Часть XI

ЧАСТЬ XI

Примечание: Вот и финальная часть😌. Спасибо каждому, кто всё это время терпеливо ждал и верил в меня. Вы - моя самая большая ценность 🤍 Перед финальной сценой вставила трек. Обязательно включайте послушать и читайте перевод песни. Именно она меня вдохновила на эту работу🥺. Приятного прочтения.

~~~

Чонгук проснулся с ощущением чего-то неправильного, словно что-то важное, что должно было быть рядом, вдруг исчезло. Он медленно повернул голову на подушке и почти сразу понял, что не ошибся: рядом никого не было. Простыня сбилась, но соседняя подушка лежала ровно, не примятая, прохладная на ощупь, и казалось, к ней никто даже не прикасался этой ночью. Он сел на постели, дёрнул взглядом в сторону ванной, дверь была приоткрыта, но внутри темно. В комнате стояла полная тишина, только слабый гул города за окном напоминал, что за стенами этого номера продолжается жизнь. Всё остальное казалось вырезанным. Одежда Чимина со стула исчезла, всё то, что вчера валялось на полу, теперь испарилось, будто и небыло. На подоконнике не было его сумки, и даже ключи и телефон исчезли с прикроватной тумбочки, только ночной запах близости ещё витал в воздухе, тёплый, интимный, впитавшийся в простыни. Но самого Чимина не было. Чонгук встал, босыми ногами ступил на ковролин и прошёл к столику, машинально окинул взглядом номер — всё выглядело так, что никто и не собирался оставаться здесь надолго. И тогда он заметил: белый лист бумаги, лежащий чуть в стороне, придавленный крышкой от ноутбука. Чонгук взял его, уже подсознательно зная, что там будет написано, но всё равно задержал дыхание, прежде чем прочесть: "Прости, Чонгук-и... Я не хотел так поступать, но… Но я не могу. Не знаю, смогу ли… Я люблю тебя. Прости" Рука с листом опустилась, Чонгук смотрел в одну точку, пытаясь вчитаться в воздух между словами, словно между строк была какая-то подсказка, которую он не мог уловить. Он не знал, что чувствовать. Гнев? Нет. Разочарование? Тоже нет. Боль была, но не от предательства, а от непонимания, от той пустоты, что заполнила номер сразу, как только он понял, что остался один. Чонгук нащупал телефон на тумбочке, разблокировал экран, нашёл контакт и несколько секунд смотрел на имя, пока палец не дрогнул и нажал «вызов». Пошёл первый гудок, затем второй… и затем: «Абонент временно недоступен. Попробуйте позже.» Чонгук отложил телефон, провёл рукой по лицу и встал у окна. За стеклом медленно наступало утро 31 декабря — промозглое, серое, с прорывающимся сквозь тучи дождем, и даже это утро не верило, что сегодня праздник. Вскоре начнётся Новый год, уже седьмой подряд. И снова без него. Но в этот раз боль была другой, потому что теперь Чонгук знал, каково это: иметь его рядом, и как больно снова терять.

