1. Лен, свет лампы

Он по-прежнему спит на чердаке, хотя подниматься туда все также тяжело. Окончена последняя смена, последняя раздача, когда кто-то еще мог что-то урвать. Клубы закрыты, выигрыши подсчитаны, дилеры расходятся по домам, и его трость стучит по лестнице. Он хранит в уме свои фантазии, как бутылки со спиртным за барной стойкой. Они все работают. Можно хорошо опьянеть от виски за пять крюге, и совсем нетрудно использовать самые простые фантазии, чтобы добиться того, что ему нужно. Инеж в ванной отеля зовет его посмотреть, как она моется. Обнаженная Инеж в смутно воображаемой постели, выдыхающая его имя. Ее грудь снова в его руке. Но есть и полка повыше. Сложные мечты, гораздо темнее и постыднее. Их он хранит для особых случаев. Триумф удачного дела. Горечь от того, что приходится все отменять или наблюдать провал. Неописуемое чувство — после дня рождения Уайлена возвращаться домой в одиночестве вдоль канала, который всегда напоминает о Матиасе, и понимать, что он не самый несчастный человек в мире даже если его и ждет пустая комната. Сегодня нога опять болит, да еще какому-то идиоту повезло в клубе, и он обыграл казино. Если он и жульничал, то Казу не удалось его в этом уличить. Под руку со счастливчиком была девушка. Не из тех, кто сидит в баре и ищет победителей, к которым можно прилипнуть. Та, что пришла с ним. Она была совсем не похожа на Инеж: бледная, медово-русая и с маленьким приплюснутым носом. Но волосы у нее были длинные, заплетенные в тяжелую косу. После третьей удачной игры подряд победитель посадил ее к себе на колени и обернул ее косу вокруг своей шеи, как шарф. А она смеялась. Он протянул ей свои руки для поцелуя. На счастье. Многие мужчины так делают, когда им везет, и Казу обычно плевать. Но что-то в том, как они встретились взглядами, когда она это делала… В том, как их сцепленные руки лежали на изгибе ее талии… Поднимаясь по лестнице, Каз мысленно прикасается к этикеткам на верхней полке. К той, где он матрос на корабле Инеж, и его приводят к ней со связанными руками, потому что поймали на краже, а она приказывает снять с него рубашку и выпороть у нее на глазах… К той, где она приняла наркотик, сводящий с ума от похоти. Она толкает его вниз и своими ножами пригвождает к столу манжеты его рубашки. И скачет на нем, не обращая внимание на панику на его лице и то, как он потеет и скулит. Не обращая внимание ни на что, кроме его члена внутри… К той, где он флиртует с другой женщиной (какой-то определенной или любой), красивой женщиной, а Инеж тянет его прочь. Она заставляет его упасть, а потом расцарапывает ему лицо, потому что не хочет, чтобы другие думали, что могут заполучить то, что принадлежит ей… К самой худшей, самой сильной и самой опасной, той где… Нет, это слишком. Не этот яд. Не сегодня. Может, что-нибудь новенькое сегодня? Ту, где она стоит рядом с ним на галерее в клубе и смотрит вниз на столы. Она в черном платье с брызгами кроваво-красных драгоценностей. Когда победитель протягивает своей девушке руки для поцелуя, Инеж кладет свою маленькую ручку поверх его руки на набалдашнике трости и говорит своим тихим голосом: «Что такое одна удачная ночь для него, когда я с тобой каждую ночь?» Ну, вообще-то это не совсем новая, да и не годится мечтать о такой бесконечной роскоши: о стольких ночах, когда он уже столько раз пробовал, что теперь это легко, о стольких ночах впереди, что будет еще легче. С каждым днем воспоминания тускнеют, ускользают как песок сквозь пальцы, как бы крепко он ни пытался их ухватить. Сколько дней у него осталось прежде, чем единственное, что он будет помнить о прикосновении к ее груди — это смутное представление о том, что они были маленькими и мягкими? Прежде, чем единственное, что он будет помнить о том, как она выкрикнула его имя, это то, что это действительно было его имя? На написание письма ушел месяц. С момента отправки прошло два месяца. С международной почтой может случиться все что угодно. Наверное, для всех было бы лучше, если бы оно