судорожно втянул воздух и продолжил уже чуть тише, ровнее. — Нас увидел мой отец. Я не знаю, видел ли он что-то конкретное, или просто понял. Неважно. Этого хватило… — он усмехнулся, но без веселья, — …чтобы всё рухнуло. Чтобы вся наша жизнь рухнула. В тот день он орал, обозвал меня педиком, сказал, что ты — ошибка, что ты грязь, что я оскверняю семью, его честь и его имя. Он ударил меня тогда и сказал, что уничтожит тебя и твою семью. Что всё, чего ты касался, будет сожжено, выброшено и уничтожено. — пальцы дрожали, Чонгук сжал их ещё крепче. — Я пытался говорить, пытался защитить тебя, нас... Мама… — голос оборвался. — Мама тоже не встала на мою сторону, повторив буквально всё тоже самое, что и отец. — Чонгук опустил голову, и на секунду повисло напряжённое, почти ломкое молчание. — Единственное, чего я тогда хотел, — продолжил он глухо, — это чтобы ты оставался в безопасности, чтобы с тобой ничего не случилось. Ты должен был продолжать жить и ничего не бояться. Родители поставили меня перед выбором, Чимин — или я уезжаю, или они начинают действовать. — он наконец поднял взгляд, и единственное, что в нём читалось — прожжённая до пепла боль. — Я не переживал за себя. Мне было всё равно. Тогда мне казалось, что я мог бы вытерпеть любое дерьмо. И я любым способом должен был… — голос сорвался, стал сиплым, почти сдавленным, — …я не мог даже мысли допустить, чтобы ты хоть как-то пострадал, чтобы ты хоть на шаг оказалсь рядом с тем ужасом, которым могут быть мои родители. Отец обещал навредить тебе. Именно тебе и твоей семье. Меня бы он не стал собственноручно порочить на весь белый свет. Он именно так и сказал. Что размажет "это дерьмо" по твоему имени, не по моему́. — Чонгук снова сухо сглотнул, напрочь забыв от волнения, что можно хотя бы глоток кофе сделать, чтоб избавиться от этого ощущения удушья, — Поэтому я стал намеренно отдаляться. Поэтому я солгал. Поэтому сказал, что больше не люблю, что ты мне надоел. Чтобы ты… отпустил. Чтобы ты жил спокойно. — Художник тяжело выдохнул, словно признавался не в поступке, а в преступлении. Хотя, для Чимина это именно оно, преступление, и было, — А сам… Я умирал каждый день. Я жил без тебя, но это не была жизнь. Я засыпал, сжимая подушку, и молился, чтобы ты не чувствовал ту же боль, что и я, хоть и понимал, что это невозможно. Или хотя бы, чтобы звук твоего рвущегося сердца был намного тише, чем звук моего. — Чонгук слегка качнул головой в отрицании, слабо улыбнулся, и этой улыбкой извинялся и перед самим собой, и перед Чимином за неуместные эмоции. — Я... Чимин... Не смотря на всю мою ложь тогда, я любил тебя так, что готов был гореть в этом пекле за двоих. И, чёрт, я любил тебя все эти шесть лет. Даже когда говорил сам себе, что после содеянного — не имею на это права. — Он закрыл глаза на секунду, сжал губы и, казалось, просто выдавливал из себя последнее признание. — Чимин-а, я... прошу прощения у тебя... хотя и знаю, понимаю, что мне его не заслужить. Я поступил очень опрометчиво в силу возраста, поддавшись страху, думая, что поступаю правильно. Я не прошу вернуть то, что уже никак не воскресить, не прошу даже понять меня. Я просто... хотел, чтобы ты знал: всё это время я любил тебя. Только тебя. Люблю и сейчас. — Он поднял глаза медленно, тяжело, и впервые с начала разговора прямо посмотрел на Чимина. — Это всё. Всё, что я нёс внутри, всё, что жгло и травило меня изнутри шесть лет. Теперь осталась только твоя тишина, твоё решение. И если ты хочешь молчать, если ты ничего не хочешь ответить — я приму это. Я лишь благодарен тебе за то, что ты позволил мне говорить. Сейчас молчание между