Вернутся к фанфику
Глава 26. В поцелуе с трёхногой жабой нет богатства — только стыд
4 июля 2026, 11:43«…и что-то менялось неотвратимо»
Госпожа Фухуа летела по подземному коридору, доверяя больше памяти ног, чем глазам, которые светились не хуже озаряющего путь духовного огня. Опрометью выскользнув из-под настенного полога, Мейли успела дошагать до края бассейна прежде, чем поняла, что купальни не пустуют в столь раннее время. Случайная вторженка — она дёрнулась назад, уходя к стене чудом незамеченной. Опять плеск воды, слышно, не от одного человека. Опять голоса, смягчённые густым эвкалиптовым паром, интимностью разделённого омовения и, боги ведают, какими ещё мокрыми занятиями. Мейли утёрла с накалённой щеки испарину, не давая фантазии разогнаться: «Может, они ничего такого там и не делают. Не для моего это ума!» — а себе, наоборот, медлить: «Рывок до дверей и свобода. Ну… вперёд!». Ступая под сенью колонн легко и мелко — представляя себя крадущейся тигрицей — заклинательница достигла арочного проёма, нырнула в предбанник. — Ааа! — и очень нелепо (для тигрицы) получила по носу, врезавшись на скорости в полураздетую девушку, которая сотрясла своим испугом царившую безмятежную духоту. «Я ж думала, их только двое…» — мысль оборвалась стянувшейся петлёй воротника. Мейли схватилась за влажное запястье, поймавшее её. Но все попытки выкрутиться пресёк шершавый твёрдый кармин, в который деву Фухуа сперва толкнула, а затем вдавила фигура, источающая тепло воды. В заломанных руках мелькнула боль, но лишь на миг. — Ты! — прыснул в ухо недовольный тон. Знакомый тон. — Яя… — отозвалась Мейли. — Что ты тут делаешь, Фухуа? Как вошла?! «А ты что тут делаешь, неусыпный страж?! Пришла разогнать гнездо порока?» — получив пространство, Мейли отлипла от колонны и приготовилась встретиться с никем иным, как со старшим адептом Лань. «Повезло же напороться на неё! Теперь меня за компанию приплетёт ко всему…» — но споткнулась на вдохе, движении; застыла в полуобороте, вытаращив глаза. От развилки ключиц, плохо прикрытых чистым и белым, вниз по дорожке между крылами чаошена рассыпались мелкие кровоподтёки. В приглушённом свете купальных свеч можно было перепутать с тёмными розовыми лепестками, которые всего-навсего облепили кожу от воды. Но Мейли стояла не достаточно далеко, чтобы принять засосы за лепестки. — Пялишься?! — Айминь надёжней запахнула одежды. Щёлкнув челюстью, госпожа Фухуа поняла, что — да — пялилась, ещё и с открытым ртом. — Нет, что ты, — Мейли прикрыла пальцами улыбку, в которой бесконтрольно растягивалось лицо, и отвела взгляд к покинутой воде бассейна. Остальные девушки, видимо, не захотели участвовать в допросе свидетеля их самобытного внеурочного досуга. Что же это получается? Лань Айминь не противник подобных страстей. Она — в их эпицентре! «И когда я впервые возвращалась этим путём…» — кромку памяти разломил вид голой спины в обхвате рук и ног. — «То была тоже она?! Святая Нюйва, дай мне сил». — Я не хотела вам мешать. Извини, — устное раскаяние дева Фухуа сопроводила поклоном и маленьким шагом к выходу. — Зачем ты сунулась в купальни в такую рань? — Да за тем же, зачем и ты, — Мейли чуть не подпрыгнула на месте: — В смысле помыться! Просто помыться! — заверила она и вновь посмотрела на заклинательницу, которая оправдывала своё имя с лихвой. Айминь старалась надеть маску хладнокровия, но синеокий взор сверкал как в лихорадке. Она была в значительной мере смущена, наверное, даже расстроена. Иной раз казалось, тронешь старшего адепта Лань, а там лёд. Толстый, закоченелый, непрошибаемый панцирь. Сейчас же вместо регулярно прибираемых лобной лентой волос — плетения мокрых завитков, разбросанных по плечам; вместо стоячего воротника-удавки до подбородка — истерзанная поцелуями шея. Айминь выглядела помятой, залюбленной, живой. «Такая она девушка всё-таки», — улыбнулась Мейли расслабленней и эту улыбку прятать не стала. — Я никому не скажу, можешь не волноваться, — ещё один шажок. — Совсем не страдаю от привычки доносить, знаешь ли. — Тебе никто и не поверит, — обрубила Айминь. — Твоё слово против нашего — пыль. — Вот, тем более! — живо согласилась Мейли и покосилась на коридор. — Что ж, было приятно тебя увидеть, но я пойду… — У тебя есть тайна, да? Стопы не оторвались от пола, точно подошва сапог в момент чудовищно отяжелела. Подобрав