Часть VII

ЧАСТЬ VII

Чимин и не подозревал, что пара глаз цвета чёрной вишни только что увидели его впервые за шесть лет. Не знал, что в зале замер человек, которого он лично, с болью и великим трудом учился забывать всеми клетками своего тела слишком долго. Не знал, что среди мягких теней и бликов света, в самой дальней точке периметра, за спинами зрителей, за рамкой пространства — уже случилось то, к чему он не готов. Не знал, что его мир в ту же секунду перестал быть безопасным. Для Чимина это был очередной рабочий день, пусть и очень необычный, наполненный ритуальностью, аккуратной тишиной, сдержанной концентрацией. Его тело двигалось в ритме камер и воздуха, в ритме света, оседающего на коже, в ритме музыки, похожей на пульс чужого сна. Но внутри начинало что-то едва ощутимо колебаться, словно в этом приглушённом пространстве образовалась вмятина, словно какой-то невидимый вес навалился на атмосферу и воздух сделался плотнее, чуть тягучее. Блондин чувствовал, что… что-то было не так. Как будто где-то, в параллельном измерении, кто-то провёл ногтем по старой струне, и она отозвалась дрожью в позвоночнике, незаметной, но нарастающей. Он чуть повёл плечом, вытянул ладонь, приподнял подбородок, всё в пределах художественного языка, но внутри проскользнула мысль: «Что-то изменилось». И пока он пытался определить, что именно, к нему подошла координатор выставки — та самая вежливая девушка Нанами с идеально закреплённым бейджем: — Господин Гук уже на месте, — произнесла она негромко, почти на ухо, стараясь не нарушить общее молчание зала. — После следующей сцены будет перерыв. Вас пригласят в гримёрную познакомиться. Чимин кивнул, даже не задумавшись. Художники и прочие творческие личности часто были странными. Кто-то молчал весь съёмочный день, кто-то смотрел издалека, кто-то просил одиночной личной встречи в конце. Он привык. Он не спрашивал. — Арт-художник? — переспросил он, не глядя. — Да, — кивнула девушка. — Он прибыл совсем недавно. Уже здесь. Тело вздрогнуло, словно обдало холодом, но Чимин списал это на напряжение и усталость. Спустя пятнадцать минут съёмка была временно остановлена, пространство слегка зашумело: зрители переговаривались, обсуждали, кто-то выходил подышать, кто-то фотографировал детали света, кто-то просматривал кадры. На фоне играл эмбиент, достаточно мягкий, чтобы не мешать, но достаточно плотный, чтобы не дать рассредоточиться. — Двигаемся, — тихо сказал Джинхо, дотронувшись до его локтя. — Сейчас будет короткий нетворк с командой. Нанами проводит нас в гримёрку. Там уже и этот загадочный Гук, и арт-директор. — Хорошо, — выдохнул Чимин, спускаясь с подиума и бросая взгляд вглубь зала. Мелькнуло лицо Нанами, жестикулирующей в их сторону. Джинхо внимательно следил за Чимином, как и всегда. Он знал: тот держит себя идеально, но взгляд у него сегодня был особенный — сосредоточенный до зажатости. Что-то было в этом свете, в этой тишине, сам день — важнее, чем должен быть. Он слегка приобнял блондина за плечи, словно сказал: "Я рядом" и они пошли по коридору, по уже знакомому светлому маршруту, мимо инсталляций, где сменялись фотографии оголённых тел и абстрактные полотна, и подошли к знакомой двери гримёрки, где утром Чимин вглядывался в своё отражение в зеркале. Дверь была чуть приоткрыта, изнутри лился мягкий свет и слышались тихие голоса. Нанами сделала шаг вперёд, жестом приглашая их внутрь: — Пожалуйста. Вас уже ждут. Чимин шагнул в проём первым, инерционно, и в ту же самую секунду будто налетел грудью на невидимую стену: пространство искривилось, как под натиском жа́ра, воздух вырвался из лёгких и не вернулся, не иначе как кто-то выдернул трубку с кислородом. Всё вокруг потеряло фокус, заломилось в глухой тишине, и только сердце с предательской отчётливостью сначала остановилось, потом дёрнулось, потом тотчас упало в пропасть. У стены, напротив зеркала, в сером, чужом, до боли знакомом свете стоял он. Стоял так, будто никогда не уходил, так, будто