Там, Где Ломаются Щиты (и это финал)

Ночь. Загородный дом. Граница леса Воздух завыл. Не ветром — древним, скрежещущим визгом, будто невидимые титановые листы рвутся под когтями Левиафана. Щиты Кингсли, незыблемые как скала днём, застонали под напором чего-то чужого, гнилого в самой сердцевине магии. Не просто атака. Осквернение. Гермиона рванулась с кровати прежде, чем сознание поймало мысль. Сердце — кузнечный молот в груди. По коже — ледяные мурашки. Щиты! Нарцисса! Инстинкт бросил её к окну, рука уже выхватывала палочку с тумбочки. На ходу — джинсы, натянутые на пижамные шорты, чья-то рубашка (Нарциссина?), запахнутая наспех. За окном, у самой кромки мёртвенно-серебряного поля, освещённого луной, стояла ОНА. Беллатриса Лестрейндж. Не скрываясь. Не таясь. Её глаза горели не просто безумием – а чем-то личным, нажитым за годы в темноте. Как будто она ждала этого момента годами. Её фигура — изломанный чёрный штрих на фоне леса. Палочка в руке описывала сложные, мерзкие на вид петли, и с каждым взмахом в щиты Кингсли впивались багрово-чёрные молнии. Они не пробивались — они разъедались, как кислота, шипя и испуская смрад палёной плоти и медных монет. Древняя темнота. Кровная месть, воплощённая в магии. Ярость. Горячая, белая, безрассудная, захлестнула Гермиону с такой силой, что пальцы сжали палочку до хруста костяшек. Эта тварь посмела явиться! Сюда! К их порогу! В груди закипела лава. Она развернулась, чтобы рвануть вниз, в бой — и наткнулась на Нарциссу. Та вскочила следом, бледная как лунный свет на полу. Глаза — огромные, полные первобытного ужаса, того самого, что жил в её костях. Она схватила Гермиону за рукав, пальцы — ледяные тиски, дрожь била через них, передаваясь по мышцам Гермионы. — Не ходи, моя хорошая, — голос Нарциссы был не громче шелеста высохших листьев, но в нём звенела бездна отчаяния. — Она... Она не просто ломает щиты... Она играет... Ждёт тебя... Знает, что выйдешь... — Каждое слово давилось сквозь спазм в горле. Её взгляд метнулся к окну, к той чёрной фигуре, и тело снова содрогнулось судорогой. — Видишь? Она улыбается... Гермиона глянула. Да. Сквозь мерцание багровых молний и корчащиеся щиты она увидела — оскал. Тот самый, что был на её лице в подземелье Малфоев. Тот, что снился ей по ночам. И теперь он был здесь. У её дома. У её порога. Беллатриса видела их в окне. И её палочка на миг замерла, как бы приглашая: — Выходи, поиграем, грязнокровка... Запястье Гермионы взорвалось белой болью. Кожа покраснела, потом просветлела, обнажив пылающие под ней алые руны — две переплетённые буквы «K.Ш.», окружённые щитом из сияющих прожилок. Не просто метка — живой проводник, по которому в её вены вливалась чуждая, тяжёлая магия Кингсли. Больше не предупреждение. Приказ. Гермиона впилась пальцами в горящую плоть, будто пытаясь вырвать эту связь. Кровь сочилась между пальцев, смешиваясь с золотистым светом метки. — Слишком поздно... Беллатриса стояла в трёх шагах, её палочка уже описывала в воздухе первый смертоносный круг. А метка Кингсли... Теперь она горела холодным огнём — не защищала, а связывала, превращая её запястье в клетку из плоти и света. Гермиона схватила Нарциссу за запястье, нежно, но неумолимо оттащив от окна. — На лестницу. В нишу за статуей. Ты будешь видеть меня, но щиты прикроют тебя лучше, чем стена. Не двигайся. Не кричи. Что бы ни случилось. Не выходи, пока я не приду. Это не просьба. Приказ. Она не ждала ответа. Её палочка взметнулась, выписывая в воздухе огненные руны — усиление внутренних барьеров дома, привязку к Нарциссе, чтобы чувствовать её состояние. Потом шагнула к входной двери. Ярость никуда не делась. Она стала холодной. Твёрдой. Абсолютной. Беллатриса хотела боя? Она его получит. Но на её условиях. Не на опушке. Здесь. У порога. Где каждый камень пропитан её