Часть X

ЧАСТЬ X

В гостиничном номере было темно, хоть светильник у изголовья кровати продолжал тускло светиться, отбрасывая мягкие круги на белоснежное постельное бельё. Чонгук сидел у окна в кресле, ноги подогнуты под себя, голова прислонена к стеклу. За окном лениво сыпал крупный снег, зависая в воздухе, как заторможенные мысли в голове Чонгука, которые никак не решались оформиться в слова. Он не спал. И не ждал сна. Уже несколько дней подряд Чонгук не знал, что делать с собственной бессонницей, кроме как бесцельно смотреть на неоновые отблески улиц, впитывать в себя гул чужих машин и пытаться найти в этом шуме хоть что-то, что отвлекло бы его от единственной, рвущей на части мысли: «Где ты сейчас, Чимин? Ты спишь? Тебе тепло? Ты улыбаешься?» Чонгук скучал по нему до физической боли. Он хотел услышать его голос, хотел хоть на секунду прикоснуться хотя бы толикой внимания, хотя бы взглядом скользнуть, хотя бы дотронуться мельчайшей искрой тепла. Телефон лежал на подлокотнике кресла, глухо чернел экраном, как упрёк за нерешительность, за промедление. Чонгук протянул руку, взял его в ладонь, посмотрел на экран, который вспыхнул в темноте ярким светом, и провёл пальцем по холодному стеклу, открывая контакты. Имя «Чимин» было в самом верху. Он ещё не коснулся его, но пальцы уже остро обожгло. Он не знал, что написать. Любое слово казалось либо ничтожно пустым, либо разрушительно лишним. Художник сидел так десять минут, а может, двадцать, водя пальцем по воздуху возле имени и всё никак не решаясь. Снова и снова набирал сообщения и тут же удалял. Потом снова печатал, перечитывал, стирал. Пальцы дрожали от страха быть отвергнутым и от осознания, что это, возможно, его последняя попытка. Наконец он остановился на одном варианте, нажал «отправить» и закрыл глаза, оставшись сидеть в тишине, среди кружащихся за окном снежинок, среди посторонних звуков гостиничного отопления и одного, самого страшного чувства из всех возможных — ожидания.

~~~

Дом Джинхо находился за городом, не слишком далеко, чтобы было неудобно возвращаться, но достаточно удалённо, чтобы здесь ощущалась совершенно иная плотность воздуха. Он был большой, со стеклянными стенами, каминной зоной и уютной террасой, на которой сейчас стояли раскладные грили и светились гирлянды, рассыпаясь золотыми бликами в лёгком морозном воздухе. Было 29 декабря, зима чувствовалась повсюду: в том, как скрипели замёрзшие доски террасы под ногами, в том, как клубился в воздухе пар от дыхания, и в том, как особенно сладко ощущалось тепло, исходящее от горящих углей. Они были давней компанией: Джинхо, ещё двое парней, знакомые по съёмкам, и несколько девушек — шумные, яркие, в длинных пальто и с бокалами вина в руках. Кто-то ставил музыку с телефона, кто-то приносил мясо на тарелке, кто-то щёлкал зажигалкой, настраивая огонь под грилем. Вся эта сцена напоминала рекламный ролик: красивый, вкусный, наполненный жизнью. Такой, каким, казалось бы, и должен быть мир молодых, успешных, довольных собой людей. Чимин стоял сбоку с бутылкой пива в руке, в объёмном шерстяном шарфе и чёрной дутой куртке, смеялся в ответ на шутку одного из парней. Его щёки были чуть розовее обычного — от мороза и от алкоголя, волосы растрепались от ветра, и вообще сейчас он казался абсолютно органичным здесь, в этом кадре, в этом моменте. Чимин действительно старался быть частью происходящего, но время от времени взгляд его всё равно ускользал в лес, в небо, вглубь темноты, словно он продолжал жить сразу в двух измерениях: в этом и в каком-то другом, намного более тихом. — Эй, Мини, ты чего притих? — Джинхо толкнул его плечом, протягивая со сковороды свежую сосиску в бумажной салфетке. — Смотри, подгорит. Ты ж её сам выбрал! — Я в порядке, — усмехнулся Чимин, перехватив угощение. — Просто думаю о том, что Новый год через два дня, а я до сих пор не купил себе в квартиру нормальный календарь. — Значит, будет год без времени. Чистый хаос, — засмеялась девушка в красном берете, поднимая бокал. — Самый правдивый год, — сказал кто-то сзади. Они засмеялись, кто-то включил погромче музыку, и на террасе снова стало шумно. Смех, запах мяса, искры от углей — всё это создавало ощущение защищённости и казалось, ничего плохого не могло случиться в этом маленьком пузыре из света и огня. Телефон блондина завибрировал в кармане джинсов и тот вытащил его машинально, ожидая, что это, возможно, кто-то из ребят в доме просит принести соус или уточняет, где лежит запасной плед. Он нажал на экран и прочитал.

[Неизвестный номер]:

Привет.

Это Чонгук.

Прости, что пишу.

Просто… я в Сеуле.

Не знаю, имею ли я право вообще писать тебе.

Но я скучаю.

Каждый день, каждую ночь.

Я скучаю, Чимин-а.

Я буду в городе ещё несколько дней и... Если ты захочешь увидеться… просто дай знать.

Сначала Чимин перечитал его раз, быстро, не веря глазам, потом второй, медленно, вгрызаясь в каждую строку, не понимая, где именно ему нужно остановиться, чтобы перестать... чувствовать. И в этот момент — запах сосисок, музыка, гирлянды, разговоры — всё стало словно замедленным кадром, как если бы кто-то резко выкрутил время вспять, а потом нажал на паузу. Чимин стоял, как статуя, телефон в руке, губы приоткрыты. Он не ощущал холода, не слышал голосов, даже не чувствовал собственных пальцев. Он просто читал, читал снова и снова, и каждое слово било точно кулаком в солнечное сплетение. "Скучаю." "Я скучаю, Чимин-а." "Если ты захочешь увидеться…" Блондин опустил руку с телефоном вниз и не сразу понял, что Джинхо что-то говорит ему, какое-то имя, какой-то вопрос. Чимин только кивнул, не слушая, глубоко вдохнул и тут же обжёг лёгкие. Внутри закоротила тишина, в которой, как он считал, всё давно уже умерло, но сейчас… что-то дрогнуло, как резкий разряд тока прошёл по коже. Вечер разгорался ожидаемым весельем, вино в бокалах сменилось крепким алкоголем, музыка зазвучала громче, со всех сторон раздавался звонкий смех, в котором отражалась та лёгкость бытия, к которой каждый здесь стремился, как к спасению. Гриль погас, мясо и сосиски уже были приготовлены, всё, что должно было быть прожарено — прожарено, всё, что должно было быть сказано — сказано. Компания постепенно перекочевала в дом: кто-то танцевал, раскачиваясь под ритм старых поп-хитов, кто-то забрался на диван с пледом и тарелкой, кто-то болтал вполголоса на кухне, облокотившись на столешницу. Джинхо, раскинувшийся в кресле с почти пустым стаканом в руке, уже не скрывал свою расслабленность: он обнял одну из девушек, наклонился к её шее, шептал что-то, и та только смеялась, прижимаясь к нему ближе, задевая коленом его бедро. И только Чимин был как будто в отдельной плоскости, в другой реальности, в другом доме, в другом времени. Внутри него что-то гулко тикало, отсчитывало не секунды, а удары сердца до взрыва. Он сидел на подоконнике в углу гостиной, держа в руках ту же бутылку пива, которую не допил на улице, и не чувствовал ни вкуса, ни температуры стекла, ни весёлого тепла компании, ни даже лёгкой музыки, доносившейся с динамиков. Он делал вид, что с кем-то говорит, но мысли его отставали на десятки километров от тела. Он не знал, как быть. Всё было слишком. Слишком внезапно. Слишком не вовремя. Слишком… живо. Телефон снова оказался в его руках, он включал экран, потом гасил, включал снова, и снова гасил. Тот диалог, начавшийся несколькими строчками, выжигал глаза, щипал пальцы, которые держали устройство, и в какой-то момент, стиснув зубы, он всё же написал:

[JM]

Привет.

Я догадываюсь, что ты был у меня дома.

Иначе откуда у тебя мой номер?..

Чимин не рассчитывал получить ответ сразу. Он, скорее, надеялся, что ответа не будет вовсе, но не прошло и минуты, как телефон завибрировал от входящего сообщения:

[JK]

Да, я был у тебя дома.

Думал, ты там.

Хотел поговорить.

Твоя мама сказала, что ты давно не живёшь там.

Но... она не дала адрес.

…

Но дала номер.

Чимин выдохнул сквозь зубы, буквально извергая из себя не воздух, а ядовитый газ. Он уже собирался написать, что не стоило, что не надо было приходить, не надо было снова ворошить то, что они уже смогли обсудить в Токио, как вдруг пришло второе сообщение.