~~~

Чимин проснулся раньше. Он не знал, сколько было времени, за окном всё ещё было темно, но не глухо, как ночью. Тот самый промежуток перед рассветом, когда город задерживает дыхание, а ты лежишь в постели и не понимаешь, почему грудная клетка тяжело сдавлена. Рядом было тепло. Чонгук спал, прижавшись носом к его шее, одна рука лежала у него на талии, другая была просунута под его головой, будто подушка. Чимин дышал медленно, ровно, безмятежно. И именно это пугало его больше всего. Он лежал тихо, почти не дыша, вглядываясь в лицо Чонгука, в длинные ресницы, в расслабленную линию губ. Чувствовал, как под ребрами всё медленно стягивается в ком, его тело сопротивлялось тому, что разум начал понимать: он не знает, справится ли с этим. Не знает, сможет ли удержать. Или быть тем, кого Чонгук заслуживает видеть рядом с собой. «Почему он так во мне уверен?.. — мелькнуло. — Словно я не могу ошибаться. Словно я — его ответ. А что, если я — ошибка?» Блондину захотелось встать, потому, что он не мог дышать. Он осторожно, с почти болезненной аккуратностью, извлёк свою руку из-под чужой, поднялся и сел на край кровати. Всё тело ломило от усталости и пережитого, но это не было важно. Блондин сидел и смотрел в пол, а в голове гремело одно: «Я боюсь. Не его. Себя.» Через минуту Чимин уже стоял у кресла и механически, как в тумане, натягивал одежду. В голове не было мысли, куда он пойдёт, но он точно знал, что не может остаться здесь сейчас. Не в таком состоянии. Он подошёл к столу, взял бумагу, ручку, и писал не думая, как рука легла. Оставив лист на столе, посмотрел в последний раз на кровать и почти сразу отвёл глаза, хотелось подойти, но шаг не сделал, потому что ноги приросли к полу, тело не двигалось, только внутри всё вибрировало отчаяньем и болью от того, что он оставляет его. Чимин втянул в себя воздух, пропитанный Чонгуком, его запахом, его теплом, и старался дышать глубже, желая вобрать этот аромат в себя навсегда, на случай, если этот момент станет последним. В груди запекло, губы дрогнули и рука на секунду сжалась в кулак — так сильно ему хотелось подойти, прикоснуться, провести пальцами по щеке, сказать хоть что-то. Но Чимин знал, что если останется ещё хоть на миг, если даст себе шанс увидеть, как Чонгук откроет глаза и встретит его взглядом… он не сможет сказать вслух всё, что дрожит внутри. Он не сможет уйти, а остаться — означало бы признать себя достойным. Но это звание Чимину не подходит, ведь он себя таковым не посчитал, так и не смог, не поверил ни себе, ни им двом. Чимин зажмурился, но от этого стало только хуже, потому что пелена подступающих слёз всё равно застилала глаза. Он провёл пальцами по губам, пытаясь сдержать всё, что внутри рвалось наружу, а потом, лёгким движением, как бы посылая воздушный поцелуй, приложил их к губам ещё раз и прошептал: — Мой Чонгук-и... Моя душа... Я знаю, ты всё сможешь. Моя неуверенность только разрушит твой мир. Я всегда буду сомневаться. Он сделал шаг назад, затем второй и ушёл, тихонько закрывая за собой дверь. Дорога до дома пролетела как мгновение, в котором он даже не понял, как и когда взял такси, как вышел из машины у подъезда, как открывал дверь ключом. Когда он закрыл за собой дверь квартиры, по спине пробежал озноб от пустоты, которая обрушилась на него сразу же, как только между ним и номером отеля оказался бетон стен. Знакомая тишина квартиры, ещё несколько часов назад казавшаяся бы нормальной, теперь давила со всех сторон. Здесь не пахло Чонгуком, здесь не было его дыхания, его взгляда, его тепла. Здесь не было ничего, кроме стен, пола, дивана и разбросанных вещей, которые теперь казались чужими. Чимин прошёл вглубь комнаты, ни на что не смотря и остановился рядом с диваном. Куртка скользнула с плеч и упала на подлокотник, но ему было всё равно. Блондин сел ссутулившись, и уставился в одну точку. Было странно: ни слёз, ни