защитой. Дверь распахнулась с тихим скрипом. Гермиона вышла на крыльцо. Ночной воздух, пахнущий хвоей и грозой, ударил в лицо. И взгляд, не дрогнув, встретился с горящими угольками в темноте. — Лестрейндж! — её голос грянул тише рева щитов, но в нём была сила, заставляющая сжиматься сердце. — Мой дом. Мои правила. Убирайся. Или сгори. Беллатриса медленно опустила палочку. Багровые молнии погасли. Щиты затихли, но их гул всё ещё висел в воздухе. Её оскал стал шире, почти до ушей. — Ох, грязнокровка... — её шёпот донёсся сквозь расстояние, липкий и сладкий, как мёд. — Как же ты предсказуема... И как... смешна. Она сделала шаг вперёд. К дому. К Гермионе. Охота перешла в новую фазу. Нарцисса рванулась вперёд, забыв, что в её руках нет палочки — только пустота, только память о том, как её разоружили перед Тёмным Лордом. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони до крови. Беспомощность жгла сильнее любого Круциатуса. Беллатриса билась как демон, её заклинания рвали воздух багровыми молниями, но Гермиона не отступала. Парировала. Контратаковала. В её движениях не было изящества чистых кровей — только отточенная ярость, каждый взмах палочки — точный, как скальпель. — Сектумсемпра! — взревела Белла, и кровавые лезвия рванулись к горлу Гермионы. — Фламма Виридиан! — зелёное пламя Грейнджер сожрало атаку, а ответный выстрел — тонкий, как игла, — прошил плечо Беллатрисы. Та взвыла, но засмеялась, облизывая кровь с губ. — О, как ты забавна, грязнокровка! — её голос звенел, меняя интонацию. И тут — бах! — воздух разорвался серией аппараций. Пожиратели. Родольфус, тяжёлый, как скала, с палочкой, похожей на обломок кости. Рабастан, изящный и бледный, как труп. Крэбб и Гойл — две горы плоти с тупой ненавистью в глазах. Они окружили дом, отрезая пути к бегству. — Миона! — голос Нарциссы прорвался сквозь грохот магии. Она выбежала на крыльцо, распахнув руки, будто могла заслонить Гермиону собой. — Оставьте её! Беллатриса замерла. Её глаза — две щели во тьме — медленно перевели взгляд на сестру. — Ну-ну, предательница... — она прошипела, и в её улыбке было что-то детское, словно она ждала этого момента. Гермиона, не опуская палочки, шагнула к Нарциссе: — Цисси, прошу, иди в дом! — её голос дрогнул впервые за весь бой. Но было поздно. Патронус — серебристая выдра — уже мчался сквозь ночь, к Рону, к Гарри, к оставшимся членам «Ордена». Но помощь не успевала. Беллатриса подняла руку, и Пожиратели замерли, как голодные псы. — Ты хочешь её спасти, сестрёнка? — она сделала шаг к Нарциссе, игнорируя Гермиону. — Тогда давай... на колени. И проси. Губы Нарциссы дрогнули. Не от страха – от чего-то хуже. От стыда. Потому что она знала: Беллатриса не просто унижает её. Она наслаждается этим. Как тогда, в детстве, когда заставляла её ползать за брошенной игрушкой. Тишина. Даже ветер замер. Нарцисса не дышала. А потом... Она опустилась на колени. Беллатриса медленно подошла к склонившейся Нарциссе. В её глазах горело что-то больное, искажённое — не любовь, не ненависть, а одержимость, превратившаяся в яд. — Если не можешь быть моей... — её шёпот был сладок, как испорченный торт, — ...то не будешь ничьей. Беллатриса прижала губы к губам сестры — не поцелуй, а удушение. Её язык скользнул внутрь, как змея, глубже, грубее, пока Нарцисса не закашлялась. — Ты забыла, как я это делаю? — прошептала Белла, оттягиваясь, чтобы плюнуть ей в рот. — Или предпочитаешь её... грубые ручонки? Её пальцы впились в шею Нарциссы, перекрывая дыхание, а палочка упёрлась в живот. — Я научу тебя тосковать по мне. Даже в её постели. Нарцисса застыла, не дыша. А потом: — Авада Кедавра! Зелёный свет рванулся из палочки Беллатрисы прямо в сердце сестры. Но в тот же миг — БА-БАХ! Дикий вопль разорвал ночь. — Не тронь её! — это был Рон, его голос хрипел от