[JK]

Чимин-а, я не буду мешать тебе.

Не буду больше ничего просить и...

Просто знай, если вдруг ты почувствуешь холод, если против тебя будет целый мир...

Просто закрой глаза, вспомни мой голос и почувствуй — я всегда с тобой.

Я готов быть твоей стеной.

Твоим тылом.

И всё. Мир схлопнулся. Воздух, которым он дышал, стал жидкой кислотой и хлынул внутрь лёгких, обжигая изнутри. Блондин посмотрел на экран, на эти строки, на неровные переносы, на слова, которые были слишком настоящими, слишком… его. Это было не просто сообщение, это был голос из прошлого, который прорвал все щиты, голос, в котором звучала та любовь, которую Чимин так отчаянно выжигал из себя последние годы, сжигал до пепла, сбегал от неё, как от заразы, — но вот она, вернулась. Живая, тёплая, признавшая свою вину, как исповедь, выложенная на ладонь. Чимин не отвечал. Он не мог. Потому что внутри него всё ломалось: от обиды до нежности, от боли до желания, от воспоминаний до того самого чувства, которое не умерло, а временно уснуло, прижалось к углу его груди и ждало, когда снова будет можно. Хотелось заплакать. Но блондин не смел, лишь глаза стали горячими, словно кто-то поднёс к ним костёр, и мир, который всего час назад был наполнен шумом, песнями и ароматом говядины на гриле — превратился в гулкую пустоту, в которой звучало только одно: "...Я готов быть твоей стеной." Чимин не знал, простит ли когда-нибудь, сможет ли забыть обиду. И не знал, любит ли ещё. Но точно знал — это его боль. Его человек. Его судьба. Дом постепенно затихал. Кто-то заснул прямо на диване, обняв подушку и выронив стакан, кто-то в смехе и шёпоте поднимался по лестнице, унося с собой одеяла, чужие тапки и бутылку вина, опустевшую наполовину. Джинхо, обнявший ту самую девушку, исчез в одной из спален, оставив за собой запах духов и лёгкий след смеха. Кто-то ещё пытался спорить о чём-то в полголоса на кухне, но и эти голоса скоро растворились. В доме остался только приглушённый свет торшера в гостиной и музыка, звучавшая теперь гораздо тише, будто и она утомилась. Чимин вышел на крыльцо, натянув на себя тёплую курточку поверх толстовки, и просто стоял, оперевшись на деревянную стойку перил. Было тихо. Так, как бывает только вдалеке от города, когда даже ветер кажется осознанным, а снег ложится на землю с таким звуком, когда мир хочет, чтобы ты его услышал. Ни городской суматохи, ни машин, ни ярких фонарей. Только шорох леса, еле слышное потрескивание обледеневших веток и редкий, ленивый стук капель от таявшего снега на крыше. Блондин стоял, вдыхая в себя эту тишину, хотелось, чтобы она помогла разложить всё по полочкам, но не помогала. Он знал, что единственный способ на время прекратить внутренний гул — это лечь спать. Просто лечь и отключить тело, даже если мозг не даст отключить голову. И он так и сделал: вернулся в дом, прошёл мимо тихо сопящих друзей, забрался на мягкий широкий диван и укрылся до подбородка пледом, пахнущим дымом и чьим-то лавандовым парфюмом. Он пролежал так почти до утра. Сначала закрывал глаза, потом открывал, слушал, как щёлкает батарея у стены, как где-то наверху громко скрипит доска под чьим-то шагом, потом снова закрывал глаза, но мысли всё равно пульсировали в висках, словно он не лежал на диване в уютной гостиной, а стоял в эпицентре бушующей стихии. Чимин ворочался, перекидывал плед с плеча на плечо, вздыхал, моргал в темноту и не мог понять — он не спит, потому что боится ответить, или потому что уже знает, что будет дальше. Когда первые лучи зимнего солнца начали разрывать морозную пелену за окном, блондин больше не пытался обмануть себя. Он встал, накинул кофту и тихонечко, чтобы никого не беспокоить своим шуршанием, прошёл босыми ногами на кухню. Там было прохладно и тихо. Он поставил чайник на электрическую поверхность плиты, достал кружку, насыпал крепкий молотый кофе, и как только вода вскипела, налил кипяток. Аромат кофе распространился быстро, ударил в нос теплом, горечью, чем-то до ужаса обыденным. Чимин облокотился на стол, делая глоток, и уставился в экран телефона. Несколько секунд просто смотрел, а потом, не позволяя себе думать, не обдумывая риски, не редактируя, набрал три слова:

[JM]:

Напиши адрес гостиницы.

Сообщение улетело в мессенджер, и в ту же секунду внутри что-то дёрнулось, задрожало, потому что эти три слова были не просто словами, а рычагом, рывком, когда тронулся с места и уже невозможно остановиться. Вчера Чимин и представить себе не мог, что напишет и нажмёт «отправить», но сегодня… Сегодня это казалось единственно возможным. Итог его решения такой, какого он сам бы ещё вчера не смог даже предложить.

~~~

Телефон Чонгука лежал на прикроватной тумбочке, повернутый экраном вниз. После той короткой переписки с Чимином вчера, Чонгук больше не ждал ответа, и хоть сердце всё ещё упрямо трепетало при каждом сигнале, разум уже начал выстраивать оборонительные редуты, принимая ту истину, которой меньше всего хотелось коснуться: он не нужен. По крайней мере, больше не так, как прежде. Чонгук долго лежал в постели, не открывая глаз, веки были тяжёлыми, словно налитыми свинцом, а ресницы, казалось, уже не просыхали от слёз — влага цеплялась за них крохотными кристаллами или просто впитывалась в подушку. Было тяжело дышать от той пустоты, что расползалась внутри, как тягучая патока, и уже будто стала частью его ДНК. Это было слишком — больше, чем он мог вынести. Где-то под кожей, в каждой клетке тела пульсировала глухая, вязкая усталость: усталость от любви, которая не вернулась, и от самого себя, того, кто всё ещё продолжал надеяться. Снаружи, за окнами гостиничного номера, постепенно просыпался город. Холодный, ранний декабрьский Сеул растягивал свои улицы под глухой гул проезжающих машин, но всё это было где-то очень далеко, за семью стенами молчания. Чонгук, не открывая глаз, на ощупь дотянулся до телефона, собираясь просто посмотреть время, его пальцы дрогнули, когда экран загорелся, и, как ни странно, среди серой ленты привычных уведомлений — одно сияло особенно. Имя, которое невозможно было прочесть без того, чтобы что-то внутри не вздрогнуло.

[JM]:

Напиши адрес гостиницы.

Чонгук резко поднялся и сел на кровати, его точно разрядом ударило под рёбра. Он перечитал сообщение ещё раз, опасаясь моргать, потому что боялся, что это мираж, и как только он моргнёт — это маленькое чудо тут же исчезнет. В каком-то неистовом нервозе, дрожащими пальцами он тотчас начал набирать сообщение, следуя строгому приказу и составляя из букв только адрес. Ничего лишнего, ни восклицательного знака, ни точки. Он даже удалил изначально набранное "Привет" в начале строки, потому что боялся испортить эту хрупкую, едва обозначившуюся ниточку между ними лишним словом. Отправив сообщение, он долго смотрел на экран, на голубую галочку доставки, на мелькающую пустую строку диалога, и пытался решить, стоит ли ещё что-то добавить. Может, хоть пару слов, хоть что-то, чтоб не выглядело так холодно. Но нет. У Чонгука было стойкое ощущение, что больше ничего не нужно, потому что даже если бы он сейчас распластал душу по буквам, выложил в строки весь спектр своих чувств — это ничего бы не изменило. Всё внутри подсказывало: тишина сейчас безопаснее. Если у него будет возможность — он скажет об этом вслух. Чонгук перевёл взгляд на часы, было 9:46 утра. До отлёта в Японию оставался ровно один день и одна ночь, и он не знал, что произойдёт дальше: придёт ли Чимин, напишет ли ещё хоть слово, появится ли в его жизни на расстоянии вытянутой руки, а не в далёких, обжигающих воспоминаниях. Но сейчас Чонгук точно знал только одно: он подождёт. Он просто будет здесь, потому что если есть хоть крошечный шанс его увидеть — то он обязан дождаться.