свалилось за борт где-нибудь в море. Но что-то надорвалось в нем, пока он писал. Что-то, что начало рваться еще до того, как они вместе отправились на дело. Что-то, что уже не исправить. И одна мысль об этом заставляет стиснуть зубы и вернуться к высокой полке в своей голове. Та самая, где Инеж должна быть далеко в море, а с ним флиртует симпатичная девушка. Да, вот эта. Девушка с медово-русыми волосами поворачивается к нему и улыбается, и он улыбается в ответ. И тут нож Инеж оказывается у его шеи. Она злится. Она ревнует. Она прижимает его к стене, а нож вонзается ему в шею. Она держит его за подбородок, ее маленькие ручки скользят везде по телу, потому что она знает, что это вызывает у него панику, и она хочет его наказать… Да, эта. Та, где она ревнует. Он открывает дверь в свою комнату, останавливаясь между одной частью фантазии и следующей (той, где она тащит его в свою маленькую комнату в Клепке и толкает на кровать, выплевывая оскорбления в его адрес, пока раздирает ногтями его рубашку, вероломная, злая, бесстыдная), чтобы насладиться этим как следует, не тратя внимание на такие глупости, как запереть дверь и зажечь лампу. Вообще-то, ему стоит вернуться к началу. Самому сказать девушке что-то остроумное, что-то, что Инеж хотела бы услышать в свой адрес. Обратить внимание на то, который из ножей она бы использовала. Не торопиться и… Инеж здесь. Окно открыто. Ее лицо скрыто накинутым на голову шарфом, но это она сидит на подоконнике, склонив голову и прижав колени к груди. Она здесь, живая и невредимая. Не утонула где-то так, что он никогда не найдет и следа ее, потерянной и не отмщенной. Она прямо на его окне, как раньше. — Здравствуй, Инеж, — говорит он, и она смотрит на него. По его мнению, голос вышел достаточно ровным. Здесь темно, и на нем все еще шляпа: лицо защищает тень, как и у нее. Он был на полпути к возбуждению, но полнейший шок от встречи с ней позаботится об этом, даже если она подумает посмотреть туда. (А она может. Она всегда осматривает его). Она встает и опускает шарф. Туманный лунный свет Кеттердама заставляет ее волосы блестеть. — Здравствуй, Каз, — ее темная льняная матросская рубашка чуть топорщится на плечах. Голос очень мягкий. В своих фантазиях он забывает, какой застенчивой она порой бывает. И как его влечет ее застенчивость. — Я получила твое письмо. Значит, не свалилось за борт. В конце концов, это было бы слишком просто. Он ничего не говорит, просто смотрит на нее. Она сплетает пальцы и делает шаг ближе, а он представляет, как она листает грязные, размазанные страницы. Его немного мутит. — Я подумала, будет проще, если я приеду. — Ее голос такой тихий, что приходится напрягаться, чтобы услышать. Наверное, она думает, что он сумасшедший. И, наверное, она права. Он сумасшедший, и кто-то должен отобрать у него бизнес. — Ты написал… ты написал, что если получишь сообщение… если я захочу, чтобы кто-нибудь застегнул мне платье… Она прямо сейчас стоит перед ним. Глаза уже привыкли к темноте, и он может рассмотреть черты ее лица: ее ресницы, когда она смотрит на него, ее нерешительное выражение. Он помнит, что написал. «Если бы кто-то написал мне записку, притворяясь тобой и предлагая встретиться, чтобы помочь застегнуть тебе платье, я легко бы мог совершить большую глупость». Это правда. К горлу подступает тошнота. Он глуп, он слаб… — Ты написал, что сохранил платья, — говорит она и дотрагивается до груди. Под ее пальцами шуршит бумага. До этого момента его сердце сохраняло ровное биение, к которому он его приучил для всех непредвиденных ситуаций. Но от этого звука, оно подпрыгивает и ускоряется. Она носит его письмо под одеждой. Он уверен, что это просто удобное место, и в прошлом она носила для него множество документов таким же образом, но сейчас это другое. Это чувствуется по-другому. Его письмо на ее груди. — Ты написал, что если я скажу, что мне нужно, чтобы кто-нибудь застегнул мне платье. Что ты мог бы… — она прикусывает губу. А он целовал ее, он целовал эту мягкую, теплую