Кровавый зов

Ночь Тишину комнаты не разорвал – ее распорол крик. Нечеловеческий, рвущийся из самого нутра, полный такой первобытной боли и ужаса, что Гермиона вскочила, как от удара током, пальцы судорожно схватили рукоять волшебной палочки. Сердце колотилось, готовое вырваться из груди. Рядом на кровати корчилась Нарцисса. Не металась – выла, ее тело выгибалось дугой, будто от ударов кнута. Золотые волосы были мокрыми от пота, лицо искажено гримасой невыносимой муки. Сдавленные хрипы вырывались из ее горла, перемешиваясь с обреченными мольбами: — Нет! Родольфус, я... Не надо так! Б-больно!.. Белла, умоляю! Стой! Имя сестры прозвучало как последний стон утопающей. Гермиона знала. Но слышать это... Видеть, как ее Нарцисса, ее хрупкая, прекрасная Нарцисса, превращается в это изуродованное страданием существо... В памяти старшей ведьмы яркой вспышкой прокручивались воспоминания, словно это насилие случилось вчера: Холодный, отполированный тысячами чисток пол Малфой-мэнора леденил голые колени. В ноздри ударил тошнотворный коктейль – приторный одеколон Родольфуса, перегар дорогого вина, металлический привкус крови (ее? Чьей-то еще?). Его массивное тело, тяжелое, потное, придавило ее, как мешок с песком. Его огромные, покрытые шрамами руки впились в ее бедра, словно клещи, оставляя багровые отпечатки. Он не просто входил в нее – он вбивал себя грубо, тупо, с хриплым кряхтением зверя. Каждый толчок рвал изнутри, отдаваясь огненной болью в тазу. "Терпи, шлюха Малфойская!" – прохрипел он, его пьяное дыхание, густое и вонючее, обжигало шею. Слюна капала на ее кожу. А сзади... О, Мерлин, сзади была Беллатриса. Ее визгливый, восторженный смех резал уши. "Давай, Родди, вгоняй глубже! Наша чистокровная куколка должна знать свое место!" Ледяной, огромный, искусно смазанный страпон Беллатрисы с нечеловеческой силой вонзался в ее сжатый, неподготовленный анус. Ощущение разрыва, унижения, предательства родной крови. Руки, туго связанные за спиной грубой веревкой, уже не чувствовались. Слезы текли ручьями, смешиваясь с потом и кровью на губах от прикушенного языка. Она пыталась кричать – выходил лишь хриплый стон. "Пожалуй...ста... хва...тит..." – беззвучно шевелила губами. Но супруги не останавливались. Их возбуждала ее агония. Ее слезы были вином для их извращенной похоти. Родольфус рычал, ускоряя темп, его пальцы впились в ее грудь так, что казалось, они проломят ей ребра. Беллатриса завывала от восторга, вгоняя страпон с новой силой... — АААРГХ! — Наяву Нарцисса взвыла, как под ножом мясника, ее тело дернулось в судороге. Глаза, дикие, невидящие, закатились. — НАРЦИССА! — Голос Гермионы грянул, как гром, полный не терпящей возражений силы. Она схватила ее за плечи, не осторожно, а крепко, почти грубо, тряхнула. — ОТКРОЙ ГЛАЗА! СМОТРИ НА МЕНЯ! Я здесь! Гермиона! Ты в моем доме! Они не здесь! Не смогут тебя тронуть! Серебристо-голубые глаза распахнулись. В них – первобытный ужас загнанного зверя. Она не видела Гермиону. Она видела их – оскал Родольфуса, безумные глаза Беллы. Дыхание – частое, поверхностное, свистящее. Тело билось в мелкой, бешеной дрожи. — Я! — Гермиона впилась в нее взглядом, не позволяя отвести глаза. — Гермиона Грейнджер! Ты в безопасности! Они далеко! Они никогда больше не прикоснутся к тебе! Слышишь?! НИКОГДА! Слово "никогда" рухнуло, как молот. Нарцисса замерла. Взгляд, блуждавший в панике, медленно, мучительно цеплялся за знакомые черты. Сначала – паника. Потом – недоверие. Сомнение. И, наконец – прорывающееся, мучительное узнавание. Ужас