~~~

Чимин стоял перед дверью гостиничного номера, уткнувшись взглядом в маленькую табличку с цифрами, ноги жили отдельной жизнью, переступая с пятки на носок и обратно, пальцы сжали ремень сумки на плече чуть крепче, чем нужно, но он этого даже не заметил. Всё тело гудело от напряжения, от страха, от желания, от нежелания делать что-либо опрометчивое. Казалось, он стои́т перед не просто дверью, а перед финальной точкой, от которой всё пойдёт либо в новую жизнь, либо в новое разрушение. Блондин не знал, что скажет, когда увидит Чонгука: ни одной подготовленной фразы, ни одной отрепетированой речи в голове, только смутное ощущение, что изнутри вот-вот вырвется наружу обида, воспоминания, любовь, ярость, тоска — всё сразу. И это всё было про него, про них, про то, что однажды сломалось с грохотом, а теперь возвращается, но с дрожью, с опаской, как битое стекло, по которому они идут босиком. Чимин сделал вдох, но воздуха было мало, лёгкие словно вовсе не расширялись, а только сжимались, пугаясь вместе с ним. Всё происходящее казалось абсурдом: он стоял здесь, добровольно, хотя имел все основания бежать в обратную сторону, но не бежал, потому что за этой дверью был тот, кого он, кажется, так и не разлюбил. Потому что даже написанные накануне слова Чонгука звучали тише памяти, но глуше, чем тишина, пробивали всё, что Чимин считал убеждением; потому что молчание между его строчками звучало громче всех доводов разума. Чимин поднял руку. Опустил. Поднял снова. И тогда всё внутри дрогнуло, словно мир на миг утратил равновесие. Чимин закрыл глаза, сделал глубокий вдох, и всё, что он мог — это постучать быстро, почти робко и застыть, ожидая, что сейчас откроется дверь и вся его внутренняя броня, выстроенная за шесть лет, рухнет с одного взгляда. Дверь открылась не сразу. Сначала послышался короткий звук шагов и только потом щёлкнул замок, так тихо, будто эта тонкая полоска из дерева между двумя мирами тоже сомневалась, стоит ли впускать прошлое в настоящее. Когда же она всё таки приоткрылась, Чонгук увидел его: Чимин стоял на пороге, руки в карманах, плечи приподняты — от холода или волнения, трудно было сказать. Он был весь какой-то сдержанный, собранный в тонкую, хрупкую линию, изо всех сил удерживая внутри себя бушующий ураган. На блондине была та же чёрная куртка, в которой он стоял ночью на крыльце, шарф чуть сполз набок, и волосы были ещё немного взъерошены, как если бы по ним несколько раз провели пальцами, но глаза — глаза были совершенно глубокие, непередаваемо блестящие. Их взгляды встретились на секунду, но в них отражалась вечность. — Привет, — сказал Чимин. Голос дрогнул едва-едва, но не сломался. Чонгук не смог ответить сразу, лишь смотрел на него, ибо всё, что он чувствовал за эти шесть лет, вдруг перестало быть абстрактным и стало плотью, стало реальным, живым, дышащим прямо перед ним. И у него перехватило дыхание, потому что вот он — его человек, его страх, его вера, его катастрофа, его спасение. — Привет, — наконец прошептал он. — Заходи. Чонгук отступил в сторону, распахивая дверь шире, и Чимин переступил порог медленно, с почти ощутимой осторожностью, потому что это был чужой, временный дом, но именно здесь его ждали. Ждали так отчаянно, так беззвучно долго. Дверь закрылась за его спиной с мягким щелчком, невидимая печать легла на эту встречу, и в этом звуке было что-то окончательное: словно мир замер, признавая их выбор. Чимин прошёл внутрь, остановился в центре комнаты, его пальцы дрожали, хотя он сам, казалось, старался выглядеть собранным. Он провёл взглядом по интерьеру, стараясь за что-то зацепиться, чтобы не рассыпаться. — Я... — начал он и тут же замолчал, не зная, с какого слова начинать, потом вдохнул. — Я шёл сюда и всё думал, что скажу первым. Хотел быть чётким, ясным. Хотел сказать, что мне нужно время, что я не уверен. Что... мне всё ещё больно, что я всё ещё обижен. — Блондин поднял глаза и они были полны напряжения, страха, ожидания — всего того, что не умещается в одном предложении. — Но когда ты открыл дверь, я понял, что ничего из этого не имеет значения. — Чимин сделал шаг ближе, затем ещё один, пока не оказался достаточно близко, чтобы почувствовать тепло, исходящее от тела Чонгука, — Потому что я всё равно пришёл, а это значит... что уже выбрал. — Чонгук не знал, как продолжать стоять. Его колени дрожали, он боялся вдохнуть, боялся сделать лишнее движение, потому что если бы это был сон — он не хотел его спугнуть. — Я боюсь, — сказал Чимин. — Боюсь, что если вдруг снова станет тяжело, ты опять решишь всё за нас двоих. Уйдёшь без объяснений, как тогда. — Я не уйду, — ответил Чонгук слишком быстро, без попытки звучать правильно. Он произнёс это не как слова, а как чёткое утверждение, как клятву. — Даже если земля провалится под ногами, я буду рядом. Если не смогу держать в руках, то хотя бы подставлю плечо, но больше никогда, слышишь, никогда, не приму решения за нас двоих. — Чонгук подошёл ближе и теперь между ними оставалась только пара вдохов. — Я устал быть половиной, Чимин. Я хочу быть целым. Только с тобой. Тишина снова легла между ними, но теперь она была другой: густой, дышащей, и в этой тишине было так много чувств, что Чимин не выдержал. Он шагнул ещё ближе, настолько, что их лбы почти соприкоснулись, и он выдохнул, не отводя взгляда. — Я тоже устал. Но, кажется, я всё же готов. Только скажи... что всё ещё любишь меня. И тогда Чонгук вместо ответа, медленно, почти болезненно медленно, склонился ближе. Их лбы соприкоснулись осторожно, как в детстве, на ощупь проверяя температуру друг друга, и этот жест уже сам по себе был на грани священного, горячее дыхание Чонгука обжигало прохладную кожу Чимина, каждый выдох ударял по губам, по подбородку, растекался по щеке, и всё в Чимине вздрогнуло, сжалось, натянулось как струна. Они оба не дышали — они жили в этом моменте, впитывали друг друга, ловили молчание как предвестие грома. Пальцы Чонгука дрогнули, касаясь скулы Чимина подушечками едва ощутимо, а потом этот дрожащий, напряжённый воздух между ними исчез. Их губы соприкоснулись, сперва чуть несмело, как касаются боли, чтобы понять, зажила она или нет, но с первым движением губ, с этой мягкой, влажной, пугающе нежной границей — всё, что они сдерживали, разом прорвалось. Поцелуй стал глубоким, настойчивым, хищным, их дыхания смешались в один единственный поток, пульсирующий от жажды, и это уже было не просто воздухом — это был густой пар, плотный и влажный, и пьянил он сильнее любого вина. Чонгук жадно втянул между своих губ нижнюю губу Чимина, провёл по ней языком, и та тут же стала сладко-влажным откликом. Чимин чуть всхлипнул в этот поцелуй, губы призывно раскрылись, язык дрогнул, пуская Чонгука внутрь. Их языки встретились сначала на грани, мягко, а потом яростно-дико сплелись, скользили, толкались, желая почувствовать, узнать друг друга заново через сладко-солёный вкус, через жар, в котором таилась вся невыносимая потребность быть рядом, через огонь двух пылающих сердец, пропитанных тоской, впитанных в слюну и дрожь губ. Губы Чимина мягкие, такие живые, словно из шёлка и пульса. Он дрожал, вся его грудная клетка ходила ходуном, дыхание сбивалось, вырывалось короткими, сдавленными всплесками звуков. Один из таких, едва слышимый стон — сорвался с его горла, вылетел прямо в рот Чонгука, как самая честная эмоция, и это было… священно. Руки Чонгука сами потянулись к узкой талии, сомкнулись на ней и притянули Чимина ближе, а тот почти прилип грудью к широкой груди Чонгука, горячий, взволнованный, наконец-то живой, как пульс под пальцами. Поцелуй был невозможно долгий, глубокий, обжигающий кожу, неотрывный. Они дышали друг в друга, хватали хаотично ртами воздух, рвались к губам снова и снова, не имея возможности насытиться. Слюна блестела в уголках ртов, губы распухали от частых касаний, лёгких покусываний, щёки краснели, а пальцы уже теряли ориентиры, кто за что держится, где чьё сердце стучит. И казалось, если не оторваться сейчас друг от друга, то они точно сгорят в этом набирающем обороты пожаре. Но если оторваться — погибнут. Кто из них оторвался первым, было не понятно, но это произошло не резко, а хрупко и тягуче, отрываясь от воздуха, без которого трудно дышать. Их губы остались почти соприкоснувшимися, дыхание всё ещё лилось жгучей, горячей