мыслей, только какая-то вата внутри. Внутренний гул перекрывал все ощущения, в голове включился белый шум на максимум и этот шипящий звук начинал сводить с ума. Чимин понимал, что просто сбежал прямо из рук человека, которого любит. Утром, глядя на него спящего, растрёпанного, с приоткрытыми губами и чуть нахмуренными бровями, он почувствовал такой страх, такой острый укол неуверенности в себе, что не смог остаться. В тот момент ему показалось, что это счастье, которое он вдруг получил, не может быть настоящим, что он не имеет на него права, что, если останется, обязательно всё испортит, и не потому, что Чонгук сделает что-то не так, а потому что он сделает, потому что сомневается в себе, потому что боится, что не сможет удержать баланс между доверием и постоянными сомнениями. Потому что сам себя не прощает за это. Чимин сжал ладонями лицо и провёл ими по щекам, по волосам. Нужно было что-то делать, иначе это чувство сожжёт изнутри. Он поднялся и пошёл в ванную. Вода лилась из крана прохладная, прозрачная, она обтекала пальцы, стекала на запястья, но не приносила облегчения. Блондин всмотрелся в отражение в зеркале: бледная кожа, чуть покрасневшие глаза, лицо, которое он не узнавал. Он уронил голову вниз, опёрся руками о край раковины и выдохнул медленно, глубоко, пытаясь выпустить из лёгких не воздух, а страх, поглотивший его полностью. Когда немного отпустило, Чимина пронзила дрожь и в голове с треском запульсировало: "Боже. Какой я дурак!". Он тут же вспомнил о телефоне, потянулся в карман и достал его, но тот не подавал признаков жизни. В розетке над раковиной торчало зарядное устройство и блондин сразу вставил шнур в разъем телефона. Экран мигнул, начал загружаться, он ждал, не отрывая взгляда, ведь от того, как быстро он включится, зависело всё. Когда на экране появился рабочий стол, пальцы первым делом нашли имя в контактах. Чонгук был первый в списке. Наверное, и в сердце тоже. Чимин нажал на вызов и ему показалось, что пошёл первый гудок. Но в этот момент он неудачно задел локтем декоративный стеклянный стакан с зубными щётками и пастой, стоявший сбоку, стекло ударилось об край умывальника, задело телефон, и всё рухнуло вниз: телефон отлетел, ударился об плитку и почти сразу попал в воду, которую Чимин по неосторожности расплескал, и небольшая лужица собралась у его ног на кафеле. Он тут же упал на колени, подхватил его дрожащими руками, нажал кнопку включения, но экран не отозвался, нажал ещё раз и снова ничего. Разъёмы были мокрыми, сенсор не реагировал. Он прижал устройство к груди, глупо надеясь, что так мог передать через него всё, что не успел сказать: "Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я мысленно посылаю эти слова из своих пальцев в твои, вверх по руке прямо в сердце. Услышь меня. Я люблю тебя" — как будто мог вернуть всё назад одним касанием. Но ничего не работало. Телефон умер, забрав с собой возможность объяснить. Возможность успеть. Чимин сидел на полу, в ванной, с каплями воды на руках, с влажными волосами и распухшими глазами, и в какой-то момент понял, что это — точка невозврата. И если он сейчас не найдёт способ всё изменить, то потом может быть уже слишком поздно.

~~~

В номере всё ещё стояла тишина, такая плотная и чужая, что Чонгук ловил себя на том, как почти автоматически сдерживает дыхание, боясь нарушить пространство, в котором всё, что осталось - это отголоски ночи. Одеяло было сбито, простынь на его стороне измята, подушка, на которой спал Чимин, почти не тронута, словно тот и не лежал здесь вовсе, только лёгкий аромат его кожи всё ещё висел в воздухе, едва уловимый, но такой знакомый, такой, который можно было бы искать всю жизнь и не найти. Чонгук сидел на краю кровати, наклонившись вперёд, сцепив пальцы в замок, и уставился в пол. Грудную клетку мертвой хваткой кто-то сдавливал изнутри, воздуха было достаточно, но дышать становилось