сменился такой всепоглощающей, ядреной смесью стыда, отвращения к себе и немой боли, что у Гермионы перехватило дыхание. — Я... я... — Нарцисса попыталась отшатнуться, вырваться, но силы покинули ее. Вместо слов – новый, горловой, сдавленный стон, полный самого горького отчаяния. Она сжалась в комок, спрятала лицо в ладонях, но не плакала – ее разрывало изнутри. Плечи сотрясали немые, но яростные спазмы, будто ее рвало сухими рыданиями. Она была похожа на дитя, жестоко избитое теми, кому доверяла. Гермиона не раздумывала. Она обвила ее руками, прижала к себе со всей силой, которую могла собрать, игнорируя слабые попытки оттолкнуть. Она прижала ее голову к своей груди, туда, где громко стучало сердце – живое, настоящее, ее. Горячие слезы прожигали ткань рубашки. — Шшш... — ее шепот был твердым, как сталь, и нежным, как бархат. Руки гладили по спине, по волосам, по напряженной шее. — Все кончено. Я здесь. Я с тобой. Все кончено. Дыши, милая... Просто дыши. Вместе со мной. Вдох... Выдох... — Она дышала громко, размеренно, ведя ее за собой. — Ты в безопасности. Под моей крышей. В моих руках. Я не позволю. Никто. Никто не тронет тебя снова. Никогда. Она повторяла это как клятву, как заклинание, изгоняющее тени. Чувствовала, как каменное напряжение в теле Нарциссы начинает медленно, сантиметр за сантиметром, таять. Дрожь не уходила, но теперь это была дрожь истощения, опустошения, а не паники. Беззвучные рыдания превратились в тихие, прерывистые всхлипывания, в которых уже была не только боль, но и усталость. Они сидели так в темноте – Гермиона, ставшая щитом, крепостью, живым оберегом, ее руки – единственная реальность; Нарцисса – разбитая, униженная воспоминаниями, но здесь, в настоящем, в ее сильных, надежных руках. Прошло время. Дыхание Нарциссы выровнялось, став глубже, хоть и все еще неровным. Она не отрывала лица от груди Гермионы. Ее голос, когда он наконец прорвался, был хриплым, разбитым, едва слышным, полным древнего, животного страха: — Она... найдет... — прошептала она, и ее пальцы впились в рубашку Гермионы. — Белла... Она почувствует. Она... Она придет... И убьет... тебя...меня... За то... что я здесь... За то... что ты... прикоснулась... Гермиона усилила объятия. Она наклонилась, губы коснулись ее мокрого виска, шепча прямо в кожу, в самую суть ее страха: — Пусть придет. — Голос Гермионы был тихим, но в нем звенела несгибаемая сталь. — Пусть попробует переступить порог моего дома. — Она отстранилась ровно настолько, чтобы поймать ее заплаканный, полный ужаса взгляд. Ее глаза горели в полумраке – не гневом, а абсолютной, непоколебимой уверенностью. — Этот дом защищен так, как не защищена ни одна крепость Министерства. Защищен моей магией. Моей волей. Защищен для тебя. Здесь ты в безопасности. Беллатриса Лестрейндж, Пожиратели, само Министерство – никто не пройдет. Никто не причинит тебе вреда. Пока я дышу – никто. Ты слышишь меня, Нарцисса? Никто. Она снова прижала к себе так крепко, как только могла, словно пытаясь сломать сам страх. Нарцисса припала лицом к ее шее, тело все еще слабо дрожало, но в ее хватке, в том, как она цеплялась за Гермиону, была уже не только отчаянная нужда, но и росток доверия, крошечная искра надежды, пробившаяся сквозь толщу кошмара. — Я... не хочу... чтобы тебя... убили... — выдохнула она, голос прерывистый, но чуть тверже. — Не убьют, — Гермиона поцеловала ее в макушку, ее губы задержались на шелковистых волосах. — Потому что я не позволю. Потому что мы не позволим. Вместе. — Она осторожно поймала руку