струйкой, касаясь кожи на лице. Лоб ко лбу, глаза прикрыты, и только бешеный ритм сердец выдавал, что это не сон. Чонгук чуть отстранился, лишь на сантиметр, чтобы посмотреть в лицо того, кто всегда был сердцем его молчания и бурей всех его мыслей. Он провёл кончиками пальцев по гладкой щеке Чимина, по высокой скуле, затем дотронулся до мягких, растрёпанных прядей у виска, вплетая пальцы в волосы, вдыхая сладковатый запах, как спасение. — Я скучал, — выдохнул Чонгук и голос дрогнул. — Так сильно, что думал, сойду с ума. Каждый день, каждая ночь, каждая секунда без тебя… это было невыносимо. — Он провёл ладонью по затылку Чимина, не отводя взгляда от залитых блеском глаз напротив. — Я… Я бесконечно люблю тебя, Чимин-а. И если бы однажды мне предложили исполнить всего одно желание — я бы выбрал это: чтобы ты снова оказался здесь, в моих руках. Такой… настоящий, живой. Мой. Губы Чонгука дрогнули, и он снова на короткое мгновение коснулся губ Чимина, нежно, невесомо, скрепляя признание печатью, а потом замер, ощущая, как руки Чимина поднимаются и обвивают его за плечи, чувственно, плотно, с таким отчаянным доверием, словно блондин действительно боялся, что если отпустит — всё исчезнет. Щека Чимина прижалась к щеке Чонгука, горячая, трепещущая, он прикрыл глаза и вдохнул глубоко, заполняя лёгкие давно забытым ароматом Чонгука, таким родным, таким болезненно любимым, что от него хотелось не жить, а раствориться, утопиться в нём. — Я тоже люблю тебя, — прошептал он, не отрываясь. — И, наверное, никогда не переставал. — Чимин чуть сжал плечи Чонгука. — Эти шесть лет… для меня тоже были пыткой. Я ни с кем не мог построить отношений, ни к кому не смог притронуться… Я так скучал по тебе, Чонгук-и... Чимин стоял перед ним раскрывшийся, уязвимый, настоящий и больше не прятал ничего. Раз уж он пришёл, раз уж сам открыл эту дверь, сделал этот шаг навстречу, значит, ему нечего скрывать, нечего бояться, нечего терять. Он сам выбрал Чонгука. И кто имеет право осудить его за это решение? Ему двадцать четыре. За всю свою короткую, но слишком насыщенную жизнь он любил одного единственного человека. Любил так, как, наверное, не должен любить никто — с такой преданностью, от которой выворачивает сердце из груди наружу. И сколько бы Чимин ни пытался вырвать Чонгука из памяти, оторвать от себя, обескровить это чувство, стереть его до основы — сердце не позволило этого сделать. Не смогло. Не захотело. И теперь, здесь, в этой комнате, в этой точке времени он чувствовал, что находится именно там, где должен: в нужном месте, в нужный час, с единственно правильным человеком. Чонгук чуть отстранился, вглядываясь в его лицо. — Ты ни с кем… не..? — его голос был тихим, но в нём просквознуло странное удивление и растекающийся по телу трепет. Чимин покачал головой. — Нет. Никогда и не с кем. Сначала мне было… не до этого. Я просто не мог даже думать о сексе, о прикосновениях. Это казалось грязным, то, что чужие руки будут… касаться меня всего, всего того, что всегда принадлежало тебе. — Он закрыл глаза на мгновение. — А потом… даже когда тело просило... я пробовал, но не смог. Потому что понял, что есть только один человек, с кем я могу быть по-настоящему, кто может быть рядом с моим телом, с моим сердцем… Это ты, Чонгук. И это был момент, в котором стало материальным всё: прощение, признание, боль, голод, любовь. Взгляд Чонгука был таким, словно увидел перед собой не человека, а чудо. Внутри обоих в эту секунду всё начало гореть с новой силой. Молчание между ними растянулось, но не было тягостным. Оно будто оседало на плечах мягкой тканью, позволяя отдышаться после всего, что произошло, после признаний, поцелуев, дрожащей близости, в которой скопились шесть лет одиночества. Они стояли почти вплотную, дыша одним воздухом, обнявшись крепко, срастаясь в одно целое, и это больше не пугало, не сдерживало, а напротив, давало ощущение, что в этом мире есть хоть одно место, где тебе действительно можно быть собой — в объятиях друг друга. В какой-то момент Чонгук медленно отстранился, чуть склонив голову набок, вслушивался в тишину за пределами их тел, и с хриплой, всё ещё дрожащей от эмоций интонацией прошептал: — Может, ты хочешь поужинать?.. Или, не знаю… выпить что-то? Погулять?.. Нам не обязательно… Чонгук не договорил, но Чимин уловил в этом что-то своё, что по его мнению стояло за этим «не обязательно». Возможно, Чонгук бы сказал "...не обязательно сидеть здесь", но Чимин подумал иначе, едва улыбнулся уголками губ и покачал головой. — Я не хочу никуда идти. И еды не хочется. Мне кажется, я не смогу есть, пока ты вот так близко… — он понизил голос. — Но… если в мини-баре найдётся бокал вина — я бы не отказался. Чонгук чуть расслабился. В этих словах не было давления или тревоги, только доверие. Он мягко отстранился, прошёл к тумбе, в которую был замаскирован мини-бар и достал две бутылки — красное сухое, по удачному совпадению. Нашёл бокалы, вина налил немного — не ради опьянения, а чтобы заземлиться, чтобы этот момент, в котором всё было на грани — любви, боли, страха и желания — стал чуть менее хрупким. Они сели на диван, сохраняя между собой короткую, почти интимную дистанцию. Первый глоток был тёплым, терпким, разливающимся по телу, как долго сдерживаемый покой. — Я был у родителей, — негромко сказал Чонгук, будто продолжая какую-то мысль из прошлого. — Пару дней назад. Зашёл… просто чтобы понять, могу ли я вообще их видеть. И нет. Не могу. — Он опустил взгляд в бокал. — Я не простил. И, наверное, не прощу. Они не заслужили. Я больше не хочу, чтобы они были в моей жизни. Ни их слов, ни взглядов, ни мнения. — Мне жаль, — тихо ответил Чимин. — Никому не должно быть так больно из-за тех, кто обязан был любить без условий. На этом разговор исчерпал себя. Чонгук больше не хотел говорить о родителях, но почему-то почувствовал, что обозначить свою позицию в этом конкретном случае — должен. Он поставил бокал на столик, встал и подошёл к окну. Щёлкнул замок, он открыл одну половину стеклопакета и внутрь тут же ворвался холодный, бодрящий воздух. Чонгук достал электронную сигарету с кармана, поднёс к губам, и с первым вдохом аромат пара смешался с запахом улицы — снег, озон, горькая нота клубничной жидкости. Он стоял, слегка опершись руками в подоконник, спиной к Чимину, свет тусклой лампы рисовал на его теле чёткую линию плеч, очерчивал затылок, за который Чимину хотелось схватиться, прижаться, раствориться. Спина под тонкой футболкой двигалась в такт дыханию, и Чимину показалось, что всё в этом силуэте — привычно. Но не просто знакомо, а узнано, как узнают что-то очень своё, своё до мозга костей. Блондин ещё секунду смотрел, боясь разрушить момент, а потом встал и плавно, медленно, словно подходил к алтарю — сделал шаг. Он подошёл почти вплотную и, не сказав ни слова, обнял Чонгука сзади плотно, всем телом: руки обвили торс, скользнули под рёбра, сплелись у живота, лоб лег между лопатками, и он повернул голову слегка в сторону, прижимаясь щекой к горячей спине, ощущая, как сквозь ткань проступает жар, как сердце Чонгука стучит под кожей. Чонгук вздрогнул, трепещущая волна прошла по позвоночнику. Он не ожидал этого касания, и оттого оно стало ещё честнее, в груди всё перевернулось, в горле встал непроходимый ком, который обрывал его дыхание, под кожей побежала дрожь, потому что его тело сейчас пыталось удержать слишком много чувств одновременно. Руки Чонгука опустились вдоль тела, расслабились, потом поднялись и легли поверх ладоней Чимина. Он сжал их крепко, словно они были якорем, удерживающим его на краю обрыва, на котором он стоял последние годы. Тело Чимина было тёплым, мягким, родным, и всё внутри Чонгука вибрировало, как тонкая натянутая струна. Он не поворачивался, не пытался говорить, просто стоял, вдыхая впервые настоящий, свободный, чистый воздух за шесть лет. Это касание не было возбуждением, оно было домом. Аромат кожи Чимина был свежим, немного сладко-лавандовый, с ноткой шампуня с лёгкой мускусной теплотой. Он заполнял легкие, растекался по венам, и всё, что было до этого — вина, слова, холод, стены, время — исчезло. Остался только этот момент: тонкий, бесконечный, правильный. Чонгук всё ещё стоял лицом к окну, ощущая, как Чимин прижался к нему сзади плотнее, как ладони, сцепленные на его животе замирали и