ярости. Молнии заклятий прочертили небо. Авроры ворвались в бой, осыпая Пожирателей огненными сетями. Гарри уже бился с Родольфусом — их палочки высекали искры. А Гермиона... Гермиона не дрогнула. Её щит — не золотой, не серебряный, а кроваво-красный — взорвался между Нарциссой и зелёной смертью. «Авада» разлетелась на осколки, осыпав землю ядовитым дождём. Беллатриса отшатнулась, её глаза впервые за весь бой расширились от шока. — Как... — начала она. — Ты недооценила нас, Лестрейндж, — Гермиона стояла вся в крови, но её голос звучал, как сталь. — Я не просто защищала её. Я училась. И тогда всё завертелось. Крэбб и Гойл уже лежали под чарами авроров. Рабастан отступал, зажатый между Роном и внезапно появившимся Невиллом (откуда он взялся?!). А Беллатриса... Она смотрела на Нарциссу. На её дрожащие губы. На слёзы, которые та не смогла сдержать. — Ты выбрала их... — её голос треснул, как тонкий лёд. — Ты выбрала смерть. И тогда — она исчезла. Не аппарировала. Растворилась, как кошмар на рассвете, унося с собой последний хриплый шёпот: — Я вернусь... Рассвет Лунный свет стекал по обнажённым телам, как жидкое серебро. Гермиона впилась зубами в мочку уха Нарциссы, чувствуя, как та резко выгибается под ней; ногти оставляли багровые дорожки на её спине. — Так... — хриплый шёпот сорвался с губ Нарциссы, когда пальцы Гермионы скользнули между её ног, обнаруживая там уже обильную влагу. Гермиона усмехнулась в темноте: — Ты вся мокрая... Неужели ещё с того момента, как я прижала тебя к книжным полкам в библиотеке? Ответом стал яростный рывок — Нарцисса перевернула её, пришпилив к матрасу. Холодные волосы рассыпались по горячей коже Гермионы, когда губы спустились к её соску, обхватывая его вместе с ореолой так, что Гермиона застонала, выгибаясь всем телом. — Помолчи, — прошипела Нарцисса, но её пальцы уже скользили вниз, внутрь, встречая такую горячую, такую плотную сопротивляемость мышц... Гермиона впилась пятками ей в спину: — Да... глубже... О, чёрт! Нарцисса ускорила движения, добавляя второй палец, чувствуя, как внутренности Гермионы сжимаются вокруг неё так жадно, так отчаянно... — Кончай, — приказала она, наклоняясь, чтобы захватить зубами выступающую ключицу. И Гермиона взорвалась: тело выгнулось дугой, крик застрял в горле, превратившись в прерывистый стон. Но Нарцисса не остановилась — её пальцы продолжали двигаться, медленно теперь, вытягивая последние судороги наслаждения, пока Гермиона не застонала, отталкивая её руку: — Слишком... слишком... В ответ — лишь хищная улыбка и внезапный бросок. Гермиона оказалась сверху, прижимая запястья Нарциссы к подушке: — Моя очередь. Её язык скользнул вниз по животу, обвился вокруг пупка, заставив Нарциссу вздрогнуть, прежде чем погрузиться в самую густую, самую горячую часть её. Нарцисса закинула голову, пальцы вцепились в простыни: — Да... да... Гермиона ускорилась: одна рука сжимала бедро, другая... — О, Боги! Тело Нарциссы застыло на мгновение, прежде чем содрогнуться в мощном оргазме, выгибаясь так сильно, что Гермионе пришлось удерживать её на месте. Когда дрожь стихла, они лежали, сплетённые — кожа к коже, сердце к сердцу. *** Гермиона с самого утра впилась пальцами в бедра Нарциссы, сдирая кожу, будто хотела стереть следы чужих рук. Губы — в синяках, зубы — в крови. Никаких нежностей. — Ты дрожала, — прошипела она, загоняя Нарциссу к стене. Книги с грохотом рухнули на пол. — Когда она касалась тебя. — Дрожала? Нарцисса ответила не словом — укусом в шею, таким яростным, что Гермиона взвыла. Рука вцепилась в её волосы, дёрнула назад, обнажая горло. — Я слышала, как ты стонала, — пальцы Гермионы скользнули вниз, грубо, без подготовки. — Это был страх? Или... ей нравилось? Нарцисса зарычала, впилась ногтями в её запястье — там, где горела метка Кингсли. Боль пронзила, как