всё труднее. Он снова потянулся к телефону, ещё раз открыл список вызовов, снова нашёл его имя. Палец дрожал, но он нажал на вызов, слыша гудок, второй, а потом вновь механический голос вынес приговор, что «Абонент временно недоступен…» Всё. Чонгук закрыл глаза и медленно провёл рукой по лицу, сжав переносицу. Стало жарко, казалось, температура в комнате поднялась на несколько градусов или это его собственная кожа вспыхнула. Он встал, прошёлся к окну, вернулся обратно, потом снова сел, почесал затылок и злостно пнул край кровати. Он больше ничего не мог сделать и поэтому наконец остановился. Чонгук не знал, что делать, никак не мог найти в себе объяснение, почему так случилось, не мог составить в голове хоть сколько-нибудь логичную цепочку событий. Почему? Зачем? Когда успело всё рухнуть, если ночь казалась идеальной?.. Или потому что казалась идеальной? И вдруг пришло осознание, как тяжёлый, ледяной ком, скользнувший прямо в живот: так же чувствовал себя тогда Чимин шесть лет назад, оставленный без объяснений, брошенный без слов, получив за любовь лишь боль и тишину, которая потом годами гудела в его ушах. Чонгук вспомнил те дни, когда знал, что Чимин любит его, как чувствовал на себе его отчаянный взгляд, а сам делал шаг назад, пряча за этим шагом страх перед родителями, злость на самого себя и бесконечную вину за принятое решение. Он не смог тогда быть рядом, не смог взять за руку и сказать: «Я с тобой. Мы вместе.» Чонгук тогда ушёл, и думал, что поступает правильно. А теперь… Теперь Чимин сделал то же самое. Карма? Да. Это слово прозвучало в голове удивительно спокойно, потому что по справедливости. Только почему от этого не становилось легче? Он сел обратно на кровать и посмотрел на подушку, на которой засыпал ночью Чимин, закрыл глаза и вцепился пальцами в ткань. Сердце билось так сильно, что, казалось, вибрация ощущалась на всей площади груди. Он вновь взял телефон, пробовал набрать ещё раз, но в ответ на отчаянье услышал тот же голос робота. Чонгук уронил телефон рядом с собой, потому что по ощущениям, тот обжёг ладонь. Всё. Ждать больше нечего. Он встал, молча собрал вещи, не торопясь, без суеты, глупо надеялся, что сейчас дверь откроется, что всё это не всерьёз, что это просто сон, злой розыгрыш, повторение прошлого, только до финала осталась секунда. Но секунда тянулась, и ничего не происходило. Чонгук застегнул сумку, провёл рукой по затылку, задержался на шее, хотел убедиться, что это его тело, что он не проваливается в чью-то чужую жизнь, потом оглянулся в последний раз на кровать, на подушки, на плед, скомканный у изножья, на ночь, которая была их, пусть всего несколько часов, и вышел из номера. Всё, что осталось, он унёс с собой внутри. Такси он вызвал не сразу, потому что пальцы дрожали, когда он скользил по экрану телефона, пытаясь не думать, не чувствовать, не анализировать происходящее, молясь, чтоб от этого могло хоть немного полегчать. Он ждал машину внизу, стоя на тротуаре перед отелем с одной сумкой в руке, по ощущениям собирался не в другой город, а в другое измерение, где не будет воспоминаний, не будет запахов, не будет взглядов, в которых он когда-то видел своё отражение. Машина подъехала быстро, водитель даже не успел выйти, как Чонгук сам открыл дверь, положил сумку на заднее сиденье и без слов сел внутрь. Он лишь сказал адрес аэропорта, и на этом диалог закончился. За окном медленно проплывали улицы Сеула, утренние прохожие, редкие машины и вывески. Город, в котором прошло полжизни, вдруг по настоящему перестал быть домом. Он сидел уставившись в стекло, не моргая, не следя за маршрутом, стараясь найти в этих пейзажах хоть одну зацепку, которая могла бы объяснить, как так получилось, что даже после самой откровенной, самой настоящей близости человек, которого ты любишь, исчезает из жизни без слов. Его лицо отражалось в стекле бледным силуэтом, передавая