трепетали с каждым вздохом. Сердце Чонгука билось глухо и сильно, и с каждым новым вдохом он чувствовал, как пропитывается этим моментом, как становится прозрачным для чужого тепла, для давно забытого, но такого родного запаха, для вибраций чужого тела, прижатого к нему так тесно, что казалось, между ними нет ничего, даже воздуха. Чонгук медленно повернулся в его руках и увидел лицо Чимина, чуть застывшее, сосредоточенное, с разомкнутыми губами, в которых была и неуверенность, и покорность, и тихое желание остаться здесь, в этом моменте. Чонгуку ничего не хотелось говорить. Он просто обнял Чимина, одной рукой обвил за талию, другой — нежно, почти благоговейно, провёл по линии скулы, пальцы легли на щеку Чимина, и тот чуть наклонился в его ладони, примыкая ближе, как цветок, тянущийся к свету. Губы Чонгука скользнули по лицу блондина совсем невесомо, как дыхание, как мелкие капли дождя: в висок, в щеку, в кончик носа, в мочку уха — лёгкие, едва ощутимые касания, похожие на вспышки, заставляющие кровь бежать по венам быстрее. Чонгук не торопился. Он ласкал тонкую, шёлковую кожу по миллиметру, то отстраняясь, то снова приближаясь, и каждый такой невесомый поцелуй, как бабочка, касался тонкими крылышками чувствительных участков, разгоняя кровь, вызывая мурашки, срывая с губ тихие вздохи, которым не хватало глубины. Чимин прикрыл глаза, его ресницы подрагивали и он не говорил ни слова, и не потому что не знал, что сказать, а потому что не нужно было ничего. Мир в эту секунду и так звучал слишком громко: сердце, дыхание, удары пульса в горле. — Я хочу, чтобы всё это не заканчивалось, — шепнул он едва слышно. — Хочу поставить мир на паузу и остаться здесь… с тобой… навсегда. — Ты… ты такой красивый, — прошептал Чонгук в ответ, вплетаясь пальцами в пряди его волос, вдыхая их аромат, едва касаясь лбом его лба. — Ты даже не представляешь, сколько раз моя память рисовала тебя во снах. — Он чуть сжал Чимина в объятиях, пытаясь убедиться, что тот действительно здесь, а не плод его воображения, не призрак. — Я хочу, чтобы ты знал: я больше никогда тебя не отпущу. Ни из рук, ни из сердца. — голос дрогнул, стал глубже. — Я подарю тебе миллион таких мгновений. Обещаю. Всё своё оставшееся время, каждую свою минуту — отдам тебе. Ты только будь. Просто будь рядом, — он поцеловал его снова в лоб, в висок, в линию бровей. — Ты моё всё. Моя самая большая ценность. Чимин прижался крепче, обеими руками обнял его за шею, склонился, почти навис, опустив подбородок на его плечо, и в этом объятии не было ни капли сомнения, только потребность быть ближе, ещё ближе, всё ещё не веря в то, что может касаться, чувствовать, дышать этим телом. Чонгук закрыл глаза, и губы его чуть дрогнули от нахлынувших эмоций. Сейчас он чувствовал каждое движение, каждую вибрацию, как ток в груди — остро, сладко, невыносимо живо. Он прижался к щеке Чимина, задержал дыхание, позволив себе замереть в этой минуте, в этой реальности, которая больше не казалась иллюзией. — Я сделаю это, — прошептал Чонгук, — Стану для тебя этой паузой, этим мгновением. Буду рядом столько, сколько тебе нужно, сколько ты позволишь. Сколько сам захочешь. И тогда, после короткой паузы, наполненной дыханием, пульсом, влажными взглядами и трепетом, Чимин чуть отстранился и посмотрел ему прямо в глаза. — Я хочу тебя… Чонгук замер. Его дыхание перехватило, сердце вздрогнуло в груди, оборвавшись на полуслове. Он смотрел на Чимина, и не мог отвести глаз, боясь, что услышал неправильно, что это было не на самом деле. Но тот не отводил взгляда, не отступал, а наоборот, стоял, чуть порозовевший, с таким тихим, уязвимым, но уверенным выражением на лице, что у Чонгука защемило что-то под рёбрами. Он протянул руку, провёл по щеке Чимина кончиками пальцев медленно, почти благоговейно, точно прикасался к божеству. — Ты… — голос дрогнул. — Чимин… ты уверен? Чонгук сказал это не потому, что сомневался в его словах, а потому что это было слишком. Слишком важно. Слишком красиво. Слишком... настояще. Ему нужно было знать, что Чимин делает этот шаг осознанно, без страха, не из жалости, не из порыва. Чимин слегка опустил взгляд, уголки его губ дёрнулись в почти стеснённой улыбке, и он вздохнул, собираясь с мыслями, потом медленно поднял глаза тёплые, немного смущённые, но полные искренности. — Я же не ребёнок, Чонгук. Естественно я хочу этого. Тебя. Здесь и сейчас. — Он попытался усмехнуться, чуть нервно. — Я прекрасно понимаю, как всё происходит… между мужчинами. — Он опустил взгляд, проводя ладонью по своему затылку. — И, если ты хочешь знать… я подготовился. Ну... на всякий случай, прежде чем ехать сюда. Мне было весело в аптеке, но… Я купил всё необходимое, чтобы подготовиться, — он засмеялся так живо, чуть в нос, и эта неловкость стала почти трогательной. — Фармацевт теперь точно уверен, что у меня будет необычный вечер. Чонгук не смог не улыбнуться. Его лицо смягчилось, и всё напряжение чуть спало и стало легче дышать. Он сделал шаг ближе, обнял Чимина, заключил его в кольцо рук, прижав к себе так нежно, что между ними растворился весь воздух. — Ты даже не представляешь, как много это для меня значит… — прошептал он, уткнувшись губами в висок Чимина. — Я сделаю всё, как ты захочешь. Постараюсь не сделать тебе больно. — Он поцеловал его в висок. — Обещаю. — Я тебе верю, — выдохнул Чимин. — Полностью. Поэтому мне не страшно. Чонгук отстранился, но совсем чуть-чуть, чтобы снова увидеть его лицо. В нём было столько трепета, ожидания, такого нетерпеливого, осторожного, нежного. Ладони Чонгука сжали его плечи, потом спустились вдоль рук, задержались на талии. — Если что-то почувствуешь…что что-то не так, захочешь остановиться или просто передумаешь — просто скажи. Я остановлюсь сразу, хорошо? — Хорошо. Но, не придётся, — мягко ответил Чимин, прикрывая глаза. — Я давно… этого хочу. Только с тобой. Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли сомнения, только доверие, крохотный, но сильный огонёк желания и такая нежность, от которой у Чонгука закружилась голова. Его ладонь скользнула вверх, по шее Чимина, за ухо, туда, где кожа тоньше, горячее, ближе к пульсу. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал он. — Мой самый красивый. Мой единственный. Чимин закрыл глаза, его дыхание сбилось от чувства, которое растекалось по венам, как медленно вскипающая огненная лава, готовая разлиться через край, если дать волю телу. Они ещё стояли близко, едва касаясь лбами, обнимаясь, в этом объятии поместилось всё: история, выбор, любовь, доверие, готовность отдаться не только телом, но и душой. Чонгук взял Чимина за руку ладонью в ладонь, поднёс его пальцы к губам и бережно поцеловал каждую костяшку, обжигая его кожу жаром пылающих губ. — Хочешь… в душ? — спросил он мягко, почти шёпотом, касаясь губами тыльной стороны ладони. Чимин покачал головой, чуть улыбнувшись. — Нет. Я был в душе пару часов назад, прежде чем поехать… сюда. — Он прикусил губу, но голос остался уверенным. — А тебе?.. Если тебе нужно, я подожду. — Мне тоже не нужно, — ответил Чонгук, и в его голосе проскользнула такая теплая, интимная уверенность, которой он обозначил, что принимает Чимина целиком, без границ. — Я не хочу, чтобы ты о чём-то беспокоился. Мне важен каждый твой вздох, твой запах, каждая капелька пота на коже, сладость губ, каждый миллиметр тебя. Я так тосковал… по тебе. По настоящему тебе. Чонгук посмотрел на него сверху вниз, и взгляд выражал буквально всё: трепет, обожание, лёгкий страх и волнующее предвкушение. Глаза были полны блеска, как у щенка, впервые увидевшего любимого человека после долгой разлуки. Затем Чонгук переплёл их пальцы и медленно, неспеша повёл к кровати. Каждый шаг эхом отзывался в груди. Подойдя вплотную к матрасу, он остановился, не выпуская руки Чимина, всмотрелся в его лицо, выискивая хоть тень сомнения, и негромко, почти неуверенно, спросил: — Можно я…? — Да. Сделай это. — Чимин понял его сразу и взгляда не отвёл. Сердце Чонгука пропустило удар, он шагнул ближе, воздух между ними загустился и осталась только кожа, пульс и тёплая дрожь ожидания. Его пальцы скользнули к подолу свитера, чувствовали подушечками каждую складку ткани. Он подцепил мягкий свитер снизу и не торопясь начал тянуть вверх. Ткань прошла по животу, по рёбрам, по груди, обнажая смуглую кожу, там, где