шесть лет назад не убил в нём всё то, что так отчаянно хотело... любить. На какую-то долю секунды Чимин решил, что сошёл с ума, что это не реальность, что сейчас он моргнёт и пустота снова займёт своё законное место. Но он моргнул, а призрак не исчез. Пальцы вмиг заледенели, дыхание застопорилось где-то под языком, ноги одеревенели и словно вросли в пол. Височная боль прострелила голову, как тонкая игла, как если бы кто-то швырнул стекло в голову и оно разлетелось внутри черепа. Всё тело сжалось в судороге: под кожей пробежала волна паники, боли, предательства. И столько лет молчания вдруг навалились на плечи разом, тяжёлым, хрустящим гнётом. Столько лет одиночества, столько пролитых, а затем сдержанных слёз, столько "почему", которые всегда оставались без ответов — всё это за секунду вскрылось, как нарыв. Они оба молчали, не дышали, не двигались, и в этой тишине оба стали двумя замёрзшими полюсами одной планеты, между которыми нельзя было перебросить мост. Потому что он был разрушен. Прошлым. Пальцы дрожат. И резкое осознание настигло Чимина: он совершенно не изменился. Или изменился слишком сильно. Невыносимо. Его глаза — те же, чернее ночи, и взгляд глубокий, опустошённый, впился в Чимина, молил: «Не убегай». Чимин замер, как каменное изваяние, не дыша, не двигаясь, не осознавая даже, как напряглись мышцы шеи и сжались лопатки. И будто под толщей воды, едва уловимо послышался голос: — Господин Гук, это Пак Чимин, главная модель на сегодняшнем перформансе, прибывший из Кореи, — спокойно представил Джинхо, не подозревая, что в этот момент внутри двух людей рушится целая вселенная. — А это господин Гук, — переведя взгляд на своего подопечного, — ...художник визуального оформления проекта. Ни один из них не ответил, ни один не моргнул, не выдохнул. Они стояли, застывшие в тишине, два сердца бились в унисон слишком громко внутри грудных клеток, где всё лопалось и крошилось. Внутри памяти мелькали кадры прошлого, где всё это уже когда-то происходило. Больно. В комнате по-прежнему стояла тишина. Даже стилист и ассистенты, обычно заполняющие воздух мягким гулом обсуждений, казались окаменевшими. Словно кто-то незримо выдернул ка́бель звука из пространства, оставив только глухое напряжение, густое, как надвигающаяся гроза, застывшая между вдохом и ударом молнии. Джинхо внимательно посмотрел на Чимина и впервые за долгое время, за все годы, что он знал этого парня, увидел на его лице выражение, которое не мог расшифровать. Это было не удивление, не растерянность, не страх или неловкость. Это была какая-то поглощающая тоска в её самом чистом проявлении. Менеджер медленно отступил назад, позволяя пространству дышать, оставляя их вдвоём на близком расстоянии друг от друга. Чонгук смотрел прямо на Чимина, глаза его блестели от внутреннего обжигающего давления, он попытался что-то сказать, приоткрыл губы, но голос застрял где-то между ударом сердца и комом в горле. Слишком много чувств, слишком мало времени, слишком беззащитное расстояние. Он вдохнул, как после подводного погружения: — Чимин… — и выдохнул глухо, произнося имя, которое было молитвой, что не произносили вслух шесть лет. Слишком священно. Но Чимин, даже с дрожью под рёбрами не опустил глаза. Он быстро взял себя в руки, выпрямил идеально ровную спину, холодная маска на лице подчеркнула остроту скул, а пустота внутри, казалось, застывала во взгляде, как лёд. — Почему вы работаете под псевдонимом, Гук? — прозвучало на английском негромко, и голос его не дрогнул ни на йоту, только в уголке губ мелькнула тень, но не улыбки, а почти саркастичного напряжения. Чонгук чуть вздрогнул, не ожидая того, что его имя, сказанное давно забытым, но таким ласкающим слух голосом, прозвучит как острие ножа по горлу. — Я… — он сглотнул. — Мне никогда не нравилась публичность, и не хотелось, чтобы моя настоящая личность мешала работе. Меня вполне устраивает псевдоним. Таинственность... это… безопаснее. — Удивительные вы люди, артисты, — сухо