губу, которую она кусает. Тошнота сменяется головокружением. Легкостью. — И я не хочу, чтобы ты совершил… — Большую глупость? — То, что ты не хотел бы совершать. – Она сглатывает, и у него пересыхает во рту. — Ты бы хотел? Когда она стоит перед ним, гораздо легче вспомнить ее обнаженные плечи, линию ее спины под его руками. Он едва может повысить голос чуть громче шепота. — Какое платье? — Я еще не видела золотое. Золотое. С голубыми лентами на руках. — Позволь, я зажгу лампу. Потому что, он хочет ее видеть. И он не позволит себе шарить на ощупь как бесполезный дурак. — Хорошо. Он заставляет себя двигаться медленно, ровно. Он не позволил провести на чердак газ: еще не хватало, чтобы рабочие шастали по его комнатам. Поэтому, лампа масляная. Он поджигает ее спичкой, и стекло чуть звенит, когда он закрывает окошко и несет ее в спальню. Инеж следует за ним. Как всегда беззвучно. Он ставит лампу на умывальник и опускается на колени, чтобы вытащить из-под кровати сундук. Он делает вид, что стряхивает с него пыль, но сомневается, что ему удалось ее обмануть. В его комнатах обычно нет барахла. Он не хранит вещи, которые не собирается использовать. Аккуратно, но уверенно, он достает предметы и раскладывает их на кровати — сорочку, корсет, нижнюю юбку и плотную золотую россыпь платья. Мягкие тонкие вещицы разложены на его простом шерстяном покрывале. Инеж наблюдает за ним. Он встает на ноги. — Полагаю, мне сначала нужно раздеться, — бормочет она. Одна сторона ее лица согрета пламенем лампы, другая серебристо-прохладная от луны. — Прежде чем я смогу одеться. — Да, — говорит он отрывисто и хрипло. Она подходит ближе, достаточно близко, чтобы протянуть руку и коснуться его, но она смотрит в сторону. Она всегда отводила взгляд, когда он снимал при ней рубашку, и ему интересно, вспомнила ли она об этом? Думает ли она о его теле? Она сказала, что он красивый. Не важно, действительно ли она так думала. Но она это сказала. И то, как она это сделала, обожгло его огнем. — Тоже хочешь сделать это сам? — спрашивает она. Он не будет неумело шарить. Он откладывает трость в сторону и протягивает к ней руки. Стягивает шарф, и тот соскальзывает с шеи и плеч. Каз оставляет его на кровати и тянется к пуговице на ее воротнике. Она запрокидывает голову, давая ему больше пространства для действий. Ее глаза такие темные в свете лампы. Маленькая пуговица, вырезанная из темного бычьего рога, гладко прижимается к его пальцу через прорезь в перчатках. Стоит их снять. Показать ей, что он пытается. Но пуговица расстегивается и обнажает ямочку на горле, и ему не хочется останавливаться ни на мгновение. Вторая пуговица. Он может видеть ее ключицу. И впадинку между ее мягкими грудями. Снова шуршит бумага. — Мое письмо, — говорит он, опуская руки на третью пуговицу. — Ты его читала? Это идиотский вопрос. Она уже говорила, что читала, и иначе бы ее здесь не было. Но он хочет еще раз услышать, как она это говорит. — Да, — выдыхает она, и он чувствует себя пьяным и разгоряченным. Ему хочется опустить голову и ощутить ее дыхание на своих губах. Проверить, может ли он придвинуться ближе. Но он слышит быстрый и громкий топот ног на лестнице, и кто-то стучит в дверь. Он стоит у своей кровати с руками на полурасстегнутой рубашке Инеж, и ему даже не хочется никого убить. Он только чувствует холодную, жалкую покорность, как и каждое утро, когда его вытряхивает из сна о ее руках в его волосах и ее голосе, произносящем его имя. Конечно. Конечно, он не заслужил всего этого. Но в этот раз она все еще рядом. Смотрит на него, и он тоже не может отвести взгляд. Стук в дверь просто бешеный, но, может быть, они просто уйдут, и Каз снова вернется к… — Господин Бреккер, — кричит голос за дверью, детский и испуганный. — Господин Бреккер, пожалуйста! — Инеж больше не смотрит на него, она поворачивает голову к двери. — Меня послала миссис Ван Эк. Пожалуйста, господин Бреккер! Равкианцы пришли с оружием… Они взломали дверь… Пожалуйста, господин Бреккер, пойдемте со мной!