Нарциссы, сжатую в кулак, и медленно, нежно разжала пальцы, вплетая свои между ними. — Вместе, Нарцисса. Держись за меня. Всегда. Я не отпущу. И в холодной, пропитанной страхом темноте, под мерный тиканье часов, их сплетенные пальцы стали первым шатким мостом из ада прошлого в возможное будущее. Мостом, который Гермиона поклялась сделать неразрушимым. Малфой-мэнор. Банкетный зал в полумраке. Запах пыли на дорогом красном дереве, коньяка и неутоленной похоти висел тяжелее бархатных штор. Беллатриса Лестрейндж не металась. Она замерла у огромного окна, заляпанного дождем, пальцы судорожно сжимали тяжелую складку занавеса. Всего месяц. Всего тридцать дней с тех пор, как ее игрушка, ее драгоценная сестричка, растворилась в воздухе, словно проклятый дым. Месяц пустоты. Месяц ярости, жгущей кишки. — Нарцисса… — ее шепот был похож на шипение раскаленного железа, падающего в воду. Не имя. Проклятие. Вожделение. Она зажмурилась, и под веками вспыхнули картины, от которых свело живот сладкой, мучительной судорогой: Нарцисса, прижатая к холодному фамильному гербу на стене. Ее идеальные, как спелые груши, груди выпячены вперед. Беллатриса впивается в одну губами, кусает сосок до крови, а другой рукой – рвет шелк трусиков. "Не прячься, сестренка", – ее хриплый смех. Пальцы, длинные, костлявые, с грязными ногтями, вонзаются в ту самую теплую влажность, которую Белла знала лучше, чем свои шрамы. Нарцисса вскрикивает – не от боли, а от унизительного, насильственного возбуждения. "Вот видишь, тебе это нравится! Ты рождена для моего удовольствия!" Пальцы двигаются грубо, глубоко, выуживая стон за стоном, слезу за слезой… Ах, этот вкус ее страха! Этот запах ее унижения! Он сводил Беллатрису с ума сильнее любого зелья. — Ох… — стон вырвался из ее горла непроизвольно. Она прижала ладонь к низу живота, где клубился огненный шар невыносимого желания. Ей физически не хватало той дрожи под пальцами. Того влажного тепла. Того страха в глазах цвета морской волны. Ее сестра. Ее собственность. — Мечтаешь о ней опять? — Родольфус растекался в кресле, словно расплавленный воск, его голос звучал как скрип несмазанных шестеренок. Он поднес кубок к губам, а глаза — мутные, как заболоченные пруды — отражали понимание, от которого мурашки бежали по коже. — Не кипятись Белла, найди себе другую игрушку. Беллатриса издала звук, похожий на треск ломающегося стекла. Не от слов — от невыносимой пустоты, разъедающей ее изнутри. Она бросилась к нему с яростью урагана, сметающего все на своем пути. Родольфус не дрогнул. Его пальцы, холодные как зимний ветер, впились в ее волосы, не отталкивая, а притягивая ближе. "Ты забываешь, жена," — прошептал он, и в его голосе зазвучали опасные ноты , — "что кровь Блэков течет и в моих жилах. Я знаю их тайны лучше, чем ты знаешь изгибы собственной тени." Он дернул ее за волосы, заставляя выгнуться в неестественной позе, но Беллатриса лишь рассмеялась — звуком, напоминающим падение капель в пустой колодец. Ее ногти впились ему в бедра, словно стальные когти. – Она не "игрушка"! — Белла прошипела, ее лицо в сантиметре от его, дыхание горячее и прерывистое." — Она – МОЯ! Моя плоть! Моя боль! Мое удовольствие! Я чувствовала ее! Каждую дрожь! Каждую слезинку! Каждую предательскую каплю смазки, что выдавливали из нее мои пальцы! — Ее голос сорвался на визг. — А теперь она ГДЕ?! "Месяц," — выдохнула она, и в этом слове звенела вся гамма безумия. "Целый месяц, как кто-то прячет мое от меня. Кто-то, кто осмелился... кто посмел..." Ее голос сорвался на визг. — Мои шпионы – ничтожества! Мои пытки – пустой грохот! Заклинания поиска разбиваются о стену! — Она вдруг замерла, ее взгляд стал остекленевшим, одержимым. — Кто-то… спрятал ее… за щитом… мощным… теплым… — Последнее слово вырвалось как плевок. — Кто посмел прикоснуться к моему?! Кто осмелился дать ей убежище?! Мысль о том, что кто-то другой, не она, видит страх Нарциссы, слышит ее стоны, может быть, трогает ее груди, ее киску… Эта мысль взорвала в Беллатрисе ад. Ее собственность! Ее право! — ОНА МОЯ! — рев потряс люстры. Стеклянные подвески зазвенели жалобно. Родольфус внезапно смягчил хватку, его пальцы стали нежными, как паутина. "Успокойся, мое пламя," — прошептал он, проводя большим пальцем по ее губам. "Разве я не всегда был твоим верным инструментом?" Он поднялся, его движения были плавными, как течение ядовитой реки, и направился к потайной нише. Оттуда он извлек кинжал с рукоятью из черного нефрита — реликвию, хранящую память веков. Рядом лежал хрустальный флакон, внутри которого темная жидкость переливалась, словно застывший закат. — Кровь Нарциссы, — его голос звучал как шелест старых пергаментов. "Собранная в тот... памятный вечер." Его губы растянулись в улыбке, напоминающей трещину на фарфоре. — Кровавый Зов… — прошептала Беллатриса, и в голосе заплясали бесы. — Да… Беллатриса выхватила флакон, но он остановил ее, его пальцы сомкнулись на ее запястье, словно стальные капканы. "Цена," — проскрежетал он. "Все имеет свою цену." Она замерла, ее грудь вздымалась, как море перед штормом. На мгновение в ее глазах — обычно безумных, как блуждающие огни — мелькнуло что-то почти человеческое. "Назови," — выдохнула она, и ее голос звучал как скрип ржавых петель. Родольфус улыбнулся, и его улыбка была похожа на оскал саблезубого тигра. "Позже. Сначала... воссоединитесь." Беллатриса сорвала пробку. Запах — сладкий, как разлагающийся нектар, — ударил в ноздри. Она вылила содержимое на лезвие, и кровь впиталась, словно жаждущая почва, заставив металл светиться багровым заревом. "Слышишь, сестренка?" — ее шепот был липким, как смола. Она провела лезвием по своей шее, оставляя алую нить. "Твоя кровь зовет мою. Моя тоска — твои кошмары." Кинжал вонзился в стол с глухим стоном, словно древнее дерево вздохнуло в последний раз. Далеко, в доме Гермионы… Нарцисса, дремавшая в кресле у камина с книгой Гермионы на коленях, вздрогнула. Не от крика. От внезапного, жгучего удара по соскам. От влажной, непристойной пульсации между ног. Она вскрикнула, роняя книгу, руки инстинктивно прикрыли грудь и низ живота. — Гермио… — голос предательски дрогнул. Не боль. Позорное, знакомое возбуждение, смешанное с ледяным ужасом. Гермиона уже была рядом, отбросив пергаменты. Она увидела все – багровые пятна на шее Нарциссы, ее трясущиеся руки, влажный блеск в глазах отнюдь не от слез. — Она… — Нарцисса закусила губу до крови. — Чувствует… меня… Хочет… Гермиона прижала ее к себе так сильно, что кости затрещали. Ее палочка взметнулась, выписывая в воздухе пылающие руны защиты и отсечения. Стены загудели от усиленных щитов. — Ей не заполучить тебя, — голос Гермионы был ниже дождя за окном, но тверже алмаза. Ее пальцы осторожно отвели дрожащие руки Нарциссы от тела. Ее собственные ладони легли на прикрытые места – на грудь, на низ живота – не как любовница. Как страж. Как антиигла. — Твое тело – твое. Твое возбуждение – твое. Не ее. Она не дотянется. Ни до твоей кожи. Ни до твоих мыслей. Я здесь. Она накрыла Нарциссу своим телом, своей магией, своей яростной, оберегающей любовью. Багровая пульсация