спокойствие, Мейли решила дослушать. — Иначе я не знаю, как объяснить твоё поведение. Постоянно пропускаешь уроки, бывает, тебя невозможно найти на территории женской половины. На отработки и вторые шансы от учителей плевала с высокой башни, — пустилась в назидания старший адепт Лань, важно складывая руки на без малого обнажённой груди. — Почему Облачные Глубины должны тратить время и силы на ученицу, которая ничему не учится? Ты зачем сюда приехала? Чтобы с братом чаще видеться? Так держись за эту возможность, старайся! — Я понимаю, — «Я ничего не понимаю. Она сейчас отчитывает меня?! Что там незыблемые правила говорят о плотских утехах?». — Учту твои замечания, буду исправляться. — Будешь. Работать на рисовых полях после уроков. Пять дней. Пропустишь день, и срок отработки удвоится, — понизив голос, старший адепт сказала будто по секрету: — Дабы в твоей легковесной голове отложилось, что далеко не везде следует шастать. — Да хоть десять! — в сердцах выронила Мейли; спокойствие укатилось далеко. — Серьёзно, Айминь?! — Десять, так десять, — едко усмехнулась заклинательница клана Лань. — Как я могу отказать ученице в её благородном порыве помочь больше. «Я сейчас тебя покусаю!» — чувствуя, как ропот искрится разрядами на кончиках пальцев, Мейли глубоко-глубоко вздохнула. — Тебе от этого станет легче? Айминь резко выправилась, мрачнея в замешательстве и… в настороженности — так показалось. — Если мне будет труднее, тебе будет легче? — заново проговорила вопрос Мейли, без претензий, как житейскую мелочь, пустяк. — Умерь свою спесь, Фухуа! Больно ты мне нужна! — Айминь отпрянула слабо — сдержанно, противостоя желанию немедленно уйти. Выглядела уязвлённой. Мейли даже подстегнуло мимолётное коварство начать надвигаться следом. Интересно, вышли бы догонялки со старшим адептом Лань? Но проверять, дразнить судьбу, чтобы её опять скрутили, дева Фухуа не рискнула. Поклонившись (попрощавшись!), она прыжком вылетела в предбанник, проскакала мимо вереницы шкафчиков до наружных дверей. За витиеватым орнаментом рамы ещё шелестел дождь. — И не похожа ты на человека, которому может быть трудно! — через вытянутое пространство коридора её догнал окрик. — Даже получив наказание, веселишься не пойми, с чего! Задержавшись в коридорной прохладе и насыщенном запахе влажной древесины, Мейли оглянулась. Сквозь мутно-жёлтый проём Айминь не было видно. Звучала она обиженно, как будто госпожа Фухуа страшно перед ней провинилась своим весельем. — Настроение просто хорошее! — припеваючи бросила Мейли. — Такое, каким можно горы свернуть, — толкнула дверь и вышла под опадающие с неба реки.***
Шёлковое облачко выпорхнуло из сундука и осело на кровать, разгладившись поверх покрывала. — Ты взяла только это платье? — над распростёртым нарядом возвысилась Шу. — Ага, — ответила Мей. — Кто бы мог подумать, что здесь понадобится нечто такое: не унылое и не траурное. Но… Это «но» вторая госпожа Фухуа расшифровала около верного ещё до завтрака, когда вымокшая под ливнем жабка прыгнула к ней в постель, тискаясь. Пробуждение неприятное, грубое, но сестра приткнулась к боку, лепетала что-то своё бессвязно, задыхаясь от чувств, и её обыкновенно стало жалко ругать. «Дурочка» — терпеливо растирая холодные плечи, вздохнула Шу. А на дурочек, — особенно, влюблённых, особенно, если это Мейли — сердиться пустое. За отогреванием горе-путешественницы, вынужденными перешёптываниями на уроках и более смелой болтовнёй между занятиями выяснились подробности — животрепещущий исход ночных посиделок. Мейли позвали на свидание, и она согласилась. Свершилось! Ещё б она отказалась. Хотя нет, правдивее — ещё б её не позвали. Отворив в комнате всевозможные дверцы, крышки, ящички, старшая дева Фухуа поглазела глубокомысленно в шкаф. А после метнулась к настенной полке, достала оттуда лаковую коробку и умостилась за столиком, потроша закрома лент, ниток и бус. Линия губ на осиянном волненьем лице пролегала всё дальше, к ямочке щеки, ровно в которую клевала солнечная паутинка. После полудня тучи рассеялись. Шу до сих пор стояла над платьем — броским пятном, точно от крепкой целебной настойки из янмэя. Обернувшись к сестре, она постаралась улыбнуться. — Мей-Мей, — голос наигранно подскочил; такой интонацией уговаривают ребёнка отдать блестящую, но опасную вещь. Шу сделала паузу. — Ведь то, что я надену на