образ человека, который устал, выгорел, остался пеплом за минувшую ночь. Чонгук думал о записке. «Прости. Я не хотел так поступать…» — и всё внутри каждый раз сжималось, но он не чувствовал злости, не было желания обвинить Чимина в предательстве, не было обиды, только тяжёлая, вязкая боль, похожая на ту, что возникает в горле давлением перед слезами, только эта боль не выходила наружу, а оставалась внутри, разрасталась и стучала под рёбрами. Иногда он всё же поднимал телефон, проверяя сеть. Всё работало, но Чимина по-прежнему не было на линии. Чонгук чувствовал, как с каждой секундой ожидание сменяется принятием, не потому что он хочет сдаться, а потому что не видит выбора. Он больше не мог ничего сделать. Он отдал всего себя той ночью насколько мог, вложил свои чувства, открыл душу, но остался с пустыми руками. Да, Чонгук знал: это не потому, что Чимин не любил, это скорее потому, что тот не поверил в них, не поверил Чонгуку, не выдержал и не смог остаться, и в этом, как ни странно, было что-то до боли знакомое. Водитель включил радио, но Чонгук тут же попросил его выключить — звук показался чужим, бьющим по нервам. Он не хотел слышать ни слов, ни музыки, ни рекламы, ничто не могло отвлечь, ничто не могло заглушить тот внутренний гул, который нарастал внутри всё утро. Чонгук даже не был уверен, плакал ли он. Просто в какой-то момент заметил, как будто со стороны, что глаза были тёплыми, щёки влажными, и не было привычного комка в горле, потому что слёзы не просились надрывно, они просто текли, потому что сейчас это был нормальный физиологический процесс, как дыхание, как пульс. Когда показалась стоянка аэропорта, Чонгук сжал ремень безопасности чуть сильнее, желая задержать время, не дать машине свернуть на нужный выезд, но водитель плавно затормозил, не обращая внимания на молчание пассажира, и, не дождавшись команды, сказал: «Приехали». Чонгук выдохнул, медленно открыл дверь и вышел, не сразу взяв сумку, тело не успело среагировать на команду, которую мозг уже дал. Прохладный воздух ударил в лицо, но не взбодрил, не встряхнул, только усилил чувство, что он сейчас движется не навстречу чему-то, а уходит от того, что до сих пор не может отпустить. Чонгук прошёл через раздвижные стеклянные двери, переступил порог терминала, и тотчас шагнул в иной климат — здесь было светло, гулко, слишком чисто и стерильно для его разбитого, расползшегося по телу, по венам состояния. Люди вокруг были заняты своими делами: кто-то торопливо проверял документы, кто-то возился с детьми, кто-то с кофе в руке слушал в наушниках музыку или говорил по видеосвязи, и это ощущение потока, жизни, двигавшейся вперёд, казалось особенно жестоким, потому что он стоял на месте, как потерпевший крушение и выброшенный на берег человек, у которого теперь нет ни лодки, ни цели, ни даже силы плыть обратно. Очередь на регистрацию шла медленно, и он стоял в ней, не поднимая глаз, с билетом в руках, сложенным вчетверо, и паспортом, в котором, как он теперь думал, не осталось смысла, потому что какое бы место на земном шаре он сейчас ни выбрал — он везде будет без Чимина. Голова гудела от переизбытка мыслей, но ни одна не формировалась до конца: каждый раз, когда он пытался представить, что скажет ему, если тот вдруг позвонит, появится рядом или хотя бы напишет — всё обрывалось на том, что он не знает, чего может хотеть человек, который исчез, не объяснив ничего, кроме нескольких строчек в записке, написанных, как казалось Чонгуку, дрожащей рукой и со сдавленным дыханием. Это какое-то чёртово дежавю. Только тогда Чонгук лично и записки не оставил. Художник прошёл контроль, прошёл зал ожидания, сел на пластиковое кресло у гейта и просто смотрел вперёд, даже не в табло, не на людей, а в никуда, старался держать себя до того момента, пока не стало слишком поздно. В груди стояла тупая, невыносимая тяжесть, не похожая ни на