усмехнулся Чимин, не сводя взгляда. — Прячете имена. Прячете лица. Прячетесь. От всего. Это «от всего» прозвучало особенно. Как приговор. Джинхо сморгнул и перевёл взгляд с одного на другого: что-то в этом разговоре было не так. Чимин никогда не позволял себе подобной колкости, даже с самыми сложными заказчиками он держался дипломатично. А тут — холод, который между ними дрейфовал, как огромный кусок айсберга. Нанами почувствовала вибрацию неловкости и вежливо вмешалась: — Простите. Нам нужно продолжать. Господину Чимину пора готовиться к завершающей сцене. Визажист и стилист уже ждут. Чимин коротко кивнул, не глядя ни на кого. Ни на кого, кроме него, а потом оторвал взгляд, словно отрезал лезвием. Чонгук чуть наклонился вперёд, собирая себя в одну кучу: — Я... рад был знакомству, Чимин, — выдавил он тихо. — И надеюсь… после завершения проекта будет возможность… поблагодарить вас лично. За участие. Он отвернулся и пошёл к выходу, шаг за шагом точно теряя части себя, каждое движение по этому проклятому полу отрывало от него кусок. Проходя мимо Чимина, сделав глубокий вдох, уловил знакомый до безумия запах его кожи — лёгкий, цитрусовый, почти неуловимый. Сердце защемило так, что подогнулись пальцы на ногах. И тут, тихо, почти неслышно, с такой убийственной отстранённостью, он услышал: — Вряд ли. Чонгук остановился в полушаге, застыв на мгновение, но не обернулся. Он знал: если поднимет сейчас взгляд, то потеряет равновесие окончательно. Дверь закрылась за ним. Стилист молча подошёл к Чимину, начав привычным движением расправлять ворот рубашки, расстёгивать пуговицы, чтоб сменить его одежду для нового образа. Джинхо же подошёл ближе, наблюдая, как губы Чимина побелели, а пальцы невольно вцепились в ткань на коленях. — Эй, — сказал он тихо. — Ты в порядке? Он вроде… ну, вежливый. Я бы даже сказал, довольно скромный. Я думал, ты привык уже, что люди хотят тебя благодарить. Особенно такие, как он. Чимин поднял глаза и в данную минуту они были совершенно глубокие, ледяные. В голосе послышалась горькая усмешка: — Ты не понимаешь, Джинхо… Господи… Это просто невозможно.

~~~

Зал вновь погрузился в тишину, пронзённую мягким, почти прозрачным светом. Под куполом раздался голос координатора, плавный, негромкий: — Финальная сцена. Приглашаем занять платформы.

Визуал Чимина: https://pin.it/6XItar0ji

Чимин стоял в центре, на той же мраморной платформе, только теперь всё было иначе. Визажисты и стилисты сменили ему образ: на нём была тончайшая, почти невесомая блуза из прозрачной ткани, усыпанная мелкими сверкающими кристаллами, словно звёздным пеплом. Она ниспадала по плечам и рукавам, не скрывая тело, а подчёркивая его хрупкую мощь — ключицы проступали, как линии на старинной карте, грудная клетка с каждым вздохом отдавала дрожью, напоминая: я всё ещё жив. Белые брюки струились вниз мягкими складками, акцентируя каждое его движение. Всё тот же волшебный свет ловил каждый изгиб тела, каждый изгнанный из лёгких вздох, превращая блондина в живую скульптуру из холода и жа́ра. Но глаза изменились. В них больше не было прежнего спокойствия, отполированного годами опыта. Блеск в них теперь был из самого нутра, от боли, которой не было шанса превратиться в слёзы. Потому что Чимин не позволял им пролиться, он не имел права. И только тело его говорило за него: пальцы дрожали, их словно ловило в воздухе что-то невидимое, то ли вибрации голосов, то ли призрачное прикосновение. Лопатки поднимались чуть выше обычного, и он сдерживал рвущийся изнутри крик, а каждый поворот головы, каждое движение запястья было кричащим: смотри на меня. Видишь? Я всё ещё стою́. Чонгук стоял в зале, там, где гаснет фон, где присутствие почти незаметно, но зрение его обострено до предела. Он смотрел, не мигая, пелена боли застилала глаза, и всё же он видел каждую мелкую дрожь чиминовых ресниц, каждый изгиб его длинной, тонкой шеи, каждый сантиметр этой сияющей ткани, прижимающейся к телу так, будто она хотела