вслед за свитером вздёрнулась футболка, и на теле от малейшего дуновения воздуха появлялись мурашки. Чимин прикрыл глаза, но не от стыда, а от ощущения, что его оголяют не только физически, но и на уровне души. Свитер прошёл через голову, и Чонгук отбросил его на пол, даже не глядя куда. Его ладони плавно скользнули от плеч к локтям, по внешней стороне рук, оставляя за собой тёплый, обжигающий след, потом обхватил Чимина за талию плавно, с нажимом, и пальцы скользнули к подолу футболки. Чонгук поднял её, стягивая по тому же маршруту: вверх, мимо солнечного сплетения, по грудной клетке, через ключицы. Он смотрел на оголяемое тело, как на что-то незаслуженно красивое для него, как на тайну, к которой допустили только его. Чимин едва слышно выдохнул, его грудь поднималась и опускалась чаще. Он стоял в полурасслабленной позе, не сопротивляясь, доверяя. По коже россыпью проходились мелкие волны, разряды тока, как будто само тело не знало, куда деться от наплыва ощущений: восторг, неловкость, ожидание, возбуждение. Всё смешалось в единый пьянящий коктейль. Блондин приоткрыл глаза, и взгляд его был мягким, открытым. Чонгук не отрывал от него рук, боялся, что стоит им исчезнуть — исчезнет и Чимин. И тогда Чимин потянулся к Чонгуку сам. Его пальцы легли на подол тёмной футболки, обвили край и чуть дрогнули. Он поднял взгляд и тихо спросил: — Можно теперь я?.. Чонгук кивнул, не в силах заговорить, только дышал в унисон с тем, кого держал перед собой, кто в эту секунду стал для него всем. Он молча позволил делать всё, что хочет Чимин, и руки того потянули ткань вверх, футболка легла рядом с его собственной. Чимин скользнул ладонями по его груди, ощущая гладкость кожи и упругость мышц, провёл пальцами по рёбрам, затем вдоль ключиц, наклонился ближе и прошептал: — Ты красивый... Такой красивый, что мне больно смотреть. Он обвил руками лицо Чонгука, прижался лбом к его лбу и потянулся за поцелуем. Их обнажённые тела соприкоснулись, поцелуй вышел мягким, тягучим, губы касались друг друга, вспыхивали трепетом. Чонгук отвечал на каждое прикосновение шумным, прерывистым дыханием, пытался втянуть в себя весь воздух этой комнаты, чтобы не задохнуться от нарастающего желания. Его руки сами тянулись ближе, он притянул Чимина за талию, резко, потому что не мог больше выносить даже миллиметра дистанции. Их тела столкнулись грудью, кожа к коже, жаркое, трепещущее, липнущее касание, от которого у обоих сбилось дыхание. Губы Чонгука накрывали губы Чимина в дерзком поцелуе, чуть более резком, чем прежде, с оттенком настойчивости, с тоской, накопленной за все годы. Он целовал, как будто хотел прожить этот миг заново тысячу раз. И в тот же миг губы соскользнули к виску Чимина, к его скуле, затем чуть ниже на шею, где пульс бился судорожно, и там Чонгук задержался, прижимаясь жаркими поцелуями, впечатывая свою жажду в его кожу. Одна из рук опустилась вниз, мягко, но решительно провела вдоль линии пояса джинсов, а затем скользнула чуть ниже, очерчивая подушечками пальцев вздыбившийся бугор в районе ширинки, скрывающийся под тканью. — Я так хочу тебя… — прорычал он сквозь сжатое горло признание, которому он больше не мог сопротивляться. — Боже, Чимин… как же я хочу тебя… Чимин судорожно втянул воздух, глаза его блестели, щёки вспыхнули и он сделал один шаг назад, сохранив с Чонгуком зрительный контакт, дыша быстро и неровно. — Я тоже хочу, — прошептал он и пальцы дрогнули на пуговице джинсов. Щелчок и пуговица расстёгнута, ещё движение и молния медленно разошлась с таким звуком, который прорезал воздух, как лезвие по натянутой коже. Чимин сбросил с себя джинсы вместе с бельём, шагнул из них одной ногой, затем другой, и остался перед Чонгуком полностью обнажённый, оголяя не только тело, но и душу. Свет падал на него мягко, подчеркивая линию бёдер, изгиб талии, плавные очертания ног. Он стоял перед любовью всей своей жизни такой открытый, горячий, желанный, не на секунду не сомневаясь, что так и должно было быть. Ещё раньше. Всегда. Чонгук не мог пошевелиться. Его взгляд прошёлся по телу блондина медленно, восхищённо, с благоговейным трепетом, он смотрел сейчас не на человека, а на ангела, только ангела грешного, земного. Такого, которого хочется коснуться до самого основания, захлебнуться его телом, раствориться в его дыхании, и больше не существовать отдельно. — Ты… — прошептал он, не в силах закончить фразу, потому что всё, что хотел сказать, казалось слишком ничтожным по сравнению с тем, что он чувствовал. Чимин был самым красивым существом, которого он когда-либо видел. И он был здесь. Для него. Ради них. — Ты прекрасен, слышишь?.. — голос Чонгука дрожал, он буквально захлёбывался тем, что видел перед собой, весь его взгляд был криком желания, трепета, обожания. Чимин молчал, глядя в эти чёрные, блестящие глаза, и ему казалось, что всё вокруг растворилось — стены, время, пространство. Он завис в невесомости, как нота, застывшая эхом перед финальным аккордом. Все чувства, сдерживаемые столько лет, сбились в один тёплый, пульсирующий ком под грудиной и собирались вырваться наружу. От этого предвкушения его мелко потряхивало. Чонгук сделал шаг вперёд, наклонился и поцеловал Чимина в висок, его губы коснулись кожи за ухом, затем линия поцелуев пошла ниже к шее, в то время как ладонь провела дорожку по спине, скользнула по лопаткам и медленно спустилась к пояснице. — Залезай на кровать… — прошептал он. — Ты доверяешь мне? — Конечно, — Чимин выдохнул это почти сразу, с уверенностью, от которой у Чонгука задрожало дыхание. Чимин остро чувствовал жар каждым дюймом кожи, к которому прикасался Чонгук, как будто его тело впервые осознало себя. Не раздумывая, он послушался: присел на край кровати, затем оттолкнулся бёдрами и забрался ближе к центру, опуская голову на подушку. Ноги поджал чуть в коленях инстинктивно, просто чтобы сохранить себя внутри этого хрупкого, обволакивающего момента. Чонгук забрался следом и его руки аккуратно обхватили щиколотки блондина, нежно провели по ним вверх, остановились на коленях и плавно скользнули дальше, по внутренней стороне бедра, разводя ноги чуть шире. Его голос дрогнул: — Чимин… ты… сводишь меня с ума… Боже… Чимин прикрыл глаза, внутри всё горело. Ему было немного неловко, ведь он никогда ещё не был таким открытым, таким уязвимым не перед кем. Но рядом был Чонгук, и он знал: только с ним он может позволить себе быть настоящим. Чимин не противился желанию — он в нём растворялся, позволяя чувствам говорить за него. Чонгук скользнул пальцами по нежной гладкой коже внизу живота, приблизился к его лобку, опустил лицо ниже и оставил на коже ряд поцелуев — лёгких, горячих, почти невесомых. Чимин втянул воздух сквозь зубы, выгибаясь навстречу, трепеща от новых, слишком ярких ощущений, и когда большой палец Чонгука коснулся чувствительной головки, размазывая выступившую каплю предэякулята, скользнул ниже, до самого основания, а затем снова прошёл вверх — Чимин не выдержал. Его тело дёрнулось, губы дрогнули, и из глубины горла вырвался оглушительный, рвущий преграды, слишком честный стон. — Б-боже… — прохрипел он, не в силах удержать этот рвущийся на волю жар. Чимин не мог и не хотел сопротивляться этим ощущениям. Всё в нём, каждая клеточка, каждая мышца была натянута до предела, глаза застилала лёгкая пелена, а низ живота стягивало тугой пружиной. Он полностью растворился в моменте, больше не анализируя, не задавая себе вопросов. Он хотел и этого было достаточно. Чонгук сдерживал себя из последних сил, потому что его собственное возбуждение било током по телу, текло ядовитым блаженством по венам, заставляя сердце колотиться так, что оно вот-вот разорвёт грудную клетку. Но он не мог позволить себе даже намёка на резкость — не сейчас, не с ним. Он просто дышал медленно, пытаясь усмирить внутри себя дикого зверя, который рвался наружу. Когда Чимин, приподнявшись на локтях, посмотрел вниз, то на мгновение перестал дышать. Картина перед ним была как искушение, слишком развратно, слишком пошло: Чонгук, склонившийся над его членом, выглядел как самый настоящий грех, воплощение желания с пляшущими искрами в глазах. Чонгук медленно провёл мокрым языком по чувствительной головке, и Чимин застонал так, как никогда раньше. Мир вокруг распался на обрывки света, тени и ощущений. Каждое касание Чонгука