истерику, ни на панику, это было что-то тихое, вязкое, выматывающее, что-то похожее на хроническую потерю. Он не знал, чего ждёт, не верил, что что-то изменится, но почему-то всё равно не вставал с места и периодически смотрел на выход. Пальцы всё ещё держали телефон, он снова вызвал номер Чимина, уже без надежды, больше как попытку не сойти с ума от собственного бездействия, как последнюю попытку услышать хотя бы «недоступен», просто чтобы ощущать хоть какую-то связь, даже если она односторонняя, и всё равно сеть молчала. Отключено. Как и всё между ними. Чонгук глубоко вдохнул, не отводя взгляда от табло с загоревшейся надписью: «Выход открыт», внутри что-то ухнуло, словно очередной невидимый обрыв под ногами, и он медленно встал, выпрямился, расправил плечи и пошёл. Сумка тянула за руку вниз, как многотонный якорь, тело было тяжёлым, как от эмоционального похмелья, но он шёл неспеша, размеренно, потому что каждое движение давалось с усилием. Очередь на посадку уже почти схлынула, и он оказался рядом с девушкой в форме — молодой, безучастной, не знавшей, что в этот момент у мужчины перед ней рушится целый мир. Он протянул ей билет, и та уже потянулась, чтобы его отсканировать. Чонгук почти не слышал её слов, голоса вокруг сливались в глухой, вязкий шум, всё происходящее было как под водой. Звуки терялись, эхом отдаваясь в груди, где всё внутри было зажато, глухо стучало и просилось наружу. Он просто стоял и смотрел в пустоту коридора, ведущего к посадке, не ощущая ни времени, ни пространства: только себя и чужое решение, в котором не осталось его. И вдруг, как удар в грудную клетку, как крик, расколовший тишину, он услышал: — Чонгук!! Имя прозвучало так резко, так отчётливо, что он не сразу поверил, что это реальность, но тело среагировало раньше сознания и он дёрнулся, резко обернулся, как будто внутри что-то лопнуло и растеклось наружу. И тогда он увидел его. Чимин стоял в нескольких метрах от входа, на фоне яркого дневного света, пробивавшегося сквозь стеклянные стены терминала, он был весь мокрый, словно бежал под ливнем через весь город. Волосы липли к щекам, рубашка под шерстяным коротким пальто прилипала к телу, ворот распахнут, дыхание сбивчивое, глаза, казалось, горели адским пламенем, но не только от слёз, а от решимости, от чего-то, что прорвалось сквозь страх, обиду и тишину, которая была между ними. 31 декабря, последний день года, а за окном — дождь. Проливной, холодный, не по сезону, ведь сейчас сама погода сошла с ума: ни снега сегодня, ни морозного хруста, только струи воды, которые били в стекло и смывали всё лишнее: ожидания, обещания, ложь. В этот день ничего не шло по плану, даже небо закоротило. Чонгук замер, и всё вокруг одномоментно исчезло: объявление о завершении посадки прошумело мимо, девушка с бейджиком отступила в небытие, люди превратились в тусклые тени. В зале остались только они: он и Чимин. Вся его реальность сжалась до одного взгляда, до одного стука сердца, которое вдруг начало биться, как в первый раз. Чонгук сделал шаг, потом другой, а потом сорвался и побежал сквозь всё, что разделяло их до этого момента. Он подлетел к Чимину и вцепился в него, прижал к себе, обнял так крепко, потому что боялся, что его появление окажется иллюзией. Чонгук уткнулся носом в его волосы — мокрые, пахнущие дождём, декабрём, домом, и в тот миг, когда почувствовал, как горячие, солёные капли стекают по щеке Чимина, он понял: это по-настоящему. Он здесь. — Прости... — тут же сдавленно выдохнул Чимин, срываясь на полуслове, потому что сейчас слова мешали чувствам, которые переполняли. — Я испугался... Я хотел вернуться раньше... Но... не смог... Он говорил, задыхаясь, глотая воздух и слёзы, не глядя в глаза. Руки дрожали, губы подрагивали, всё тело безмолвно извинялось, умоляло, боялось, а Чонгук гладил его по затылку, шептал что-то, что даже сам не осознавал — то ли его