заклятие. — Заткнись. Закрой рот. Или я сделаю это за тебя. Они рухнули на пол. Не постель — пол, с осколками стекла под коленями. Гермиона прижала её лицом к дереву, чувствуя, как тело Нарциссы рвётся между яростью и подчинением. — Кончай. Сейчас же, — приказ, не просьба. Нарцисса кончила со стоном, больше похожим на предсмертный хрип. *** Рассветное солнце, бледное и безжалостное, медленно поднималось над остроконечными крышами Малфой-мэнора. Первые лучи света, словно алые когти, впились в покрытые инеем лужайки, где тени сражающихся вытягивались в чудовищно длинные силуэты. Будто сама смерть решила принять участие в этом танце, растягивая свои костлявые пальцы между клубами дыма от разрушенных барьеров. Ещё минуту назад эти барьеры казались неприступными, но теперь лежали в руинах, осыпая осколками магии брусчатку, испещрённую трещинами от взрывов заклятий. Заклятия летели со всех сторон, где авроры в синих мантиях, похожие на стаю хищных птиц, методично зачищали территорию. А где-то в центре этого хаоса, не обращая внимания на свистящие мимо головы смертоносные заклятия, стояла Гермиона Грейнджер. Её пальцы так крепко сжимали палочку, что костяшки побелели, а в глазах, обычно таких выразительных, теперь была только ледяная пустота. Её взгляд был направлен на фигуру в чёрном, которая, изогнувшись в изящном поклоне, смеялась звонким, как разбитый хрусталь, смехом. Этот смех разносился над полем боя, будто вызов самой судьбе. Беллатриса Лестрейндж медленно выпрямилась, её чёрные, как смоль, волосы сливались с развевающейся мантией, создавая иллюзию, будто она вот-вот растворится в тенях, но её глаза — два куска оникса, сверкающие безумием — не отрывались от Гермионы, когда она, игриво прикусив нижнюю губу, провела кончиком палочки по своему запястью, оставляя тонкую кровавую дорожку, и прошептала слова, которые, несмотря на грохот битвы, донеслись до Гермионы с пугающей чёткостью: — Она звала тебя, знаешь ли... Звала, когда мои пальцы скользили по её коже... Стонала твоё имя, когда я... Гермиона не дала ей закончить. Её заклятие вырвалось с такой силой, что воздух вокруг треснул, как перегретое стекло, и Беллатриса, всё ещё ухмыляясь, едва успела отпрыгнуть в сторону, но Гермиона уже наступала, каждый её шаг был размеренным и неумолимым, как движение ледника, а заклятия сыпались одно за другим, вынуждая Беллатрису отступать, впервые за весь бой потерявшую свою театральную грацию, когда щель между её бровей покрылась мелкими каплями пота, а дыхание стало менее ровным, но её глаза по-прежнему горели тем же безумным огнём, когда она, резко взмахнув палочкой, послала в ответ тёмно-багровую молнию, которая, шипя, как раскалённый металл в воде, пронеслась в сантиметре от лица Гермионы, оставив после себя запах палёной плоти и медных монет. — Ты слаба, грязнокровка! — завопила Беллатриса, её голос сорвался на визг, когда она, размахивая палочкой, как дирижёр в оркестре безумия, запустила серию заклятий, заставляя Гермиону отступать. — Слаба, потому что любишь! Потому что боишься потерять! Потому что... И в этот момент, когда её палец указывал на террасу, где стоял бледный, как призрак, Родольфус, а рядом с ним его брат, чьё лицо искажала гримаса животного ужаса, Беллатриса на мгновение отвела взгляд — всего на секунду, на одно ничтожное мгновение, но этого хватило. Гермиона даже не произнесла заклинание вслух. Зелёный свет вырвался из кончика её палочки, стремительный и безжалостный, как удар кинжала в спину, и Беллатриса замерла, её глаза, всё ещё широко раскрытые, отражали небо, которое вдруг стало таким голубым, таким невероятно голубым, а губы, обычно складывающиеся в оскорбительную усмешку, теперь просто дрогнули, будто она хотела что-то сказать, может быть, последнюю шутку, может быть, проклятие, но вместо