было будто прикосновением огня — он двигался неторопливо, нежно, глубоко, очерчивая языком каждую венку, чувствуя, как под его ласками тело Чимина замирает, изгибается и дрожит. Он смыкал и размыкал губы, пошло причмокивая, обдавая горячим дыханием влажную головку, играл языком с уздечкой, насаживался ртом на всю длину, выпуская струйки слюны изо рта, которая стекала вниз по стволу Чимина. Это придавало щекочущих ощущений и Чонгук чувствовал каждую судорогу, каждый стон, который невидимой волной впечатывался в него самого, и когда услышал затихающий, почти срывающийся на шепот голос, не смог не улыбнуться: — Ах... чёрт... Я сейчас кончу... Почему так быстро? Никогда ничего подобного не испытывал. Чонгук поднял взгляд, туманный от желания, полный преданности и трепета. — Всё хорошо, малыш. Расслабься. Получай удовольствие. Я хочу слышать тебя. — прошептал он. — Можешь кончить мне в рот? Чимина едва не затрясло от этих слов. Это звучало так вульгарно, пошло и страстно. Он не знал, как его тело вообще справляется с этим напряжением, как сердце не разрывается на части от сладкого ужаса, который сейчас происходит. Он лишь кивнул и откинулся на подушки, сжимая простыню пальцами, пытаясь за неё зацепиться и не улететь. Очередной спазм внизу живота прострелил тело и блондин резко дёрнул бёдрами вверх, выпуская то напряжение, которое он больше не мог сдерживать. Чонгук застонал в ответ не сдерживаясь, и звучал этот полустон-полурык, будто вырвался из самого нутра. Его возбуждение стало почти нестерпимым, член болезненно напрягся под тонкой тканью боксёров, беспрерывно пульсируя, как отдельное сердце, и всё, чего он хотел — раствориться в ощущениях, отдаться и взять, но он всё ещё держал себя в руках. Чимин дошёл до той грани, когда было достаточно нескольких точных, горячих, выверенных движений языка. Чонгук жадно ловил каждую реакцию, чувствовал, как тело под ним вздрагивает, как мышцы живота Чимина дёргаются в такт его ласкам, и когда упругая головка упёрлась глубже, в самое горло, Чонгук расслабился и сделал глотательное движение, тут же почувствовав, что под ним тело сжалось и дрогнуло — Чимин сорвался. Блондин отпустил себя мгновенно, внутри всё оборвалось, под веками вспыхнуло белыми пятнами. Оргазм накрыл с головой, пронёсся вихрем по позвоночнику, лишая дыхания, зрения, слов. Перед глазами поплыли пятна, вспыхнули звёзды и его выгнуло дугой, пальцы крепко вцепились в волосы Чонгука и тело изогнулось, как подцепленная струна, пронзённая молнией. Он не чувствовал времени, только тепло, растекающееся по телу и пульс, бьющий по ушам. Спустя мгновение губы Чонгука коснулись его собственных так горячо, влажно, нежно. — Мне так нравится… твой вкус, — прошептал Чонгук. Чимин вцепился в его волосы, обвил ногами талию, тело подрагивало от перенапряжения, но это была не слабость, а полное освобождение. Он смотрел в глаза Чонгука и не видел в них ни страха, ни сомнения и сам испытывал сладостную тягу, хотел большего. — Я хочу тебя, Чонгук, — выдохнул он. — Сделай это. Трахни меня. — Я сделаю всё, как ты хочешь, — голос Чонгука был хриплым, срывающимся. — Но ты знаешь, что… Первый раз может быть больно. Я подготовлю тебя, но обещай, если что-то пойдёт не так, ты скажешь. Не будешь терпеть. Обещаешь? Чимин кивнул и только развёл ноги шире, позволяя Чонгуку отстраниться и предоставить доступ к самому сокровенному, потому что всё, что будет дальше — это доверие. Чонгук потянулся к тумбочке у кровати, достал тонкий серебристый квадратик презерватива и капсулу со смазкой. Всё дрожало внутри него от ответственности, от трепета, от желания сделать этот момент для Чимина, для них, не просто красивым, а запомнившимся на всю жизнь. — Я обещаю быть осторожным. Настолько, насколько смогу. Голос Чонгука звучал глухо, низко, пальцы чуть подрагивали, но он отломил хвостик капсулы и выдавил немного смазки на пальцы, растирая между ними вязкую субстанцию, согревая до температуры кожи. Чимин лежал перед ним открытый, просящий, дышал размеренно, без страха. Его тело дрожало от предвкушения. Чонгук встал на колени, подтянув Чимина ближе, закинул его бёдра на себя, прижимая внутренней стороной ног к своим бёдрам. В таком положении он получал полный доступ к телу Чимина и это выглядело так интимно, так возбуждающе, что Чонгук задержал дыхание, прежде чем коснуться. Он провёл липкими пальцами по расщелине между ягодиц медленно, как если бы прорисовывал на коже карту памяти. Кожа Чимина от этого лёгкого касания тут же сделалась гусиной. Он прикрыл глаза и с каждым новым касанием растворялся в моменте, в себе, в Чонгуке всё больше. Всё происходящее казалось таким острым, настоящим, мир буквально сужался до одной точки — до этой кровати, этих двух тел, этой хрупкой близости. Чонгук не спешил, просто ласкал желанное тело, изучал, готовил. Поясница Чимина была приподнята, он упирался лопатками в матрас под собой, и таким образом пальцы одной руки Чонгука свободно двигались под ним по дуге позвоночника, скользили к пояснице вниз, потом ладонь скользнула на живот, туда, где всё стягивалось в чувствительный, тянущий узел. Чонгук чувствовал, как напрягаются мышцы под его ладонью, Чимин буквально растворялся под пальцами, а дыхание его стало тише и глубже, будто он погружался под воду. И Чонгук чувствовал это всем телом, ведь и сам входил с ним в этот тихий, волнующий океан доверия. Когда Чонгук не почувствовал никакого напряжения или отстранённости, он аккуратно ввёл один палец внутрь не приводя его в движение, не торопясь, просто дал Чимину возможность привыкнуть к новому ощущению, прислушаться к себе. Чимин не зажимался, не отстранялся, наоборот, его дыхание стало чуть громче, а губы приоткрылись и он издал долгий, тянущийся стон, в котором не было боли, только странное, глубокое ощущение чего-то нового, чего он не испытывал, но очень ждал. Чонгук наклонился ниже и оставил несколько поцелуев на внутренней стороне бедра, касаясь горячей кожи губами. Он начал двигать пальцем очень медленно, осторожно, проверяя реакцию. Когда почувствовал, что Чимин не сопротивляется, а наоборот расслаблен, — ввёл второй. В этот раз ощущение было плотнее, пальцы входили туже, и Чонгук затаил дыхание, потому что понимал: как бы он ни сдерживал себя сейчас, его тело тоже было на грани. — Ты как, малыш? Не больно? — спросил он, глядя на лицо Чимина. Тот слегка покачал головой, не открывая глаз: — Не знаю… Не больно. Скорее просто… необычно. Но мне нравится. На пару секунд Чонгук остановился, просто чтобы посмотреть на Чимина, на то, как тот закусывает губу, чуть хмурится, прислушиваясь к собственным ощущениям. Он хотел быть уверен, что всё хорошо. Чимин открыл глаза, и их взгляды пересеклись на несколько молчаливых мгновений. И вдруг, внутри Чимина как будто что-то щёлкнуло и он сам подался вперёд, двигая бёдрами, глубже насаживаясь на пальцы. — Не останавливайся… п-пожалуйста… ах-х… — голос дрогнул, почти сорвался, но был таким честным, что у Чонгука внутри всё сжалось. Он не стал ничего говорить в ответ, лишь исполнил просьбу, продолжил двигаться нежно, но уже с меньшим торможением. Ощущение того, что Чимин хочет этого не меньше него, — сбивало дыхание. Чонгук продолжал медленно и осторожно работать пальцами, следя за каждой реакцией Чимина. Он не торопился, хотел, чтобы тот привык, чтобы всё ощущалось максимально комфортно. Его собственное дыхание участилось, но он сдерживал себя, сосредотачиваясь на теле в своих руках. Три пальца входили без сопротивления, с лёгким натяжением, и Чонгук чувствовал — тело Чимина готово. Он поднял взгляд, встретившись глазами с Чимином, и в этот момент тот, запыхавшийся, с растрёпанными волосами и розовыми пятнами на щеках, прошептал: — Чонгук, возьми меня… пожалуйста… Голос дрогнул, он говорил искренне, без стеснения, потому что знал — здесь не нужно играть, не нужно притворяться. Он доверил себя Чонгуку целиком. Чонгук коротко кивнул, едва дыша, и аккуратно убрал пальцы, стараясь не торопиться, не обрушивать на Чимина всё сразу. Он почувствовал, как Чимин немного сжал бёдра от покалывающего послевкусия. Чонгук быстро стянул с себя последние вещи, открыл упаковку с презервативом, растянул его по каменно-твёрдому члену, выдавил в ладонь немного смазки и провёл по стволу, равномерно распределяя. Его движения были