праздник, уже предопределено. Танцовщицы выступают в орденских костюмах, а времени между танцем и началом процессии на переоблачение не хватит. Поэтому у тебя есть выбор! Я тоже взяла из дома одно своё платье, и ты можешь его надеть. Я разрешаю. — Мм… спасибо, — не прерываясь, Мейли теребила в руках моток спутанных тесёмок. — Но вся твоя одежда мне велика по длине, ты же знаешь. Чтоб не оттоптать юбку твоего «Бамбука в водной лазури», мне придётся его укорачивать. К чему такие жертвы и заморочки? У меня есть своё платье. — Оно красное? — подала голос Роу со своей кровати. — Вот именно. — сдвинула брови Шу, раскрыв истинное отношение к этому наряду. Первая госпожа Фухуа посмотрела на чжицзюй, алеющее в светлом убранстве их спальни. — Я бы не назвала его прям красным, — хмыкнула она и пожала плечами: — Насыщенный розовый. — Оно красное, — настаивала Шу. — Цвет очень спелой малины. — Красное. — Морского коралла. — Красного коралла! — В сумерках оно вообще оттеняет пурпуром! — Мейли! — шикнула вторая госпожа Фухуа. — Ты либо не понимаешь, либо притворяешься. Этот цвет… не самый уместный для ни к чему не обязывающих прогулок. Тебя могут неправильно понять, что-нибудь надумать. — По-моему, это ты себе надумываешь, — Мейли улыбнулась, заметно посмеиваясь. — Брось, Шу-Шу. Я его надену, оно мне нравится. Прошествовав к платью, старшая дева Фухуа приложила его к себе с демонстративным любованием. — Разошью цветными нитями, — провела рукой по юбке. — И оно перестанет быть таким кра-а-асным. Шу не отпускала смутная тревога, сравнимая с предчувствием беды, однако которому, на деле, пока не существовало веских оправданий. Она наблюдала, как Мейли крутится — суетится по долгожданному поводу. Сестра нравилась парням, это было естественно. Кому не приглянётся красивая девушка, которая и разговор всегда поддержит, и удачно сострит, и добрым взглядом/словом одарит. Дома, не сказать, что с регулярной надоедливостью, но и не в диковинку было найти на ученическом столе первой госпожи Фухуа цветочный горшочек. Мейли от таких подарков и ясных как солнце намерений преимущественно отшучивалась, умудряясь с некоторыми несостоявшимися поклонниками дружбу сохранить. Что-что, а дипломат она в отца. По слухам, приносимым Мей-Мей, в их окружении в Шэньгу робко ошивались господа, которые находили привлекательной и младшую деву Фухуа. Но боялись к ней подойти из-за «чересчур взрослого», строгого нрава. И за это у Шу прибавилось причин любить свой характер. Возвращаясь мыслями к сестре, вторая госпожа Фухуа вспомнила одно происшествие. Около года назад...***
Лестница на второй этаж скрипнула под торопливым узнаваемым топотом. Мейли вернулась с прогулки. Дверь зашуршала, отъехала в сторону, и в покои младшей госпожи Фухуа вторгся озвончанный смехом возглас: — Мне объявили бойкот! Шу едва не увенчала кляксой самостоятельное сочинение — литературное упражнение, которому посвятила весь час петуха! Отложила кисть. Что случилось? Кто объявил? И чему же тут радоваться? Пока в уме складывался первый вопрос, Мейли забралась под балдахин, по-хозяйски упала на подушки и рассказала всё сама. Ясный вечерний май пел в открытое окно соловьиной трелью, пахла сладко и хрупко дикая акация. За болотом кричали трёхногие жабы — двуродные духи. Для справки Двуродные духи — детища, рождённые от союза духа и животного, либо духа и человека. Такие нечаянности крайне редки, но в их результате на свет появляются исключительные виды. Наиболее известный — трёхногая жаба, дарующая долголетие и удачу в денежных делах. Не в форме легенд, а живым воплощеньем эти создания обитают мало где, в местах отдалённых. Во время брачного периода выбираются к воде, становятся малоподвижными, «ласковыми». Кто погладит трёхногую жабу, того посетят светлые мысли о приумножении здоровья и достатка. Однако, бесстыжие мучители, которые переусердствуют в ласках, полезут с поцелуями к духу — случаи бывали — или посмеют забрать жабу себе, станут посмешищем среди людей, а также навлекут на себя гнев богов. — Так вот, мы пошли гладить жаб, — под «мы» подразумевалась компания из одноклассников. Шу помнила: Мейли говорила ей и родителям о запланированной вылазке с друзьями. Традиционно жабьи свадьбы справлялись в водоёмах за виридиандовым болотом. Тропа стелилась аккурат вдоль волосистых бугров осоки, которая щекотала ноги на