этого из них вытекло немного крови, алой, как её любимое вино, прежде чем её колени подкосились, и она упала, неловко, не по-театральному, просто рухнула на землю, как срубленное дерево, а её волосы, всегда такие ухоженные, раскинулись вокруг головы, как чёрный ореол. Тишина Потом крик. Пронзительный, животный, полный такого отчаяния, что даже авроры, привыкшие к ужасам войны, на мгновение замерли, обернувшись к террасе, где Родольфус Лестрейндж, больше не напоминающий гордого аристократа, а просто сломленный мужчина, бился в истерике, цепляясь за тело жены, а его брат стоял рядом, бессмысленно открывая и закрывая рот, словно рыба, выброшенная на берег. Гермиона не смотрела на эту сцену. Но она чувствовала – где-то в груди, в том месте, где когда-то жила жалость, теперь была только дыра. Холодная. Тихая. Как будто вместе с Беллатрисой она убила и часть себя. Она развернулась и пошла прочь... Она развернулась и пошла прочь, её шаги были такими же размеренными, как и до этого, только теперь в них не было той ярости, только пустота, огромная и бездонная, как ночное небо над Азкабаном, куда уже увозили оставшихся Пожирателей, включая Тома Реддла, чьё имя больше не заставляло людей вздрагивать, а стало просто ещё одним клеймом на истории, которую завтра начнут переписывать. И когда она, наконец, переступила порог загородного дома, где её ждала Нарцисса, больше не дрожащая от страха, а просто тихая, спокойная, с глазами, в которых больше не было тени её сестры, Гермиона не стала рассказывать о деталях, не стала описывать, как выглядела смерть, она просто сказала два слова, которые значили больше, чем все заклятия мира: — Всё кончено. Нарцисса не ответила. Только прижала ладонь к её груди, будто проверяя, бьётся ли там сердце. Оно билось. Но теперь — с новым ритмом. Как после проклятия, которое не убивает, а меняет что-то внутри навсегда. И закат, окрашивающий стены в кроваво-красный, был последним свидетелем... Где больше не прячутся монстры. Только тени. Их тени. И тишина, которая звучала как приговор: теперь им вдвоём жить с этим. *** Прошёл год. Загородный дом, когда-то окружённый щитами, теперь утопал в подсолнухах. Их посадила Нарцисса – сначала с опаской, как будто земля могла обжечь пальцы, потом – с упрямой яростью, выдёргивая сорняки голыми руками. Гермиона наблюдала за этим, прислонившись к косяку. На её запястье больше не горела метка K.Ш. – только бледный шрам, похожий на переплетённые ветви. — Ты уверена, что хочешь именно подсолнухи? – спросила она. – Они же… — Наглые? – Нарцисса оскалилась, вытирая пот со лба. Грязь на щеке, растрёпанные волосы. Совсем не «леди Малфой». – Именно так. Пусть все видят: этот дом живой. В министерстве их боялись. Не потому, что Нарцисса была «бывшей Пожирательницей», а Гермиона – «убийцей Беллатрисы». А потому, что они не скрывали. — Досье Лестрейндж, – бросила Нарцисса на стол, и чиновники бледнели, видя её ледяную улыбку. – Я знаю все их тайники. Хотите проверить? — Мы работаем на результат, – добавляла Гермиона, и её тон не оставлял места для споров. А ночью, когда шторы в спальне были плотно задёрнуты, Нарцисса целовала шрам на её запястье, а Гермиона – шрамы на её спине, оставленные другими ударами. — Мы чудовища? – шептала Нарцисса, впиваясь пальцами в её плечи. — Нет, – Гермиона прижимала её к себе. – Мы просто выжили. За окном шумели подсолнухи. Высокие, наглые, неподвластные тьме. *** "Я любила тебя, Аттис, когда-то давно... Ты казалась мне маленьким невзрачным ребёнком." (Фрагмент 49, Сапфо) Разве не так начиналось всё у них? С презрения, с грязи, с "ты мне противна", которое стало "не смей умирать", а потом – "дыши ради меня"? "Луна опустилась. Плеяды скрылись. Полночь. Время проходит. А я лежу одна." (Фрагмент 168b, Сапфо) Но они не одни. И в этом – вся правда.