ними завенело, как высокочастотный гул, давило в уши, душило горло, выедало грудную клетку изнутри. Чимин сидел, сжав руки в замок на столе, взгляд был опущен, но сердце билось так громко, что, казалось, слышалось на всю кофейню. От слов Чонгука его буквально распластало, вывернуло изнутри: голос, в котором дрожала каждая клетка боли, каждое несказанное "прости", каждый год молчания. Но сильнее всего разрывала правда. Наконец-то она пришла, такая долгожданная и... такая чудовищная. И всё же… Она не спасала. Прошло несколько длинных, глухих минут, прежде чем Чимин медленно поднял взгляд. Он больше не хотел прятаться. Эти глаза напротив — когда-то он любил их, но сегодня видел в них лишь отражение прошлого, в котором юного влюбленного Чимина оставили без объяснений и с разбитым сердцем. — Я не могу сказать, что удивлён, — произнёс блондин почти спокойно, так как голос всё равно дрожал, но слова звучали чётко, выверено. — Я действительно не удивлён поступку твоего отца. Но если ты думаешь, что он сдержал слово, не размазав «грязь» по моему имени… — Чимин криво усмехнулся. — Ты ошибаешься. Чонгук приподнял брови, не сразу понимая. — Что ты имеешь в виду? Чимин вдохнул сдавленно, воздух с трудом проходил сквозь горло, но он продолжал: — Когда ты исчез, я понял, что ты улетел. Несколько недель я боролся с собой, хотел ворваться к вам домой, требовать ответы. Но боль… она глушила этот порыв, она забирала силы даже на то, чтобы держать в руках книгу. Ты... бросил меня, Чонгук и это всё, что я тогда знал и чувствовал. Я мучился, задыхался, сгорал в пустоте собственного тела. И самое страшное, что ты не дал мне возможности даже попрощаться, не дал мне возможности сказать тебе ни одного слова. — Он сжал челюсти. — Мне было до такой степени плохо, что в какой-то момент я перестал есть, спать. Ночами звал тебя во сне. А потом мама поняла, что со мной что-то происходит. Ещё через время она почувствовала, увидела, что я не справляюсь и попыталась со мной поговорить. Но что я мог сказать ей, Чонгук? Что мы были больше, чем друзья? Что я любил тебя так, как мальчики не должны любить других мальчиков? — Чимин опустил глаза, пальцы мелко дрожали. — Я соврал ей тогда, сказав, что мы просто сильно поругались перед твоим отлётом и ты больше мне не звонишь и не пишешь. Хотя... я сам заблокировал твой номер, а позже и вовсе сменил свой собственный. Она слушала, но понимала, что я точно о чём-то лгал, что-то не договаривал. И в один из вечеров… она испекла пирог и пошла к твоим родителям, попытаться... поговорить, понять, что происходит. Помочь мне. Чонгук напрягся, словно его ударили в грудь. Под рёбрами жгло и так сильно защемило сердце, что казалось, у него сейчас случится сердечный приступ. — И что… что они ей сказали? — голос стал тише, хриплее. — Твой отец сказал, что ты вырос в семье с "традиционными ценностями", — Чимин произнёс это с явной горечью. — И что тебе... неприятно общаться с таким, как я. С "порочным, извращённым геем", от которого надо было давно держаться подальше. Чонгук словно окаменел. Его лицо побледнело, скулы сжались до хруста, в голове — гул, в груди — полыхающий огонь. — Я... Я не знал, — выдавил он. — Боже… Чимин, я не знал, что он… — Это уже неважно, — перебил Чимин спокойно, но внутри кровоточила рана, до сих пор свежая, как будто всё произошло только вчера. — Моя мама… тогда влепила твоему отцу пощёчину и сказала, что никогда больше не переступит порог вашего дома. И не переступила. Она сразу пришла ко мне и рассказала обо всём. Я думал, что она меня вышвырнет из дома, или накажет, но... — он замер на секунду, — ... она