остаться на нём навсегда. И всё, чего хотел Чонгук — броситься вперёд. Разрезать воздух, вырвать его из этой "рамки", из этого холода, из этой безжалостной, по-своему прекрасной сцены, где его Чимин выглядел как человек, который изо всех сил пытается не сгореть от собственной боли. Чонгук это чувствует. Ему тоже невыносимо больно. Он сжимал кулаки до побелевших костяшек, хотел кричать, но не мог, хотел подойти, но не имел права. Он любил. Боже. Как же он любит. И от этой любви распадается на атомы. В последние минуты этого шоу, когда публика затаила дыхание, а свет собирался в чарующих бликах на коже, Чонгук более не видел искусство. Он видел его, и понимал: если этот человек уйдёт сейчас из зала, так и не дав ему шанса сказать хотя бы слово, — он окончательно погибнет. В этот момент Чонгук был готов на всё: сбросить со своих плеч все звания, признания, проекты и то самое имя, под которым сейчас его знал мир. Готов отказаться от собственного голоса, лишь бы вновь слышать тот, что когда-то называл его «Чонгук-и». Готов потерять зрение, если последним, что он увидит, будет его прекраснейшее лицо, освещённое солнечным светом. Готов сжечь мосты, города, всё своё настоящее — только бы вернуться в то утро, где он, семнадцатилетний, целует чужие пальцы и шепчет, что никогда не отпустит. Чонгук готов умереть прямо здесь, если это хотя бы на секунду остановит время и даст ему шанс выдохнуть: «Прости. Прости. Я тебя не отпускал, не бросал. Просто… не имел возможности быть рядом. Если ты забыл нас — я всё ещё помню. Дай мне единственный шанс, чтобы выжить. Или исполни последнее желание: пусть я умру в твоих руках, а не за твоей спиной.» Но Чимин не смотрел, не искал взглядом, не поднимал глаз. Словно бы Чонгука никогда и не существовало, словно бы он — пустота, лишняя тень. И боль, что вонзилась в грудную клетку, была не метафорой, она была стальной иглой, прошивающей сердце без наркоза, медленно, петля за петлёй. Финальный аккорд шоу был таким же мягким, как и его вступление: музыка стихла, прожекторы начали гаснуть один за другим, а затем в зале зажёгся верхний рассеянный свет, возвращая всех в реальность. Модели замерли в последней пластике, подарив миру финальную тишину перед тем, как тот вновь обретёт голоса. Гости начали аплодировать, сначала робко, а затем всё громче, сдержанно, но искренне. Кто-то вставал с мест, кто-то снимал кадры на память. Модели аплодировали в ответ тихо, благородно, благодарно, сохраняя атмосферу эстетики даже в этом простом движении ладоней. Чимин стоял по-прежнему на своей платформе, теперь уже не как часть произведения, а как человек, медленно возвращающий себе вес тела. Внутри всё вибрировало от напряжения, он больше не чувствовал искусственного света на коже, только жар под ней и стянутое, точно удавкой горло, в котором застряли десятки несказанных слов, из которых он не проронил ни одного. К блондину подошёл Джинхо, аккуратно обойдя гостей и фотографов: — Нас приглашают на ужин с командой. Организаторы, кураторы, руководство музея. Ну и, конечно… — он бросил взгляд вглубь зала, — Гук. Чимин ничего не отвечая, спустился с платформы, мягко, как кошка, и пошёл к выходу. Глаза зацепили толпу, там, где Чонгука уже окружили несколько представителей прессы, пара редакторов арт-журналов, и, кажется, кто-то из кураторов. Он что-то отвечал, слегка наклоняясь, кивал, но не мог вырваться. Глаза художника искали в толпе лишь одного единственного важного для него человека, но Чимин уже отвернулся. В гримёрке стояла прежняя полутень, ароматы косметики смешались с запахом кожи, вспотевшей от подиумного света. Чимин молча сел на пуф и закрыл глаза. Джинхо положил планшет на стол и присел на корточки перед ним: — Мини. Всё хорошо? — Я не пойду. Я поужинаю в номере, — проговорил Чимин тихо. — Просто устал. — Понял. Я всё улажу. Посиди тут, я подойду через несколько минут. Менеджер вышел, не задавая вопросов. Он знал: если Чимин говорит таким тоном, значит, это не