в доме Малфоев не прошла. Она ударилась о новый щит – из плоти, воли и безусловной преданности. Но в залитом багрянцем банкетном зале Беллатриса смеялась, прижимаясь щекой к рукояти кинжала, чувствуя отзвук – слабый, подавленный, но бесспорный отклик. — Чувствуешь, шлюшка? — ее шепот лился, как патока. — Я знаю, что ты где-то там… И я знаю, что ты боишься… Боишься, что опять захочешь моих пальцев в своем женском начале … Скоро, сестричка… Скоро мы воссоединимся… Она выдернула кинжал. Багровый свет погас. Но охота только перешла в новую, более интимную и страшную фазу. Беллатриса точила когти не просто на тело. На саму душу своей жертвы. *** Кабинет Кингсли Шеклболта был воплощением сдержанной власти: темное дерево, аккуратные стопки пергаментов, портрет умершего Даггласа Шеклболта, строго наблюдавший со стены. Гермиона стояла напротив министра, не садясь. Ее поза была прямой, но в глазах горел огонь, который Кингсли узнавал слишком хорошо – огонь Грейнджер, загнанной в угол и готовой сражаться. — Повтори, Гермиона, — его голос был спокоен, но в кабинете вдруг похолодало. — Ты в очередной раз просишь не просто политического убежища для обвиняемой в военных преступлениях. Ты просишь личного вмешательства министра магии. Моего вмешательства. Невербальных щитов уровня Азкабана. Для Нарциссы Малфой. — Для жертвы, Кингсли, – поправила Гермиона, не отводя взгляда. Ее пальцы сжали спинку кресла. – Жертвы, которую пытали свои же. Которая сейчас дрожит от каждого шороха, потому что знает – Беллатриса хочет ее как обезумевшая! И она ищет ее. Ваши стандартные протоколы – пыль на ветру для такой… целеустремленности. Кингсли откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. Его взгляд был тяжелым, оценивающим. — Ты понимаешь, что просишь? Это не просто магия. Это связь. Щиты такого уровня… они требуют частицы меня. Моей силы. Моего внимания. Это делает их… заметными для тех, кто умеет чувствовать такие вещи. Риск для меня и для нее возрастает в разы. — Я понимаю, – Гермиона сделала шаг вперед. Ее голос дрогнул, но не от страха, а от отчаяния. – Понимаю прекрасно. Но у меня нет выбора. Щиты моего дома… они крепки, но они мои. Против кровной магии Беллатрисы, против ее… одержимости… их может не хватить. Я видела, как Нарцисса корчится от боли, которой нет! Как старые шрамы пылают! Белла достигает ее, даже сквозь стены! Ей нужна защита сильнее. Ваша защита. Тишина повисла густая, как смог. Кингсли смотрел куда-то мимо Гермионы, в прошлое, полное своих теней и предательств. — Почему? – спросил он наконец, его голос утратил официальность. – Почему ты, Гермиона Грейнджер, великая волшебница, ставишь на кон все ради женщины, которая презирала тебя, твою кровь, твоих друзей? Ради Малфой? Гермиона закрыла глаза на мгновение. Перед ней всплыл образ: Нарцисса у окна в ее гостиной, солнечный луч в золотых волосах, робкая улыбка, которой не было места в ее прежней жизни. Образ хрупкой надежды. — Потому что она не «Малфой» сейчас. Она – сломанный человек, который учится дышать без страха. Потому что никто не заслуживает участи игрушки в руках Беллатрисы Лестрейндж. Никто. И потому что… – Она открыла глаза, и в них горела непоколебимая решимость. – …я дала слово. Я вытащила ее из ада. Я доведу до конца. Помогите мне ее удержать. Кингсли долго смотрел на нее. Потом медленно кивнул. Он поднял волшебную палочку – не изящным взмахом, а тяжелым, осознанным движением, будто поднимал груз. — Фирмаментум Этернум (Firmamentum Aeternum)!, – прошептал он. Заклинание прозвучало