приняла меня, не отвернулась, не осудила. Просто обняла и сказала, что я для неё всё тот же сын. — В глазах блондина сверкнули слёзы. Ему было очень тяжело и больно всё это вспоминать, — Позже пришлось рассказать и отцу, потому что слухи пошли, соседи стали шептаться, взгляды их изменились. Но и он принял меня, Чонгук, понимаешь? Они... мои родители остались со мной, на моей стороне. Чонгук чувствовал, как уходит почва из-под ног. Его ладони потели, сердце билось так, словно пыталось сбежать из груди. Сейчас он с болью осознавал, что он убил то, что могло спасти их обоих. Он принял решение за двоих и это было самое неправильное решение в его жизни. — Прости меня, — прохрипел он, едва слышно. — Я боялся того, что обещал сделать отец. Я не думал, что он сделает... Я думал, что оберегаю тебя. А вышло… наоборот. — Мы были детьми, — сказал Чимин мягко. — Испуганными и слепыми. Я понимаю. Правда. И верю тебе. Я любил тебя больше жизни, Чонгук. Я болел тобой и тем, что потерял тебя. Но я научился жить с этой болью, и в итоге отпустил. Отпусти и ты, Чонгук. Всё, что было и всё что могло бы быть, уже не вернуть. — Но я... — Нет. — Чимин покачал головой. — Это не про вину. Это про выбор. И ты его сделал, хотя мог сказать мне правду. Мы могли бы решить это вместе. Но ты ушёл, один, оставив меня на растерзание смертоносной тоски и поглотивших меня болезненных чувств и мыслей. Чонгук закрыл глаза. Всё внутри сжималось, горело, тлело... — Господи, какой же я дурак, — прошептал он и внезапным рывком потянулся к руке Чимина. Его пальцы резко легли на тыльную сторону чужой ладони, но осторожно, боясь того, что это несанкционированное прикосновение прожжёт кожу. Но не получив сопротивления, потому что Чимин в этот момент пытался прийти в себя и уговаривал себя внутренне ничего не чувствовать — поднёс её к своему лбу, сжав крепко, — Прости меня. Прости. Прости... Чимин задрожал, как осиновый лист на ветру, в горле встал горький ком, веки затряслись от подступающих слёз, и он резко смежил глаза, сжав чёрные густые ресницы в судороге сдерживаемой боли. Ели совладав с нахлынувшими эмоциями, блондин попытался выдернуть руку из крепкого захвата, осторожно, но твёрдо, с трудом сдерживая дрожь в пальцах. — Мне пора в аэропорт, — сказал он сдержанно. — Отвези меня, Чонгук. — Пожалуйста… — голос Чонгука сломался и он схватился за пальцы Чимина крепче. — Позволь остаться рядом ещё. Хотя бы ещё немного. Несколько минут. — Нет, Чонгук. Мы сказали достаточно. Этого достаточно, чтобы понять друг друга. Чимин высвободил пальцы из рук Чонгука и суетливо засобирался, начав ёрзать на месте, поглядывать в стороны, проверяя время на телефоне, поправляя курточку на плечах. Он резко встал и Чонгук тут же поднялся следом, не понимая, что ещё он может сделать, чтобы хоть на миг задержаться в этом месте, в этом моменте, с этим человеком, которого он когда-то волей собственного выбора оттолкнул, предал, а теперь... теперь чувствует, что окончательно теряет. Потому что все предыдущие шесть лет — жила надежда . А сейчас... даже она оказалась смертной. Они вышли из кафе вместе, небо над городом всё ещё было свинцовым, и в воздухе пахло подступающим снегом. Говорить больше не мог ни один из них. Жгучее чувство боли, несправедливости, отчаяния — разрывало изнутри обоих, превращая органы в кровавое месиво. Они ехали до аэропорта в полной тишине, даже радио молчало, только мотор и их надрывное, пульсирующее тоской и болью дыхание наполняли салон машины. Внутри каждого — выжженное поле. Но на нём всё ещё теплился дым. И всё, что оставалось — доехать до конца пути и постараться выжить.