имя, то ли глухое «я с тобой», то ли «я здесь», «я не отпущу». Эти слова были не словами, а дыханием, единственным, чем он мог зацепить того за землю. — Останься сегодня… здесь… со мной… Я ведь не смогу купить билет, чтобы улететь с тобой сейчас… — Чимин попытался улыбнуться, но это было слишком хрупко. Его лицо дрожало, как стекло на грани трещины, и в этой уязвимости было что-то невыносимо честное, что-то, от чего сердце Чонгука снова сжалось болезненно и глубоко. Он чуть отстранился, ровно настолько, чтобы взглянуть Чимину в лицо, зафиксировать каждую линию, каждую слезу, скатывающуюся по щеке, которые светились на коже не из-за искусственного света в терминале, а потому что были живыми, бриллиантовыми. — Я не хочу, чтобы ты улетал… Не один... Я хочу с тобой. Чонгук молча кивнул, но внутри всё уже трещало от ощущения, что эта потеря — отменяется, что шанс, который он похоронил, вдруг подаёт признаки жизни. Всё, что казалось разорванным, не исчезло, а лишь приходило в чувство. — Если хочешь, мы можем остаться в Сеуле… или где угодно… Мне всё равно где… Главное, чтобы с тобой, — сказал Чонгук тихо, каждое слово ложилось на язык изнутри груди. Чимин всхлипнул и улыбнулся сквозь слёзы. — Тогда… если ты правда оставляешь выбор за мной… Я хочу во Францию. Я помню, как говорил тебе… что там красиво. Давай попробуем? И Чонгук не стал думать, не стал просчитывать, планировать, бояться. Он просто сказал: — Хоть на Луну, любовь моя.

Damiano David - the first time

Визуал: https://pin.it/3QCtz6Oiv

И в этих четырёх словах было всё: прощение, согласие, нежность, решение, этим ответом он подписал новый договор — не с Чимином, а с судьбой, с их общим будущим. Они вышли на улицу, прямо под ледяной дождь, который лил с неба, желая добить этот день до конца, утопить его. Вода била по лицу, мочила одежду, стекала по спинам, холодила кожу, но им было всё равно, они бежали сквозь стихию к первому попавшемуся такси. В машине пахло мокрой обивкой, старым ароматизатором и чем-то ещё, чем-то, что было похоже на аромат свободы. Чимин продиктовал адрес, таксист кивнул и тронулся с места. Чонгук держал его за руку, пальцы не хотели разжиматься, другой рукой он медленно гладил его по щеке, по линии подбородка, по мокрой коже, от которой шла дрожь. Потом склонился ближе, не сдерживая больше ничего, что так яростно рвалось наружу, коснулся губами его виска осторожно, медленно, так нежно, ведь каждая секунда этого поцелуя имела вес, и только тогда спустился губами к чиминовым и накрыл их своими, бесстыдно и жадно. В этот момент им было всё равно, что в машине они не одни. Они были одни в этом моменте. Губы соприкоснулись горячо, сдавленно, ибо всё, что ещё не было сказано — вышло наружу этим движением. Чимин откликнулся сразу, с тем же отчаянием. Их дыхания смешались, стали одним, сбивчивым, прерывистым. Чонгук сильнее прижал его к себе, чувствуя, как дрожат плечи, как пальцы впиваются в его спину, как тело Чимина отзывается на каждое движение всем своим существом. Поцелуй был не про страсть, не про желание — он был про нужду, про то, как тяжело было жить порознь, про всё, что сломалось и вдруг снова обрело форму. Язык Чонгука прошёлся по нижней губе, мягко, требовательно, и Чимин впустил его в свой рот с тихим всхлипом, и в этот момент оба поняли — они вернулись. Они снова есть. А за окном дождь стекал по стеклу ровными струйками, неоновый свет размазывался, горел под матовой плёнкой, и в этой машине, посреди большого города и ненормального зимнего дождя, они просто смотрели друг на друга, словно всё началось заново, но не с этой секунды, не с прошлой ночи, а с того самого момента, когда они впервые почувствовали, что хотят остаться. Просто остаться, несмотря ни на что. И теперь у них был шанс. Один. Заново, но не сначала, а с того места, где в прошлый раз не хватило смелости.

https://vm.tiktok.com/ZMSV6ygou/