не громко, но комната вздрогнула. Воздух сгустился, наполнившись запахом озона и древнего камня. Невидимая волна силы исходила от Кингсли, обволакивая Гермиону, проникая сквозь стены, улетая вдаль – к ее дому, к Нарциссе. Гермиона почувствовала тяжесть и незыблемость этого щита. Это было не просто заклинание. Это была клятва, вплетенная в саму ткань магии. – Щит будет держаться, пока держусь я, пока жив ее страх перед Беллатрисой, и пока она сама не позовет тьму добровольно. Это не стена, Гермиона. Это зеркало, отражающее зло обратно к источнику. Но оно требует… жертвы внимания. Будь осторожна. — Спасибо, – выдохнула Гермиона, чувствуя, как камень с души свалился, сменившись новой, более тяжелой ответственностью. – Я… я беру отпуск. Мы уезжаем. Сейчас же. Загородный дом Гермионы. Граница Англии и Бельгии. Два дня спустя Дом стоял на холме, утопая в зелени старых дубов и цветущих лужаек, спускавшихся к серебристой ленте реки, обозначавшей границу. Это был не дворец, а просторное, уютное каменное строение с покатой черепичной крышей, большими окнами и террасой, увитой диким виноградом. Воздух пах сосной, сырой землей и свободой. — Здесь… так тихо, – прошептала Нарцисса, стоя на пороге. Ее пальцы сжимали край легкой шали Гермионы. Глаза, все еще взволнованные от недавних кошмаров, с изумлением впитывали простор, зелень, безмятежность. — Никто не знает об этом месте, кроме самых близких, – успокоила ее Гермиона, проводя внутрь. Интерьер был теплым: потертые ковры, полки до потолка с книгами, огромный камин, диваны с мягкими подушками. – Здесь только мы, лес и река. И щиты Кингсли. Здесь ты в безопасности. Отдыхай. Дыши. Нарцисса медленно прошлась по гостиной, касаясь пальцами корешков книг, спинки кресла. На ее губах дрогнуло подобие улыбки. — Это… похоже на тебя. Уютно. Настояще. Спасибо, Гермиона. За… все. Чуть ранее, в Лондоне — Загородный дом?! – Рон Уизли чуть не поперхнулся сливочным пивом в «Дырявом Котле». – Ты с ума сошла, Миона! С ней одной? А если она найдет вас? А если… — Если – это мое дело, Рон, – Гермиона собрала сумку с продуктами, ее голос был спокоен, но в нем звенела сталь. – Нарциссе нужен покой. Абсолютный. Ни шума, ни споров, ни… – она бросила быстрый взгляд на Гарри, – …напоминаний о прошлом. Ее психика – как открытая рана. Ваше присутствие, даже с самыми лучшими намерениями, будет для нее… стрессом. Я не могу так рисковать. Гарри положил руку на плечо взъерошенного Рона. — Она права, Рон. Мы… слишком многое олицетворяем. И слишком громкие. – Он посмотрел на Гермиону. – Ты уверена, что справишься одна? Если Белла… — Дом защищен так, как не защищен даже штаб Ордена Феникса в лучшие времена, – ответила Гермиона твердо. – Щиты Кингсли, мои чары… и река как естественный барьер. А я не та девочка, которая прячется под партой при виде опасности. Я вызову ее, если надо. Но я не подведу Нарциссу. Она доверилась мне. Это значит – все. Рон буркнул что-то неразборчивое, но сдался под тяжелым взглядом Гарри. — Ладно. Но если что… хоть мышь зашуршит подозрительно… — Я немедленно вышлю Патронуса, – пообещала Гермиона, и в ее глазах мелькнула благодарность. – Держите уши востро здесь. Особенно следите за слухами из остатков Пожирательских кругов. Если Белла шевельнется в Британии – я должна знать первой. *** Загородный дом. Вечер пятого дня Покой был целительным. Они читали у камина. Гуляли у реки, молча, просто вдыхая свежий воздух. Готовили вместе на просторной кухне. Нарцисса постепенно расслаблялась. Напряжение в плечах спадало, взгляд