каприз. Значит ему действительно не хорошо. Визажистка, не задавая лишних вопросов, бережно смывала макияж. Чимин сидел молча, позволяя ей делать свою работу. Внутренне, для него заканчивался не просто день, а целая жизнь ускользала, превращая последние моменты сегодняшнего перформанса, наслаждения от процесса — в пытку. И вдруг лёгкий щелчок двери нарушил его мнимое умиротворение, пока девушка скользила ватным диском по коже лица и шеи, дверь тихо открылась и вошёл он. Чонгук остановился у порога и воздух снова сгустился. — Мы можем поговорить?.. — спросил он по-корейски. Голос был низкий, чуть хриплый, от чего в венах Чимина начинала вскипать кровь. Блондин открыл глаза, посмотрел прямо, без страха, но и без желания. — Не стоит отдельных благодарностей. Это моя работа. И мне достаточно заплатили. Слова резанули по сердцу. Чонгук моргнул, сделал один шаг вперёд. — Я не… Чимин, пожалуйста… И тут в помещение вернулся Джинхо. Он увидел Чонгука, стоящего рядом и почти нависающего над Чимином, уловил повисшее напряжение в воздухе, и замер на долю секунды. — Мы можем ехать, Мини, — произнёс он чуть тише, стараясь не нарушать невидимую грань и быть предельно вежливым. Чимин медленно поднялся, провёл руками по рукавам прозрачной сияющей блузки, которую так и не снял, хотелось стереть с себя что-то, чего быть не должно. Не глядя на Чонгука, прошёл мимо, и только у двери задержался на мгновение и на английском произнёс: — Вы прекрасный художник, Гук. Ваша деятельность поражает. Во всех смыслах. Мастер своего дела. И подошёл к двери, буквально желая сбежать. Джинхо чуть кивнул Чонгуку, вежливо, сдержанно и, проходя мимо, почти незаметно дотронулся до поясницы Чимина ладонью, легко, чуть небрежно, но достаточно, чтобы Чонгук это заметил. И в этот миг всё внутри художника сорвалось с невидимых цепей. Глаза словно приковало к этому движению: рука, чужая, слишком близко. Прикосновение хоть и длилось недолгую секунду, но это было слишком интимное место, к которому Чонгук сам когда-то прикасался ладонями сквозь сон, ловя губами дыхание в тишине. Все органы скрутило изнутри в морской узел: в животе вспыхнуло обжигающе пламя, которое тут же поднялось к горлу, испепеляя его изнутри. Горячо вспотели ладони, в груди что-то хрустнуло, и Чонгуку показалось, что это не выдержало сердце. Он чувствовал, как челюсть сводит от напряжения, как пальцы сжимаются в кулаки, как взгляд цепляется и не может оторваться от этого простого, будничного прикосновения к нему, к его Чимину. Нет, уже не его. Ревность просочилась по телу художника, как густая субстанция, и он ощутил это почти физически. Он понимал, что не имел права даже смотреть, вспоминать, желать коснуться, но внутри всё кричало, скреблось, пульсировало с бешеной яростью. Он сам это допустил. Чтобы кто-то другой... чужая ладонь... чужая близость... на его мальчике. Чонгук почувствовал, что теряет равновесие, словно мир накренился, словно кто-то выбил из-под ног опору, и сейчас он рухнет прямо здесь, среди камер и стен, которые только что были сценой, а теперь стали тюремной камерой. Он не имел права на ревность, но эта сука захлестнула его целиком: слепая, горькая. Рвущая на части. Чимин даже не оглянулся. Дверь захлопнулась за ним и Джинхо, а Чонгук остался в этой комнате с болью в груди, с пульсом в ушах, с ощущением, что мир только что окончательно обрушился на его голову. Шанс, о котором он молился, выскользнул из рук и имя, которое он хранил на языке все шесть лет, снова стало недостижимым, как звезда на дне чёрного моря.

🖊️

Спасибо каждому, кто продолжает читать, чувствовать, ждать и переживать за этих двоих вместе со мной 🫶🏼 Вы — моя сила, вдохновение и самый главный толчок двигаться дальше. Именно вы даёте мне мотивацию погружаться в эту историю и писать её с болью, любовью и теплом. Обещаю: уже в следующей части состоится тот самый, долгожданный разговор, который мы все так ждём. Я работаю над ним прямо сейчас, и он будет... непростыми 🥹