всём пути. А за лохмами дерновины уж ярчился, зеленел приветливо и сплошной моховый ковёр, укрывающий прожорливые топи. Завидишь меж деревьев в тумане одинокие робкие огни — отвернись и иди дальше, не оглядывайся! То приглашают ступить на вязкие земли, да искупаться в застойном плёсе мшельники. Болотные господа и госпожи игривы, воды с ними хлебнёшь. Пруд — синее зеркало — более спокойное место. Ну, как спокойное? Пожалуй, за исключением времени жабьих гуляний. — Жабами берег усеян, как звёздами — небо! Кваканье оглушительное! — закинув ногу за ногу, Мейли покачивала босой, припорошенной песком стопой. Шу отстранилась от письменного стола и развернулась к сестре, всецело отдавая внимание истории. — Мы разошлись, кто куда. Взяли себе по жабке. Сидим, гладим, перекрикиваемся шёпотом. В уши друг другу лезем, потому что иначе никак. Шумно. Краем глаза вижу, что и ко мне кто-то наклонился — парень из соседней деревни, я его знаю. Думаю, может, сказать чего хочет. Наклоняюсь в ответ, смотрю на него, а он… губы свои ко мне тянет! В драматическую паузу на острие кульминации вмешался тихий треск. Шу взглянула на свои колени и увидела переломанную надвое кисть, которую, оказывается, крутила в пальцах. — А… а ты? — выговорила она. — А я… — Мейли села и подтянулась к краю постели, выглядывая из-под балдахина. — Я так испугалась! И прикрылась руками, но у меня в руках была… — Только не говори, что жаба. Мейли посмотрела на Шу глазами, блестящими от пережитых впечатлений. И захохотала в голос! — Бедное отважное создание взяло на себя весь непредвиденный удар! В момент поцелуя она ещё… так пискнула. Обречённо! Я не сдержалась, и… и долго не могла успокоиться, — отсмеявшись, похлопала себя щекам. — Охх, я такая жестокая. «Поделом!» — сбросив обломки древка на стол, вторая госпожа Фухуа придвинулась обратно к рабочему месту. Приключившийся казус — меньшее зло. Если бы наглые поползновения достигли цели… Шу скривилась от мерзких мыслей. — А он? — Плевался, — Мейли снова разлеглась на кровати. — Потом сказал, что не хочет меня видеть. А если я кому-нибудь взболтну, не захочет и знать. — И ты первым делом побежала рассказывать мне. — А-Синь уже в курсе. Он был ближе. — Не так уж ты дорожила этим общением, — выдох облегчения Шу замаскировала под обыденное снисхождение к озорству сестры. — Я не против того, чтобы общаться, гулять. Но целоваться?.. Целовать нужно того, кто готов ждать тебя два года, поселившись рядом в горах, — отсылку к знакомству матушки и отца Шу-Шу уловила. — Того, кто заходит в комнату, а тебе на лицо сразу улыбка прыгает и в сердце теплеет. Целовать нужно того, кого хочется целовать, в конце то концов!***
…Кого хочется целовать, рассуждала Мейли тогда зрело, с опытом головастика. А ныне — так скоро — слова вспыхнули неопалимой купиной, воплотились в жизни, представ конкретным господином. Шу видела, как сестра увлекается. Едва ли остужала искрящийся сердечный пыл предостережениями, повторяя их с частотой обеденной молитвы, а иногда и раздразнивала ещё больше шутливыми замечаниями, да расспросами. Мейли действительно словно искрилась, сияла. Отрадно, разумеется. И отчего-то боязно. Тихонько скрипнув дверью, вторая госпожа Фухуа ушла на крыльцо, приобняла себя руками. Неужели кто-то вне семьи — посторонний, по сути, чужой — может нравиться настолько, чтобы хотеть соприкоснуться с ним лицами?! Губами?! Шу вздрогнула, будто от озноба. Не понимает она таких увлечений! За все свои пятнадцать ни о ком так не думала. Если перелистнуть с десяток страниц — по годку на страницу — то там, впереди Шу представляла и свадебный обряд, и вхождение в семью будущего супруга, признавая всё это благоразумным для себя — девы из влиятельной почтенной семьи. Она знала, что постарается с надлежащим уважением принять того, на кого укажет одобрительный отцовский взгляд. Родители не выдадут её за бесчестного человека. А сестра… Она тянется к любви. Мечтает о такой же неизбывной глубокой нежности, в лучах которой они родились и выросли. Но её чувства с тем господином — словно неоперившиеся птенцы, которые спешат взлететь! В груди щемило желание задержать, спрятать. Спрятать от чего? Шу не понимала тоже. Ухоженные домики стояли в золотистом мареве, точно видения. Солнце садилось, и что-то менялось неотвратимо.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!