становился менее испуганным, более… живым. За ужином она даже засмеялась – тихо, смущенно – над историей Гермионы о том, как Джимини украл у Рона последнюю котлету. — Ты не представляешь, как это… хорошо, – сказала Нарцисса позже, стоя на террасе и глядя на первые звезды. – Просто… быть. Без страха. Пусть ненадолго. Гермиона обняла ее за плечи, притянув к себе. — Это только начало, Нарцисса. Обещаю. Она не видела, как в глазах Нарциссы мелькнула тень старого ужаса. Как ее пальцы судорожно сжали перила террасы. Она чувствовала это. Далекое, грязное эхо. Как холодный палец, проведенный по позвоночнику. Белла... Где-то в Арденнском лесу. Бельгийская граница. Глухая ночь Беллатриса Лестрейндж двигалась сквозь чащобу не как чистокровная волшебница, а как хищница на охоте. Ее черные шелковые одеяния были безупречны, лишь слегка подпорчены ветками. Волосы, уложенные в сложную прическу, лишь подчеркивали безумие в горящих глазах. В руке она сжимала не маятник, а изысканный серебряный компас. Стрелка, сделанная из застывшей темно-рубиновой субстанции (их общей крови, запечатанной темной клятвой), неистово дергалась, указывая сквозь деревья на северо-запад. К реке. К границе. Чувствую тебя, сестренка… – ее мысленный шепот был сладок, как сироп из боли. Чувствую твой… жалкий покой… Твое глупое доверие к кому-то… Она оскалила идеально белые зубы в темноте. Как же это оскорбительно! Но скоро… скоро я вырву его с корнем. Она вышла на опушку. Впереди, за последним частоколом стволов, тускло серебрилась широкая пограничная река. А на том берегу, на холме, утопая в зелени, стоял уютный каменный дом. В его окнах горел теплый, предательски желтый свет. Свет, который кричал о безопасности, о спокойствии. О предательстве. Компас в ее руке взвыл тонким, ледяным звуком, вибрируя так, что металл обжигал пальцы. Стрелка замерла, упершись острием прямо в сердце дома на холме. Беллатриса замерла. Безумие в ее глазах сменилось ледяной, расчетливой яростью. На губах застыла искаженная пародия на улыбку. — Нашла тебя, шлюшка, – ее настоящий шепот походил на шипение змеи. – И твое крысиное убежище… И твою… защитницу. Она с отвращением выплюнула последнее слово. Компас не только показал место. Когда ее темная магия наткнулась на мощнейший щит Кингсли, он лишь оттолкнул ее. Но когда она прощупала второй слой защиты – тот самый, теплый, упорный, знакомый до зубной боли… Она узнала его. Гермиона Грейнджер. Тот самый вундеркинд из Гриффиндора. Тот, кто вечно лез не в свое дело. Она посмела. Посмела прикоснуться к тому, что принадлежит МНЕ. Посмела дать ей то, чего я не давала – ложную надежду. Она убрала компас в складки одеяний и провела пальцем по лезвию тонкого стилета, спрятанного в рукаве. Капля ее крови зашипела на металле. — Готовься, Грейнджер, – Беллатриса сделала шаг вперед, к черной воде, разделявшей тьму и иллюзию покоя. Ее фигура, окутанная тенями, казалась частью ночного леса. – Ты поиграла в героиню. Теперь поиграем в мою игру. Я иду за тем, что мое по праву крови. Она растворилась в предрассветном тумане над рекой, как кошмарный сон. А в теплом доме на холме Нарцисса внезапно вскрикнула во сне и судорожно вцепилась в руку Гермионы. Ей приснился не визг, а знакомый, ненавистный шепот прямо в ухе: "Грязь защищает тебя? Смешно, сестричка... Я уже здесь. И я знаю, с кем ты прячешься..." Щиты Кингсли и Гермионы, могучие против прямого удара, дрогнули от ядовитого прикосновения узнавания и ненависти. Тень Беллатрисы Лестрейндж легла на порог убежища. Игра в прятки закончилась.