чёткими, уверенными, но внутри всё тряслось от осознания момента, от значения происходящего. Чонгук встал ближе, ладони легли на бёдра Чимина крепко и надёжно. Он слегка приподнял их, подстраивая под себя, чтобы не терять контроля, дыхание сбилось, но движения были уверенными — он всё держал в руках, как и обещал. Чонгук приставил головку ко входу и задержался буквально на секунду, чтобы поймать взгляд Чимина, убедиться, получить безмолвное «да», и только потом медленно, аккуратно, с лёгким нажимом начал входить. Головка продвинулась внутрь туго и Чонгук затаил дыхание, чувствуя жар и плотность. Внутри было узко, настолько, что ему пришлось сознательно контролировать себя, чтобы не сорваться на резкий рывок. Чимин глухо вдохнул и застонал звонко, хрипло, срываясь с дыхания: — Ах… чёрт… мг-м… Чонгук замер, не продвигаясь дальше. — Прости, малыш. Как ты? Он говорил почти шёпотом, глядя Чимину в глаза. Тот молчал, лишь тяжело дышал, стянув пальцами постель, глаза расширились и он не мог ответить сразу. Внутри всё сжималось, подступала новая волна ощущений: не столько боли, скорее давление, напряжение, непривычное резкое растяжение, но не пугающее, а бьющее по телу разрядами. И Чимин просто посмотрел на Чонгука, как бы говоря взглядом: «Я справляюсь. Всё в порядке.» Чонгук не отрывал глаз от блондина, пытаясь вглядеться в саму душу. Его руки сжали бёдра крепко и уверенно, не дождавшись ответа, он медленно опустил его вниз до самого основания. Эти ощущения были настолько мощными, что могли остановить ядерную войну… или стать её началом. Член ворвался внутрь твёрдый, пульсирующий, и Чимин принимал его с жадностью, с которой никто и никогда не мог сравниться. Внутри разгорался огонь — его мальчик был такой влажный, тесный, настолько узкий, что казалось, вот-вот из ушей пойдёт пар. Боль и наслаждение переплетались в невыносимом вихре, сводя Чимина с ума и принося волну дикой, неукротимой страсти. Он словно парил между болью и наслаждением, застыв в этом хрупком состоянии. Чимин хотел задержать этот миг как можно дольше, но желание движения было ещё сильнее. Его ноги крепко обвили бёдра Гука, тесно сжимая их, затем скользнули выше на талию и он почувствовал первые осторожные толчки, которые сопровождались тихим, приглушённым стоном Чонгука. — Чёрт... Как тесно... Ах-мх... Медленные, размеренные движения бёдер и отклик Чимина сладостным стоном — размывали последние границы выдержки Чонгука. Узость тела, влажное дыхание, хватка пальцев на его запястьях — всё это переполняло их обоих. Руки Чонгука покоились на бёдрах Чимина, а в голове того распространялся белый шум, растворяя мысли. Чимин постепенно возвращался к реальности, мягко принимая твердый член, поддавая бёдрами в такт движениям Чонгука, делая лёгкие, уверенные толчки в ответ. Головка члена Гука ласкала простату, вызывая волну тепла во всем теле, и Чимину казалось, что сейчас он достигнет предела. Его член обильно сочился, размазывая прозрачную предсперму тонкой блестящей плёнкой по животу, доводя этим видом Чонгука до дрожи в коленях. Их стоны сливались с шёпотом: «Не останавливайся… Глубже… Будь со мной…» И Чонгук был, отвечал, погружаясь всё глубже в податливое нутро, словно в танце ведомый жаждой близости и пульсацией приближающейся волны удовольствия. Хаотичные, всё более резкие толчки подводили Чонгука к краю. Его разум начинал мутнеть, тело сгорать от напряжения, пока он чувствовал, как член глубоко внутри Чимина пульсирует, а тело того отвечает на каждое движение. После нескольких сильных, пронзительных толчков Чимин застыл на миг — волна удовольствия стремительно накатывала, захватывая всё его тело. Вспышка оргазма пронзила его насквозь резко, и он сорвался на звонкий, освобождающий стон. Дрожь прокатилась по всему телу, мышцы судорожно сжимались вокруг ствола Чонгука, словно пытаясь удержать этот миг навсегда. Белые молочные капли спермы расплывались по его животу, горячие и липкие, а его плотное сжатие лишало Чонгука рассудка, усиливая пыл и безумие момента. Всё вокруг превратилось в общее дыхание, стон и огненную близость. Чонгук балансировал на самой грани, тело было натянуто, как струна. Он чувствовал, как напряжение скапливается внизу живота, как каждая новая волна от движения подталкивает его ближе к краю. Он вбивался в Чимина снова и снова, с жадностью, с одержимостью, будто хотел раствориться в этом теле до последней капли. Дыхание сбилось, грудь тяжело вздымалась, хриплый стон рвался из горла и в один миг всё взорвалось. Он с глухим протяжным стоном сорвался в оргазм, дернулся всем телом и глубоко, прерывисто вошёл в последний раз. Семя горячей волной вылилось в презерватив, а внутри всё сжалось так туго, что это ощущение обжигало. Чонгук замер, прижавшись к Чимину, сердце колотилось где-то в ушах, дыхание ещё не успело выровняться и он чувствовал, как Чимин всё ещё слегка подрагивает под ним. Эта близость была почти невыносима — слишком настоящая, слишком сильная. Тишина накрыла их, плотная, теплая, наполненная остатками стонов и ускоренного дыхания. Всё вокруг словно затаилось, позволив только их телам говорить: через дрожь, через прерывистые вдохи, через пальцы, невольно сжимающиеся на коже. Чонгук остался внутри, не торопясь выходить, прижимаясь к Чимину так тесно. Его лоб уткнулся в шею, губы касались влажной от пота кожи и он чувствовал, как под ним всё ещё пульсирует Чимин, как мелкая дрожь проходит по его спине, как лёгкий, сбитый ритм сердца вторит его собственному. Чимин обвил Чонгука руками, не говоря ни слова, лишь притягивая того ближе. В этой тишине не нужно было слов, в ней и так было всё: и тяжесть выплеснувшегося желания, и сладкая истома, и неуловимая, тонкая нежность. Их тела ещё какое-то время оставались сплетёнными, пока дыхание постепенно не стало ровным, пока мир снова не начал медленно возвращаться в это пространство. Но даже тогда они не торопились двигаться. Хотелось задержаться в этом мгновеньи чуть-чуть дольше. Чимин лежал под Чонгуком, медленно приходя в себя, и не спешил двигаться. Его ладони всё ещё касались тёплой кожи, плеч, рёбер, линии талии, будто хотелось убедиться, что всё произошедшее было на самом деле. Чонгук прижимался к Чимину почти всем телом, лицом к шее, рукой обнимал за бедро. Он дышал глубоко, но ровно, без прежней дрожи, и это успокаивало. — Всё хорошо? — наконец, почти шепнул он, не поднимая головы. Чимин кивнул. Он ощущал внутри тёплую глухую пульсацию и приятную тяжесть в теле. Но главное — ощущал себя. — Никогда… никогда ещё я не чувствовал себя так правильно, — выдохнул он. — Как будто всё на своём месте. Чонгук обнял его крепче, приложил губы к виску, вдохнул сладкий запах кожи, соли, тепла. — Потому что так и есть. Мы — на своём месте, — сказал он тихо, уверенно. Прошло ещё несколько минут, прежде чем Чонгук осторожно, чтобы не потревожить, вышел из Чимина, стянул презерватив, выбросил его и вернулся обратно, вытерев салфетками живот блондина и укрыв их пледом. Он снова притянул его к себе, уткнулся носом в лоб и задержал дыхание, собираясь сказать что-то важное, но передумал и просто остался рядом. Они молчали, только редкие поцелуи в висок, в плечо, в запястье сыпались на их тела. Иногда Чимин чуть шевелился, устраиваясь удобнее, а Чонгук сгибал руку под его шеей, как подушку. Они не спали, но и не бодрствовали в полном смысле, как будто зависли в невесомости, долго молчали в полумраке, дышали в унисон, иногда касались губами, снова и снова убеждаясь, что это не сон. И только в какой-то момент, уже на границе сна, Чимин едва слышно произнёс: — Мне здесь спокойно... Чонгук не ответил ничего, лишь что-то бессвязно прохрипел. Он был ещё не во сне, но уже глубже, чем на границе сознания. А может быть, просто решил ничего не говорить, потому что иногда — достаточно просто остаться в моменте. И когда сон всё-таки пришёл, он был тёплым, глубоким, как тишина после шторма. Картинки были разными, но просыпаться им уже предстояло рядом. В этом был уверен Чонгук. Но та ночь, что принесла покой, сменится утром, что принесёт пустоту и новое разрушение.

🖊️

Вот мы и добрались почти до финала этой истории. Спасибо всем, кто всё это время переживал за ребят, ждал и был рядом. Следующая часть будет последней 🥹. Потерпите ещё чуть-чуть 🙏🏼 Я уже на стадии завершения. Обняла🫂🤍